Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2002, 3

На Старой площади

Поздние заметки

После окончания Академии общественых наук при ЦК КПСС я работал в аппарате ЦК КПСС, в Отделе культуры инструктором, заведующим сектором художественной литературы, заместителем заведующего Отделом. С началом перестройки в январе 1986 года был назначен главным редак-
тором газеты ЦК КПСС “Советская культура” (с августа 1991 года — просто “Культура”). С февраля 1996 года — на пенсии.

В те годы в Отделе культуры в разное время работали такие профессионально хорошо подготовленные, любящие литературу и искусство, независимо и либерально мыслящие сотрудники, как Игорь Черноуцан, Александр Михайлов
(Ал. Михайлов), Юрий Кузьменко, Александр Галанов, Алла Михайлова, чей опыт, знания, пытливая мысль и личные качества помогали нередко находить приемлемые выходы из затруднительных ситуаций. Из многих. Но далеко не из всех. Ибо существовала строгая партийная дисциплина и любое внутреннее несогласие с жестокими политическими оценками или прямолинейными подходами к художественному произведению подавлялись волей “сверху”. Это называлось тогда “демократическим централизмом”.

Работая в Отделе, я вел записи встреч и бесед с писателями, подробно записывал конфликтные ситуации, связанные с литературой и литературным миром. Основываясь на этих своих записях, я и предложил журналу “Вопросы литературы” два материала, связанные с именами Константина Симонова и Александра Бека.

 

КОНСТАНТИН СИМОНОВ

С Константином Симоновым я познакомился в 1962 году. Он обратился в ЦК КПСС с предложением издать на русском языке роман Эрнеста Хемингуэя “По ком звонит колокол”. Впервые опубликованный в США в 1940 году, роман получил международную славу, Нобелевскую премию, был напечатан на многих языках мира. И только в СССР этот роман не издавался.

Надо сказать, что попытки выпустить роман “По ком звонит колокол” в СССР предпринимались не раз. Но каждый раз решительное “нет” известной в свое время “Пасионарии” — руководителя компартии Испании Долорес Ибаррури — перечеркивали все благие намерения. Она жила в Москве, куда приехала после поражения республиканцев в гражданской войне в Испании в 1936—1937 годах. Многие годы она руководила испанской компартией из Москвы и занималась активной общественной деятельностью. По ее мнению, Хемингуэй исказил в романе руководящую роль компартии Испании в битве с фашизмом, оклеветал доблестных республиканских воинов, изобразив их жестокими и дезорганизованными ордами насильников и мародеров.

И вот однажды заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпов вызывает меня, инструктора Отдела, к себе в кабинет. Я вошел и увидел в кабинете Константина Симонова. Он сидел за небольшим столиком. Против него сидел Поликарпов. На столе стояла ваза с печеньем и пустые стаканы из-под чая. Видимо, разговор у них был долгий.

— Вот, Константин Михайлович, познакомьтесь, это наш новый сотрудник. Он недавно закончил Академию общественных наук при ЦК КПСС, кандидатскую диссертацию писал как раз по американской литературе. Ему мы и поручим заниматься вашим вопросом. Берите стул, присаживайтесь к нам, товарищ Беляев.

Я поздоровался с Симоновым и сел, не совсем понимая, о чем пойдет речь.

— Вы как, товарищ Беляев, относитесь к Хемингуэю? — спросил Д. Поликарпов.

— Отношусь хорошо, — ответил я.

— А о романе “По ком звонит колокол” приходилось слышать?

— Конечно. Я читал его в подлиннике и писал о нем в своей диссертации.

— И как вы о нем писали?

— Хорошо писал. Мне этот роман нравится, и я считаю его выдающимся произведением современной американской литературы.

— Вот видите, Константин Михайлович, у нас эта книга не издана, ЦК своего отношения по поводу издания этого романа на русском языке еще не сформулировал, а инструктор Отдела культуры уже определил этот роман выдаю-
щимся.

— Весь читающий мир давно так считает, — сказал Симонов. — Пора издать роман и у нас.

— Читающий мир, — проворчал Поликарпов. — А вот у нас в Москве — читательница, которая решительно с этим не согласна и выражает свое несогласие в резкой форме в письмах на имя Первого секретаря ЦК КПСС. И что же будем делать?

— Что же тут делать? — пожал плечами Симонов. — Будем уважать ее мнение. Но действовать по-большевистски: если большинство “за”, то меньшинство должно с этим согласиться.

— Э-э, Константин Михайлович, тут не арифметика, а алгебра, где не знаешь, когда икс становится больше игрека и почему. Вот и поручим товарищу Беляеву поработать вместе с товарищами из международного Отдела, попробовать нейтрализовать противное мнение этой настырной читательницы, убедить ее, что никакого ущерба героическим испанским товарищам не нанесет издание на русском языке романа Хемингуэя.

С Долорес Ибаррури встречались и беседовали работники международного Отдела. Удалось ли им убедить Пасионарию в бессмысленности ее протестов против издания романа на русском языке, или были найдены какие-то иные весомые аргументы, но в один прекрасный день международники позвонили и сказали, что Ибаррури хоть и остается при своем мнении, но возражать против издания романа Хемингуэя “По ком звонит колокол” в собрании сочинений писателя не будет. Готовьте записку соответствующую, наше руководство ее подпишет.

В четырехтомном собрании сочинений Э. Хемингуэя этот роман был напечатан в третьем томе, целиком посвященном произведениям, написанным на материале гражданской войны в Испании, участником и свидетелем которой был Эрнест Хемингуэй. Предисловие к тому написал Константин Симонов.

Вторая встреча с К. Симоновым у меня состоялась в октябре 1966 года. В мае этого года я был утвержден секретариатом ЦК КПСС в должности заведующего сектором художественной литературы Отдела культуры ЦК КПСС, а в сентябре в ЦК поступила докладная записка Главлита СССР по поводу набранной в сентябрьской книжке “Нового мира” первой части фронтовых записок К. Симонова под названием “Сто суток войны. Памяти погибших в сорок первом”.

Это были дневники писателя с современными комментариями автора к ним. Вот эти-то комментарии писателя, его стремление “докопаться” до истинных причин наших тяжелых поражений в первый год Великой Отечественной войны, его попытки оценить роль Сталина в разгроме и уничтожении командных кадров Красной Армии перед самой войной, оценить значение и характер Советско-германского пакта о ненападении 1939 года и т.п. крайне встревожили Главлит СССР, и он тут же доносит в ЦК КПСС:

“Редакция журнала “Новый мир” подготовила для опубликования в сентябрьском номере журнала первую часть записок К. Симонова “Сто суток войны. Памяти погибших в сорок первом” и комментарии автора к ним. Особенностью этой публикации является то, что текст фронтовых записок, отражающих взгляды автора, сложившиеся у него к началу 1942 года, как правило, печатается без изменений. Нынешние взгляды писателя на события того времени, переоценка фактов, действий и решений военачальников и военных организаций даны в авторских комментариях, которые по своему объему превышают текст записок.

В результате такого приема ставится под сомнение и опровергается то, что было написано самим же Симоновым в ходе боев, под влиянием непосредственных впечатлений и живых наблюдений.

Записки посвящены описанию боевых действий в первые месяцы войны, переживаний и сомнений участников событий, связанных с отступлением нашей армии. Однако следует отметить, что если в записках ход событий характеризуется как цепь серьезных военных неудач, то в комментариях эти же факты преподносятся как принявший катастрофические размеры развал фронта, явившийся следствием абсолютной неподготовленности нашей армии к войне.

В своих комментариях К. Симонов, сосредотачивая внимание на трагическом, как бы снимает вопрос о героизме солдат и командиров. Он подчеркивает, что корреспондентские записки того времени отражают лишь поверхностное восприятие фактов, их неверное толкование, основанное на незнании истинных виновников военных бедствий, постигших страну.

В комментариях предвоенная внешняя политика нашего государства и военная доктрина Сталина изображается как ошибочная. Война и потери советского народа в ней, причины наших военных неудач и сам факт нападения фашистской Германии на СССР рассматриваются К. Симоновым как следствие репрессий 1937—1938 гг., предпринятых И. Сталиным для утверждения личной власти. Автор без указания источников приводит данные о том, что в течение двух лет были репрессированы “все командующие округами и все члены военных советов округов, все командиры корпусов, большинство командиров дивизий и бригад, половина командиров и треть комиссаров полков” (стр. 62). Он утверждает, что по существу это был переворот, приведший к полной дезорганизации армии. Он пишет, что в те годы Сталин принял “сознательное решение ликвидировать исторически сложившуюся и не им выпестованную верхушку армии и заменить новыми кадрами, выдвижение которых будет всецело делом его рук”.

Основываясь на личных впечатлениях, К. Симонов пересматривает значение и истинный характер Советско-германского пакта о ненападении 1939 г., считая, что заключение этого договора якобы отбросило нашу страну назад, заставило отказаться от социалистических принципов нашей внешней политики, поставило СССР как государство в один ряд с фашистской Германией. Так, на стр. 65 он утверждает, что “...этим пактом почти на два года у всех нас было отнято что-то необыкновенно важное, что составляло нашу драгоценную особенность и связывалось с такими понятиями, как “первая страна социализма”, “родина всех трудящихся”. С его заключением в нашу политику почти на двухлетний период вошло нечто принципиально отличное от всего, что было раньше. Вошло нечто такое, что вдруг сделало нашу политику обычной государственной политикой, что уже не позволяло нам с прежней силой гордости и самоутверждения говорить о нашей стране как родине всех трудящихся”.

Строя “психологические догадки”, К. Симонов приходит к выводу, что страна была поставлена на грань катастрофы из-за того, что “у Сталина в то время был легкий психологический момент признания Гитлера как личности” (стр. 69).

В комментариях также пересматривается проблема внезапности нападения фашистской Германии на СССР. Говоря о злоупотреблениях власти и ответственности Сталина за войну и ее жертвы, К. Симонов в то же время поднимает вопрос об ответственности “общества, когда оно по ходу своей истории вручает слишком обширную власть в руки одного человека” (стр. 70). Он считает, что настало время, когда должны “стать известными все факты и документы, связанные с деятельностью Сталина... Причем всякая избирательность фактов и документов в ту или иную сторону одинаково недопустима”, (стр. 88). При написании комментариев К. Симонов использовал большое количество документов из военных архивов, разрешение на публикование которых редакцией журнала не представлено.

Прошу поручить Отделу культуры ЦК КПСС рассмотреть вопрос о целесообразности публикации фронтовых записок К.  Симонова и комментариев к ним в подготовленном журнальном виде.

Верстка записок К. Симонова прилагается.

И.О. начальника Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР А. Охотников. 21 сентября 1966 года”.

Узнав о том, что Главлит снял свое ранее данное разрешение на печатание его военных дневников в журнале “Новый мир”, К. Симонов 6 октября 1966 года пришел в Отдел культуры ЦК КПСС. Он был взволнован и сильно обеспокоен. “Я не могу понять, — говорил он, — что происходит? Каждая строчка в моих записках “Сто суток войны” подкреплена документом. Я провел многие недели в военных архивах, в моих записках нет никакой отсебятины. Всего более семисот документов я использую. И в них еще далеко не вся правда о причинах нашего поражения в первый год войны. И о Сталине я пишу там в уважительном тоне, но вину с него не снимаю за то, что армия наша, общество в целом оказались неготовыми к войне.

Мне говорят, что, мол, в Грузии обидятся на меня. Я спорил с грузинскими писателями, говорил им, что именно они, а не мы, русские писатели, должны сказать о преступлениях Сталина. Ведь он же уничтожил в Грузии весь цвет грузинской интеллигенции. Отвечают, да, уничтожил, но вроде как бы и простили уже за это. А я говорю им: сначала напишите, скажите все, а потом ваше дело, можете прощать. Что же XX и ХХII съездов КПСС не было, что ли? Их тоже надо забыть и не вспоминать?

Кивают на Главпур. Он, мол, решительно против. Но там же неквалифицированные люди литературой занимаются. Толкуют ее вкривь и вкось. Нет у них широты взгляда и идейной убежденности. Вроде не было позора сорок первого года. Как же так? Говорят, надо на героике воспитывать патриотизм. А я говорю: Родину надо любить и когда она в героическом ореоле, но и тогда надо ее тоже любить, когда она оказалась в униженном виде по вине своих руководителей. Правду нельзя скрывать, она все равно выйдет наружу рано или поздно. Мне говорят, что никто и не скрывает. Партия, ее лидеры во весь голос сказали на XX и XXII съездах об ответственности Сталина и его окружения за многие тяжкие страницы нашей советской истории. Да, отвечаю я, многие заговорили, но еще больше тех, кто сейчас старается этот разговор заглушить, сдать в архив. Поговорили, мол, и хватит. Надо вперед идти, а с повернутой назад головой далеко не уйдешь, если мы будем запрещать говорить правду о нашей истории, если мы будем бояться говорить о преступлениях Сталина и других наших руководителей, то мы тоже недалеко уйдем. И все может опять повториться...”

В этом разговоре К. Симонов высказал серьезную тревогу, поселившуюся в душах многих писателей, которые искренне поверили в решения XX и ХХII съездов КПСС, в то, что партия открыто стала на путь осуждения ошибок и преступлений в недавней нашей истории. И вдруг опять: об этом не говори, это не печатай, то не слушай, туда не ходи, на это не смотри...

Многие не понимали и не воспринимали непоследовательность линии партии, странные зигзаги ее политики, необъяснимые шарахания в оценках прошлого от огульного охаивания и проклинания до истерических трибунных рыданий: “Мы Сталина в обиду не дадим! Никому не позволим! Наш героический путь... Наши всемирно-исторические победы!..”

В душах людей рождались скепсис, неверие и недоверие к словам и лозунгам наших руководителей. Слишком очевиден был разрыв между словом и делом нашей “руководящей и направляющей” силы общества.

Писатели чувствовали эту разницу острее других. Но их попытки говорить об этом пресекались цензурой. Она бдила денно и нощно и не пропускала в печать ничего, что могло бы нарушить благостную самоуспокоенность вождей партии и государства. Потому-то цензура и застопорила публикацию записок К. Симонова “Сто суток войны” в “Новом мире”.

Вслед за визитом К. Симонова в Отдел культуры поступило письмо главного редактора журнала “Новый мир” А. Твардовского. Он писал: “Довожу до сведения ЦК, что распоряжением органов Главлита задержан и приостановлен в производстве почти полностью уже отпечатанный № 10 (октябрьский) журнала “Новый мир”. Поводом для этого явилась работа К. Симонова “Сто суток войны”, в свое время, после выполнения всех требований к редакции и автору, визированная цензурой.

Распоряжение сделано, по словам товарища Романова, будто бы в соответствии с тем, что говорилось на совещании-семинаре по идеологическим вопросам.

Редакция же решительно не усматривает в записках “Сто суток войны” К.Симонова оснований для такого внезапного распоряжения Главлита, отменяющего его ранее данное разрешение на опубликование этой работы. Все это, помимо значительного материального ущерба, влечет за собой еще более значительный моральный ущерб, если учесть, какое нежелательное впечатление вообще производит эта акция в канун съезда писателей.

Жду указаний по этому чрезвычайному вопросу.

Главный редактор журнала “Новый мир” А. Твардовский. 31 октября 1966 года”.

 

Действительно, совещания-семинары в ЦК КПСС, о которых вспоминает в письме А. Твардовский, в те времена проходили, и не единожды. На совещании руководителей партийных, научных учреждений и издательств в мае 1965 года многие ораторы требовали “вступиться за годы культа личности”, обличали литературу, которая “вся проникнута духом нигилизма” (“книги о Великой Отечественной войне не воспитывают героизма и патриотизма, писатели не показывают источники наших побед”)...

Еще более резко высказывались секретари ЦК компартий республик на совещании-семинаре в ЦК КПСС, проходившем чуть позже. Секретарь ЦК КП Украины Скаба с негодованием говорил о докладе Хрущева с разоблачением культа личности на XX съезде партии: “Со Сталиным сильно перегнули палку в критике. В результате мы десять лет работали против себя на идейном фронте, подрывая доверие к себе. Отсюда — нигилизм, фрондерство молодежи. В сети партпроса мы не марксизм-ленинизм изучали, а субъективистские взгляды Хру-
щева”.

Вслед за ним секретарь ЦК КП Грузии Стуруа поставил точки над “и”: “Издержки, допущенные в критике личности Сталина, — это не просто издержки, это подрыв самих наших основ. В литературе писатели всячески стремятся принизить позитивное, положительное в деятельности Сталина, изображают его злодеем и монстром. Зачем это делается?!! В этой связи должен сказать, что сегодня линия журнала “Новый мир” — это линия тех, кто недоволен политикой партии. На страницах журнала виден оскал врага”.

В том же духе говорили и другие участники семинара.

Это совещание-семинар секретарей ЦК КП республик страны оказало заметное влияние на торможение процессов десталинизации КПСС и советского общества. Руководство ЦК КПСС ужесточило требования к цензуре. Письмо А. Твардовского как раз об этом и свидетельствует.

На таком вот жестко-идеологическом фоне, когда актив партии, ее партийные лидеры на местах и в центре во весь голос требовали прекратить критику Сталина, прекратить печатать и показывать преступления сталинского режима против народа, говорить о лагерях, о массовых незаконных расстрелах невинных людей, о жертвах коллективизации, о неготовности к войне и т.п. Видимо, были даны строгие идеологические установки руководства ЦК КПСС. Только этим можно объяснить столь непоследовательное поведение Главлита: сначала подписали разрешение на печатание записок К. Симонова “Сто дней войны”, а позже, когда номер журнала “Новый мир” уже был практически отпечатан, вдруг отменили свое прежнее разрешение и запретили выпускать номер в свет.

А всего год назад — летом 1965 года — Военное издательство Министерства обороны СССР выпустило в свет объемистую книгу. Она называлась “Великая Отечественная война Советского Союза 1941—1945 гг. Краткая история”. В состав редакционной комиссии, выпускавшей эту книгу, входили академики П.Н. Поспелов (директор ИМЛ), Л. Ф. Ильичев (секретарь ЦК КПСС), И. И. Минц, маршалы Советского Союза И.  Х. Баграмян, А. Н. Гречко (1-й зам. министра обороны СССР), генерал армии А. А. Епишев (начальник Главпура СА и ВМФ СССР) и многие другие видные военачальники, полит- и партработники, военные историки...

И у цензуры никаких вопросов не возникло, когда она подписывала выпуск в свет книги, в которой, к примеру, можно было спокойно прочитать на страницах 39—40: “В 1937—1938 гг., а также и в последующее время в результате необоснованных массовых репрессий погиб цвет командного и политического состава Красной Армии... были осуждены и уничтожены три маршала Советского Союза (из пяти, имевшихся в то время) — М. Н. Тухачевский, В. К. Блюхер,
А. И. Егоров; погибли все командующие войсками военных округов... а также возглавлявшие флот В. М. Орлов, М.  В.  Викторов; погибли крупные организаторы партийно-политической работы в армии... Из армии были устранены все командиры корпусов, почти все командиры дивизий, командиры бригад, около половины командиров полков... Всего в 1937—1938 гг. репрессиям подверглась одна пятая часть офицерских кадров... Красная Армия осталась без закаленных в огне гражданской войны опытных командиров и политработников, многие из которых имели высшее военное или политическое образование... Массовые репрессии, создав тяжелую атмосферу недоверия, отрицательно влияли на моральные и боевые качества военных кадров. Они явились одной из важнейших причин неудач Красной Армии в начале Великой Отечественной войны”.

Через год та же цензура вменяет К. Симонову в вину, что он “без указания источников приводит данные о том, что в течение двух лет были репрессированы “все командующие округами и все члены военных советов округов, все командиры корпусов...””, и далее смотри по тексту вышеприведенной “Краткой истории”.

Источники были хорошо известны цензуре и Главпуру — военные архивы Министерства обороны СССР. И К. Симонов, и авторы “Краткой истории” получали эти данные из одного источника. Но изменилось высшее руководство партии, Хрущев был отправлен в отставку, и теперь, через год, оказалось, что черпать из этого источника было нельзя, говорить о необоснованных массовых репрессиях было нельзя. Вообще, подобного в нашей истории как бы и не было.

Особый гнев эти записки К. Симонова вызвали у главпуровских генералов. Начальник Главного политического управления Советской Армии и Флота генерал Епишев обвинил писателя во всех смертных грехах и направил в ЦК КПСС письмо, написанное в самых несдержанных выражениях. В нем говорилось: “Главное политическое управление СА и ВМФ ознакомилось с записками Константина Симонова “Сто суток войны” и комментариями к ним. Изучив текст книги К. Симонова, нам представляется, что она в ложном свете отражает многие стороны советской действительности первых дней войны.

Автор взял на себя задачу безапелляционно судить о предвоенных годах и боевых действиях наших войск в июне—сентябре 1941 года, но допускает при этом неправильные политические обобщения и выводы в оценке происходивших событий.

Вместо объективного раскрытия событий начального периода Великой Отечественной войны, наполненного героизмом и самоотверженностью советских людей, автор сгущает мрачные краски, показывает лишь одни наши промахи и неудачи, критикует всё и вся.

В книге с какой-то раздраженностью, недостойной советского писателя, описываются предвоенные годы и первые месяцы беспримерной борьбы нашего народа против немецко-фашистских захватчиков. Автор в ряде случаев подвергает критике внутреннюю и внешнюю политику Советского государства, обрушивается на нашу пропаганду, литературу, печать.

К. Симонов многократно, с разных сторон стремится показать, что наша страна якобы совершенно не была подготовлена к отпору агрессора. Он предает забвению ту гигантскую работу, которую провели наша партия, народ с тем, чтобы осуществить в тридцатых годах индустриализацию страны и на ее основе перевооружить Советскую Армию и Флот. Забывать об этом и сгущать краски вокруг неподготовленности армии и флота к началу Великой Отечественной войны — значит проявлять необъективность, бросать тень на Коммунистическую партию, советский народ и вооруженные силы.

На протяжении всей книги у автора не нашлось ни одного доброго слова в адрес нашей партии, ее огромной плодотворной деятельности в канун войны и в описываемый автором период военных действий.

Вместо впечатляющего отображения беспримерного подвига советских воинов Симонов рисует в записках безысходные картины паники, неразберихи и беспорядка, царившие якобы на фронте везде и повсюду.

<...> Новая книга К. Симонова является глубоко ошибочной, недостойной советского писателя. Она может нанести серьезный вред патриотическому воспитанию нашей молодежи, искаженно показывая бессмертный подвиг нашего народа во имя защиты завоеваний Октября, счастья грядущих поколений.

Если бы с такой недоброжелательностью и озлобленностью говорил о нашем обществе какой-нибудь буржуазный трубадур, тогда было бы понятно. Но слышать подобное от советского писателя — недопустимо! <...>

Опубликование книги К. Симонова “Сто суток войны” может нанести серьезный ущерб авторитету нашей страны, т.к. буржуазная пропаганда постарается использовать эту книгу в своих целях. Учитывая порочность записок Константина Симонова “Сто суток войны” и тот вред, который они могут принести, Главное политическое управление Советской Армии и ВМФ считает, что издавать их нецелесообразно.

Вместе с тем мы не можем не высказать удивления по поводу позиции, занятой редакцией журнала “Новый мир”. Несмотря на тенденциозность и ошибочность записок К. Симонова, она приняла их к печати и упорно настаивает на их опубликовании. Видимо, руководство редакции не хочет учитывать той критики, которая неоднократно высказывалась нашей общественностью в адрес журнала, и не желает принимать мер для устранения серьезных идейных ошибок в его содержании.

А. Епишев

19 ноября 1966 года”.

 

Не случайно и то, что руководство Отделов пропаганды и культуры весьма быстро отреагировали на записку Епишева и буквально через пять дней уже доложили “наверх” о том, что Отделы ЦК “не видят оснований для пересмотра решения Главлита по поводу публикации работы К. Симонова “Сто дней войны”. Редакции журнала “Новый мир” (Дементьеву — зам. главного редактора) об этом сообщено. С К. Симоновым в ЦК КПСС проведена беседа. Зам. зав. Отделом пропаганды ЦК КПСС Т. Куприков. Зам. зав. Отделом культуры ЦК КПСС Ю. Мелентьев.

24 ноября 1966 года”1.

Кто проводил в ЦК КПСС беседу с К. Симоновым, я и до сих пор не знаю.

К. Симонов был уверен в своей правоте. Ни доводы цензуры, ни зубодробительная критика генералов из Главпура его ни в чем не разубедили. Он в тот момент был уверен, что его правду о сорок первом годе не пропустят в печать. Как раз в 1966 году Л. Брежневу присвоили звание Героя Советского Союза, а позже он получил и орден “Победа”, и звание Маршала Советского Союза. В звании генерала армии ходил начальник Главпура А. Епишев, позже и ему дадут Звезду Героя Советского Союза. Шла активная реабилитация сталинского правления, и симоновские комментарии к военным дневникам 1941 года никак не вписывались в эту реабилитацию.

К. Симонов был вынужден отложить в сторону свои дневники. Он понимал, что актуальность его дневников 1941 года и современного комментария к ним не потеряется со временем. Он не смирился, и уже в следующем, 1967 году на Четвертом съезде писателей СССР Симонов говорил с трибуны съезда под аплодисменты зала: “Надо исправить положение, при котором само возвращение писателя к тем или иным трудным страницам нашей истории, военным и невоенным, если не вслух, то молчаливо, если не навсегда, то на время признается запретным”. И на следующем съезде писателей СССР в 1971 году Симонов вновь подчеркнул, говоря об истории: “Нельзя выковыривать из нее только изюминки, как пятилетний ребенок из булки”.

Все эти годы он ведет напряженную творческую деятельность: завершает трилогию “Живые и мертвые”, участвует в создании сценария документального кинофильма “Если дорог тебе твой дом”, записывает на пленку рассказы кавалеров всех трех степеней ордена “Слава”, беседы с маршалом
Г. Жуковым и другими военачальниками, готовит документальный телесериал “Солдатские мемуары”. И никогда не оглядывается на критику своих взглядов и оценок.

В апреле 1971 года радио “Немецкая волна” донесло до советских радиослушателей интервью К. Симонова, напечатанное в газете “Ди Вельт”. Ему были заданы два вопроса: о цензуре в СССР и о Солженицыне, которого не так давно исключили из Союза писателей РСФСР.

К. Симонов отвечал прямо и честно, не пытаясь сгладить свои ответы. “Да, цензура в СССР существует. Но она должна выполнять свои прямые функции — оберегать государственную и военную тайны в печати, она не должна заниматься политическим контролем над умами писателей. Она запретила печатать мою работу о войне. Ее требования для меня неприемлемы. Я не собираюсь их выполнять...”

“О Солженицыне. Он талантливый писатель. Исключение его из Союза писателей России не лучшая мера воспитания. Новый его роман “Раковый корпус” безусловно заслуживает публикации в СССР...”

Были и другие заявления и выступления К. Симонова, не всегда совпадающие с официальной точкой зрения. Он оберегал независимость своего мнения по принципиальным проблемам жизни, не позволял втягивать себя в мелкие политические игры разных групп и группочек.

И все эти годы К. Симонов искал возможностей опубликовать свои военные дневники. И кажется, нашел. В мае 1974 года он приехал ко мне в Отдел культуры ЦК КПСС и сказал, что сейчас он готовит к печати в журнале “Дружба народов” свои военные дневники 1942—1944 годов под общим названием “Разные дни войны”. А в конце года он хотел бы напечатать в том же журнале и то, что раньше называлось “Сто дней войны”. Они задержаны цензурой и до сих пор лежат, хотя ничего политически предосудительного в них не было и нет. Все факты подкреплены документами военных архивов. “Когда Л. Брежнев в 1965 году пригласил меня с собой в поездку в Волгоград на 20-летие Победы, — рассказывал Симонов, — я в дороге говорил ему о том, что заканчиваю работу над фронтовыми записками “Сто дней войны” со своими современными комментариями. И подробно объяснял ему суть моих комментариев”. И мне показалось, он сочувственно отнесся к моему рассказу и даже пожелал успеха. Но на мое письмо о том, что эти записки задержаны цензурой, он не отвечает уже много лет. Что делать? Может, мне стоит написать новую записку в ЦК КПСС, рассказать о проделанной мной работе? Я многие замечания учел, не все, конечно, но разумные замечания учел. Я готов и дальше работать над совершенствованием записок, если будут даваться умные советы. Я не хочу и не могу ходить в “запрещенных” писателях. Я писатель советский и им и остаюсь. Попрошу снять запрет на печатание.

Я спросил его:

— Константин Михайлович, а разве было решение ЦК КПСС о запрещении печатать ваши “Сто дней войны”?

— Да нет, вроде не было никаких решений.

— Тогда о чем же вы будете писать Брежневу? Скажут, а никто вас в ЦК и не запрещал, и никаких решений не было. Так что решайте в обычном порядке, то есть опять через Главлит и Главпур. А там сидят все те же П. К. Романов и А.  А. Епишев. И чего же вы от них добьетесь? По-моему, Брежнев не ответил вам потому, что находится под давлением и со стороны кондовых идеологов, и со стороны генералитета Минобороны и Главпура, для которых ваши дневники как кость в горле. На Брежнева давят, и он не знает, что вам ответить. А Епишев, Романов и два Отдела ЦК уже ответили вам восемь лет назад. По-моему, эту проблему надо решать без лишних официальных записок и писем. Ведь напиши вы записку в ЦК, ее тут же обязательно пошлют на заключение в Главпур, коль скоро речь идет о войне. И вполне может так случиться, что вы в конце концов получите решение ЦК КПСС, но вряд ли оно будет в вашу пользу. И тогда уже вам не останется никакого пространства для маневра со “Ста днями...”. Тут, мне кажется, надо действовать не официально, а, так сказать, приватно. Почему бы вам не написать нечто вроде “Памятки”, в которой на одной-двух (максимум!) страничках изложить суть вопроса, подчеркнуть, что вы много работали над улучшением своих записок, учли многие разумные замечания редакции журнала, Главлита, Главпура, от чего-то отказались сами (не время, мол) и, в сущности, написали новую редакцию вещи, и что вы не видите теперь причин для того, чтобы не печатать ваши “Сто дней...”. Эту “Памятку” вы лично передадите из рук в руки секретарю ЦК Демичеву, да поподробнее расскажите ему о своих переживаниях, о том, что для вас невыносимо бремя “запрещенного” писателя. Вы всю свою жизнь связали с Советской Армией, многое написали о ней и еще напишете.

— Но ведь не от Демичева же зависит решение вопроса!

— Как знать? А вдруг Демичев пожелает познакомить Брежнева с вашей “Памяткой”, расскажет ему о ваших переживаниях и готовности дальше работать во славу Родины и советских вооруженных сил?

Симонов посидел, попыхтел трубкой и сказал:

— В этом что-то есть, я, пожалуй, попробую сделать именно так. Чем черт не шутит?

Он оживился, несколько раз повторил “Чем черт не шутит?”, интересно стал рассказывать о своих фронтовых поездках от Баренцева до Черного моря, о беседах с Г. Жуковым, Гречко, Москаленко и другими военачальниками...

“Памятка”, врученная К. Симоновым из рук в руки
П. Демичеву, помогла разрешить конфликт между писателем и ЦК КПСС. По поручению П. Демичева я позвонил в Главлит и передал указание высшего руководства ЦК КПСС не препятствовать печатанию переработанных военных записок К. Симонова.

Военные дневники К. Симонова были опубликованы в журнале “Дружба народов” и вышли отдельными книгами в издательстве “Молодая гвардия”: сначала, в 1975 году, однотомник “Разные дни войны” (дневник писателя, 1942—1944  гг.), а в 1977 году — двухтомник “Разные дни войны”, первый том которого целиком составили записки К. Симонова за июнь—декабрь 1941 года. Те самые, которые были “зарезаны” Главлитом и Главпуром в 1966 году.

Первую книгу в 1975 году К. Симонов подарил мне с надписью: “Дорогой Альберт Андреевич! Настоящее добро помню навсегда. Именно с этой надписью и хочу подарить Вам именно эту книгу. Ваш Константин Симонов”.

А в 1977 году К. Симонов подарил мне и двухтомник с надписью: “Дорогой Альберт Андреевич! Все помню и за все благодарю. Ваш Константин Симонов”.

Я храню подаренные писателем книги. Для меня эти надписи дорогого стоят.

Конечно, К. Симонов был сыном своего времени и не мог не учитывать общего настроения партийного актива, генералитета, многих ветеранов Великой Отечественной войны, и некоторые свои первоначальные обобщающие и жесткие формулировки он или убрал совсем, как, скажем, свою оценку германо-советского договора 1939 года, или сохранил в более общем виде, уйдя от конкретики. Так, к примеру, в 1966 году Главлит вменял в вину К.Симонову то, что, рассуждая о репрессиях в армии в 1937—1938 годах, автор приводит данные о том, что в течение двух лет были репрессированы “все командующие округами и все члены военных советов округов, все командиры корпусов, большинство командиров дивизий и бригад, половина командиров и треть комиссаров полков”.

Теперь К. Симонов выражает эту мысль по-иному: “Когда в 1937—1938 годах было изъято из армии подавляющее большинство высшего командного состава и половина старшего командного состава, за этим неизбежно последовало характерное для тех лет массовое перепрыгивание через одну, две, а то и три ступени военной лестницы. Нелепо было бы ставить это в вину людям, которых так стремительно повышали. Это было не их виной, а их бедой”.

К. Симонов подкрепляет свою мысль ссылкой на мемуары известного советского военачальника генерала П. И. Батова. Тот, давая характеристику члену военного совета 22-й армии, в которой сам Батов был заместителем командующего, писал: “...ему, как и многим товарищам, испытавшим чрезвычайное выдвижение в конце тридцатых годов, было туговато... На Хасане он был комиссаром полка. Теперь — член военного совета армии, действующей на правах фронта.

С командующим у него не было взаимопонимания. Не будучи в состоянии поправить командарма в главном, Николаев, исправляя частности, уезжал в полки, в родную для него стихию боя”.

Приведя эту характеристику Батова, Симонов анализирует послужной список Николаева и приходит к выводу: “Человек, бывший еще 2 декабря 1937 года... старшим политруком по званию, ровно через четырнадцать месяцев после этого был уже корпусным комиссаром и членом военного совета округа.

Что сказать об этом?

Даже самый преданный делу и бесстрашный человек не может силою одних приказов превратиться за год или за два из старшего политрука в корпусного комиссара, как это было с Николаевым, или из старшего лейтенанта стать зам. Наркома обороны и командующим военно-воздушными силами, как это было, скажем, с храбрейшим летчиком Рычаговым...”

И в третий раз возвращается К. Симонов к 1937 году, когда рассказывает о командире 109-го тяжелого артиллерийского полка на полуострове Рыбачий: “...Рыклис, которому к началу войны было 36 лет, девятнадцать из них уже успел прослужить в артиллерии, за вычетом тех двух лет, на которые он выбывал из армии при обстоятельствах, которые мы кратко именуем сейчас периодом необоснованных репрессий”.

Опубликование фронтовых дневников 1941 года К. Симоновым и в переработанном виде снова вызвало недовольство Главлита и Главпура. Они в открытую выражали это свое недовольство в разговорах, но против мнения руководства ЦК они протестовать не рискнули. Они поняли, что в этот раз К.  Симонов их “обошел”.

1974 год был для К. Симонова счастливым годом. Удалось разрешить затянувшийся на годы конфликт с печатанием своих фронтовых дневников. За роман “Живые и мертвые” писателю была присуждена Ленинская премия по литературе. В связи с сорокалетием со дня образования Союза писателей СССР и “за большие заслуги в развитии советской литературы, активную общественную деятельность” Константину Симонову было присвоено звание Героя социалистического труда. Болезнь серьезно подтачивала его силы, но он вел себя, как будто ничего не замечая, активно разъезжал по миру и по своей стране, участвовал в работе секретариата Союза писателей СССР, членом которого он избирался многие годы, выпускал свои книги, участвовал в различных писательских встречах. В одной такой международной встрече в Болгарии (в Софии) посчастливилось участвовать и мне вместе
с К. Симоновым и другими видными советскими писате-
лями.

“Мир — надежда планеты” — под таким лозунгом проходила эта встреча. После одного заседания, закончившегося поздним вечером, ко мне подошел К. Симонов и предложил подняться на верхний этаж гостиницы, где был расположен бар. Мы поднялись, устроились вдвоем за маленьким столиком у окна, взяли по бокалу виски и чаю. И засиделись там до поздней ночи. Говорил больше К. Симонов. Видимо, ему хотелось и надо было выговориться.

— Вы мне помогли в одном важном деле: с моими записками о войне, — говорил он. — И это я помню. Для меня было важно увидеть, что вы искренне старались помочь мне выйти из того затруднительного положения с моими комментариями к фронтовым дневникам.

— Я благодарен вам за тот откровенный разговор. Не посетуйте, но я подробно пересказал его П. Н. Демичеву, потому что знал, что он также был озабочен ситуацией, складывавшейся вокруг ваших записок и вашего имени, и искал подходящие пути, чтобы разрядить ее и помочь вам, — ответил я.

Симонов кивнул: — Я понял это, когда разговаривал с Демичевым. Скажу вам прямо, я на это рассчитывал. Я понимал, конечно, что ни вы, ни Демичев не в состоянии поменять тот политический климат в стране, который сложился после снятия Хрущева с поста лидера партии. Недалекие люди хотят опять сделать страну безголосой — нельзя критиковать преступления Сталина, нельзя говорить о 37-м годе и о лагерях, о катастрофе военной в 1941 году и о вине в этом Сталина, о многом нельзя говорить. Цензура сейчас, по сути, стала выше ЦК KПCC. Она решает, что вредно, что полезно, а вам в ЦК приходится ее переубеждать. И не всегда это получается. В аппарате ЦК тоже разные люди сидят и по-разному думают.

Во многом я разделял взгляды К. Симонова, в чем-то были и различия. Но не в этом дело, а в той доверительности, с которой шел разговор. В конце, когда мы уже поднялись уходить из бара, К. Симонов предложил обменяться трубками (я в те годы курил трубку, а Симонов курил ее, по-моему, всегда). Симоновская трубка хранится у меня как память об этом замечательном человеке и писателе.

Когда готовилось собрание сочинений К. Симонова в Гослитиздате, он пришел ко мне. Он рассказал о составе томов: первый том уже готов и выйдет в 1978 году. Но нужен еще один том. Председатель Госкомиздата Б. И. Стукалин обещал сделать это. Если возникнут осложнения — прошу помочь... Я тут же позвонил Б. И. Стукалину, и он заверил меня, что вопрос уже решен и собрание сочинений выходит в десяти томах. “Так что скажи Симонову, пусть он не сомневается, все уже сделано”.

10-й том вышел в 1984 году, а в 1985 и в 1987 годах соответственно вышли еще дополнительные 11-й (очерки и публицистика) и 12-й том (письма с 1943 по 1979 год). Эти дополнительные тома подготовил старый друг К. Симонова Лазарь Лазарев.

В 1978 году Союз писателей назначил К. Симонова председателем комиссии по подготовке к 100-летию со дня рождения поэта Александра Блока. К. Симонов обратился ко мне. Речь шла о том, чтобы найти возможность открыть в Ленинграде Музей-квартиру А. Блока. Она сохранилась, надо только переселить из нескольких соседних квартир жиль-
цов.

Договорились, что К. Симонов, как председатель комиссии, напишет письмо члену Политбюро ЦК КПСС, первому секретарю Ленинградского обкома ЦК КПСС Г. В. Романову с просьбой помочь решить этот вопрос.

Спустя несколько дней я получил от К. Симонова записку из больницы. К записке была приложена копия посланного им в Ленинград письма. Я позвонил в больницу, пообещал К.Симонову контролировать это дело и помогать созданию Музея-квартиры А. Блока в Ленинграде. С трудностями, с проволочками, но эту проблему удалось решить и в ноябре 1980 года музей был открыт. Увы, Симонов не дожил до этого дня.

ИСТОРИЯ С “НОВЫМ НАЗНАЧЕНИЕМ”

Александр Бек, автор знаменитого “Волоколамского шоссе”, в октябре 1964 года сдал в журнал “Новый мир” рукопись романа, впоследствии озаглавленного “Новое назначение”. Роман был прочитан в редакции, принят, и автору обещали опубликовать роман в первом номере журнала наступающего 1965 года.

Роман был опубликован лишь через двадцать два года, и не в “Новом мире”, а в “Знамени” (1986, № 10—11).

Что же случилось? Что помешало печатанию романа в первом номере журнала “Новый мир” в 1965 году? Редколлегия журнала приняла и одобрила роман, не было особых претензий к роману и у Главлита. И руководство Союза писателей по-доброму поддержало автора, высоко оценив его произведение.

Словом, ничто не предвещало сложной судьбы романа. Обрадованный автор какой-то фрагмент опубликовал в газете, давал читать рукопись своим друзьям. Ох, уж эти “друзья” писателей... Кто-то дал прочитать рукопись романа “Новое назначение” вдове И. Ф. Тевосяна, который и послужил прообразом героя романа Онисимова.

И тут все и началось! Вдова — Ольга Александровна Хвалебнова, старая партийка, немедленно написала гневный протест в редакцию “Нового мира” и потребовала запретить печатание романа, так как в нем выведен “в искаженном и недостойном виде” ее покойный муж, ведавший до войны, во время войны и после войны черной металлургией (он был наркомом). Хвалебнова подняла на ноги всех, она написала письмо министру черной металлургии, его заместителям, крупным хозяйственникам-металлургам, ученым, предсовмина Косыгину, члену Политбюро ЦК КПСС А. П. Кириленко, ведавшему вопросами развития этой отрасли промышленности, она написала и руководителю КПСС Л. И. Брежневу...

Вслед за вдовой с письмами протеста выступила группа руководящих чинов Минчермета, резко обвиняя А. Бека в “клевете” на Тевосяна, в “очернительстве” всех работников черной металлургии и во многих других грехах, вплоть до подрыва устоев советской власти. Эти письма были разосланы по многим руководящим инстанциям государства и, в том числе, в редакцию “Нового мира”.

Получив эти письма, первый заместитель главного редактора “Нового мира” А. Г. Дементьев пригласил автора романа и сообщил ему о возникшем конфликте. Редакция вынуждена отодвинуть сроки публикации и просит А. Бека пора-
ботать над текстом и по возможности увести образ литера-
турного героя от буквального совпадения с реальным про-
тотипом в деталях, в манере поведения, в стиле разговора
и т.п.

А. Бек сел за работу, убрал все совпадающие черты и штрихи и, более того, ввел в роман в качестве действующего лица самого И. Ф. Тевосяна — заместителя председателя Совета Министров СССР. Теперь в романе Онисимов отчитывается перед реальным Тевосяном, встречается с ним, разговаривает. Казалось бы, с появлением в романе образа реального Тевосяна в качестве действующего лица все претензии вдовы и металлургов должны были отпасть.

Не тут-то было... Вдову и металлургов проделанная автором работа не устроила. Они продолжали требовать запрета романа, считая проделанную автором работу “хитрым ходом”, в то время как, по их мнению, писатель должен был коренным образом весь роман переписать.

Конфликт приобретал непримиримый характер. Прошел 1965 год, половина 1966 года... Дело не двигалось.

В писательской среде нарастало напряжение. Рукопись романа обсудили на секции прозы Московской писательской организации, одобрили и поддержали роман. Многие секретари Союза писателей СССР ознакомились с романом и поддержали его.

Однако Главлит, ссылаясь на возражения и протесты руководителей металлургической промышленности и вдовы Тевосяна, отказывался подписать роман к выпуску в свет.

Руководство ЦК КПСС поручило своему Отделу культуры постараться уладить конфликт, встретиться и побеседовать с авторами протестных писем и со вдовой Тевосяна, а также с писателем, с А. Беком, и найти приемлемое решение проблемы.

Задача, прямо скажем, была изначально невыполнимая. И мы очень скоро в этом убедились.

Первая встреча состоялась в Отделе культуры с вдовой Тевосяна Ольгой Александровной Хвалебновой 17 июня 1967 года. Ее отношение к роману А.Бека было откровенно враждебным. По ее мнению, в романе дан клеветнический, извращенный образ И.Ф.Тевосяна. Он показан бездушным, тупым, дисциплинированным роботом, готовым выполнить любые указания и инструкции руководства, особенно Сталина. А поскольку художественный образ есть обобщение, то, следовательно, все люди, которые создавали металлургическую промышленность страны, показаны как автоматы, бездумно исполняющие спущенные сверху установки. Роман идет вразрез с линией партии. Переделать роман невозможно, порочна сама схема романа. Может быть, писатели исходят из художественных достоинств романа, но правды ЖИЗНИ там нет. Печатать роман нельзя — лучше с Беком поссориться, чем правду исказить.

Доводы и аргументы в защиту романа Хвалебновой не воспринимались. Даже когда присутствовавший на беседе секретарь Союза писателей СССР Г. Марков сказал: “Я не знал Тевосяна и, когда читал роман, не думал, что прообразом послужил Тевосян. То, о чем говорила Ольга Александровна, я в романе не нашел. Это другое произведение. Онисимов — это рыцарь сейчас в романе. И не стоит думать о Беке как о враге металлургов”.

Хвалебнова упрямо твердила: нет, это Тевосян, Бек сам говорил об этом, это пасквиль, печатать нельзя.

Стороны, как говорится, выяснили позиции, но взаимопонимания не нашли. Тем не менее, завершая разговор, заведующий Отделом В. Шауро высказался вполне определенно: Бек многое пересмотрел и переделал. Образ Онисимова не может тревожить. Там уже не Тевосян сейчас. Если что и взято, то лучшее: честность, талант, бескорыстие. Онисимов сейчас вызывает симпатию, и мы говорим откровенно: Бек имеет право на напечатание своего романа.

Хвалебнова ушла раздосадованная этим разговором. Она не такой ответ рассчитывала получить в Отделе культуры ЦК КПСС. То, что Шауро сделал недвусмысленное заявление в пользу романа и права Бека на опубликование своего произведения, говорило о том, что он заручился поддержкой своей позиции по меньшей мере у секретаря ЦК КПСС П. Н. Демичева. Обычно в конфликтных ситуациях В. Шауро не торопился обозначить свои позиции, он находил более осторожные и не столь однозначные ответы. А тут было четко сказано: Бек имеет право на напечатание своего романа. Хвалебнова же добивалась запрета романа!

13 июля 1967 года в Отделе культуры ЦК состоялась беседа с руководящими деятелями Минчермета. Были первый заместитель, заместители министра черной металлургии, члены коллегии министерства: Бойко, Бычков, Ксирихи, Хлебников. Эти уверенные в себе люди сразу повели себя напористо, безапелляционно и категорически. Я подробно записал их выступления.

Начал разговор Бойко. Он высказался решительно против романа А.Бека и гневно говорил о том, что в романе нет этапов развития металлургии, не показана руководящая роль партии. Роман вреден. Я, дескать, звонил Л. И. Брежневу и настаивал на том, чтобы не разрешали такой клеветнический роман печатать. И записку в ЦК КПСС написали об этом же. Образ Тевосяна показан неверно как организатора металлургии. Да, он был суров и требователен. Но это положительное качество. При нем были созданы основы порядка в металлургии. Мое личное мнение — роман пользы стране не принесет и металла не даст. Без того, чтобы крупными штрихами дать историю развития металлургии, роман печатать нельзя.

Кто-то из работников Отдела возразил, что Бек и не ставил целью написать историю развития металлургии в стране. Он написал роман, в котором показана судьба выдающейся личности в сложных обстоятельствах своей эпохи.

В ответ Бойко отрезал: то, что автор не ставил такую
цель, — тем хуже для него. Ибо образ человека в романе нельзя отрывать от развития металлургии. Бек — не Тургенев и не Толстой. Тот же Тургенев с Базаровым показал эпоху, в которой тот жил, а Бек не показал эпоху, не показал процесс развития металлургии. А писатель не может изображать портрет, не рисуя эпохи, в которой герой живет. Это пасквиль на людей, которые организовывали металлургию, там кретины какие-то, а не люди.

“Запевное” сокрушающее слово первого заместителя министра было поддержано его коллегами.

Хлебников: Я не увидел в романе никакого воспитательного значения. Автор говорит, что Онисимов выступил против совнархозов и его тут же сослали в Японию. Где это он увидел в нашей стране? А как же демократия?

Онисимов бы сделал так, как партия решила, а его вдруг сослали. Это вредно показывать, что его сослали за несогласие с совнархозами. Это пасквиль антипартийный на руководителей промышленности. То, что Бек считает отрицательным, мы считаем положительным. В целом роман не полезен, вреден, образ руководителя не соответствует действительности. Не показана роль партии, нет общей обстановки периода.

Ксирихи: Каков у Бека в романе руководитель? Это человек-машина, служака, клерк, слепо выполняющий распоряжения Сталина. Онисимов — грубый, жестокий человек. Никому не доверяет: “доверился — погиб”. И женился-то он не по любви, а на основе общей борьбы с троцкизмом. Это клевета. Спецбуфеты с маслом в министерстве для руководящих работников — этого не было в жизни. Вредное произведение, ничему не учит, не отражает нашей политики.

Бычков: Мы, конечно, субъективны в оценках, но ведь мы участники событий, о которых говорится в романе. И мы вправе задать вопрос: все вроде верно описано, но почему все так недоброжелательно? Тевосян — историческая личность, и его надо поднимать, а не с грязью топтать. Народ может и не догадаться, что Онисимов — это Тевосян. Но мы-то знаем, мы живы еще. Народ любит металлургов, они у нас в почете. Почему же надо натравливать на них? Бек оскорбил нас, оскорбил всех металлургов. Роман печатать нельзя, он задевает слишком много людей. Вдова Тевосяна может подать в суд на писателя и выиграет процесс. Роман с чуждых позиций показывает нас. Достаточно, если мы так понимаем сочинение Бека, чтобы его не печатать.

Бойко: То, что мы писали два года назад Л.И. Брежневу, мы снова подпишем. Роман не отражает истинного пути развития отечественной металлургии и клеветнически изображает людей, которые давали родине металл. Печатать его нельзя. Надо бы нас свести с Беком, чтобы мы могли высказать ему наше мнение начистоту.

Закрывая разговор, зав. Отделом культуры В.Шауро не стал вступать в дискуссию. Он понимал, кто стоит за их спиной, не зря же Бойко упоминал о своем звонке Брежневу. Шауро ограничился лишь обещанием “создать условия для такого разговора с автором романа. Сейчас очевидно, что это необходимо. В ближайшие дни постараемся провести такую встречу”.

Ни в ближайшие, ни в отдаленные дни такой встречи не было. А. Бек наотрез отказался встречаться с ними. Да и что могла дать такая встреча писателю? Новую порцию обличений своего труда?

В писательских кругах судьба романа обсуждалась активно и взволнованно. Все знали, что печатание романа затормозило резкое неприятие его вдовой Тевосяна и группой больших начальников из Минчермета. Их агрессивные демагогические обвинения романа в очернительстве, в клевете на металлургов производили гнетущее впечатление и писателями не разделялись.

Шло время. Из “Нового мира” был вынужден уйти
А. Твардовский. На место главного редактора был назначен В.  Косолапов. По наследству ему досталась и проблема печатания романа А. Бека. В. Косолапов начал работать с автором и вновь заслал рукопись в набор.

Прослышав о действиях В.Косолапова, руководство Минчермета вновь написало резкое письмо Л. И. Брежневу с протестом против печатания романа А. Бека.

Видимо, металлурги-начальники предприняли и другие ходы. В июне 1971 года Ю. Мелентьев, заместитель заведующего Отделом культуры, ведавший вопросами художественной литературы, был приглашен к члену Политбюро
А. П. Кириленко, который курировал отрасль черной металлургии. Ю.Мелентьев, как он рассказывал нам в Отделе, проинформировал члена Политбюро о ситуации с романом
А. Бека, объяснил, что писатели не раз обсуждали роман, автор дорабатывал свое произведение. Руководство Союза писателей СССР поддерживает роман и настаивает на публикации. У Отдела культуры принципиальных возражений против публикации романа тоже нет.

Кириленко, по словам Мелентьева, ответил жестко: нам, сказал он, не безразлично настроение тех, кто занимается металлургией. В Политбюро лежит протест металлургов против этого романа в принципе, а не по частностям. А эти люди делают нам сто миллионов тонн стали в год. Я бы не советовал Отделу настаивать на печатании романа. Нам понятна ваша озабоченность настроениями в писательской среде, но и их, металлургов, и вдову Тевосяна надо понять. Не настаивайте на этом вопросе.

Кириленко даже не захотел вникать в содержание романа А. Бека и в суть его конфликта с высокими чинами от металлургии. Ну, подумаешь, не напечатают один какой-то роман. Он же не заменит ста миллионов тонн стали! Да и металлурги лучше будут ценить своего куратора в Политбюро.

А незадолго до этого А. Бек был у секретаря ЦК КПСС по идеологии П. Н. Демичева. Демичев встретил писателя приветливо и уважительно и крепко его обнадежил: “В “Новом мире” теперь новая редколлегия, пусть она и решает судьбу вашего романа. Никто не возражает. И мы вас поддержи-ваем”.

Увы! Не сомневаюсь в личной позиции Демичева. Он действительно выступал за публикацию романа. Да вот другие члены Политбюро, как видим, считали иначе.

Вопрос о публикации снова повис в воздухе...

В августе 1971 года журнал “Посев”, выходивший в ФРГ как печатный орган враждебной Советскому Союзу организации НТС, опубликовал отрывок из романа “Новое назначение” с врезкой от редакции. В ней говорилось, что роман А.Бека анонсировался журналом “Новый мир” в 1965, 1966, 1967 годах, но так и не вышел в свет. Мнение одной дамы перевесило мнение многих писателей и руководителей Союза писателей СССР, поддерживавших роман и добивавшихся его публикации. Роман вскоре будет напечатан целиком в издательстве НТС “Грани”.

 

Этот факт серьезно осложнил ситуацию вокруг романа А.  Бека. Сборник произведений А. Бека, среди которых находился и роман “Новое назначение”, в издательстве “Советский писатель” уже был близок к завершению, но в свет так и не вышел.

В издательстве АПН (Агентство печати “Новости”) роман А.  Бека был готов к изданию на итальянском языке. Публикация в “Гранях” связала руки и АПН.

Секретариат Союза писателей СССР поручил Сергею Михалкову встретиться с А. Беком и попросить его выступить с протестом против пиратских действий “Посева” и “Граней”. Михалков предложил Беку написать письмо в “Литературку”. А. Бек отказался. Тогда договорились о другом.

Вместе с Михалковым Бек написал короткое заявление для АПН, которое и было распространено за рубежом. Вот его текст: “АПН, тов. Удальцову. В течение ряда лет я работал над текстом романа, который пока еще не опубликован в Советском Союзе. В настоящее время мне стало известно из публикации белоэмигрантского журнала “Посев” (№ 8) о том, что мой роман выходит отдельным изданием в белоэмигрантском издательстве “Грани”. Этому предшествует сенсационная шумиха, основанная на различных домыслах и измышлениях, касающихся задержки с выходом романа в СССР.

Не имея ничего общего с известными антисоветскими литературными кругами, прошу АПН быть представителем моих авторских интересов и предпринять все возможные меры для ограждения моего имени советского писателя и запрещения публикации моего романа за рубежом.

Член СП СССР, делегат 5-го съезда советских писателей А. Бек”. Бек просил ускорить выпуск романа в СССР, чтобы подкрепить протест этой публикацией. “Я же не антисоветчик”, — говорил он.

А в это время начальствующие металлурги, воспользовавшись публикацией романа в “Гранях”, вновь прислали письмо в ЦК КПСС на шести страницах. Оно было написано в столь грубой форме, что первый заместитель заведующего Отделом тяжелой промышленности ЦК КПСС Ястребов, к которому попало это письмо, позвонил мне и сказал: “Они такую погромную рецензию написали, что я хочу поговорить с ними, чтобы они поаккуратнее писали. По-моему, нельзя так в лоб отбой роману давать”.

Почему начальники-металлурги так упорно и ожесточенно боролись против публикации романа А. Бека? Потому что все они были люди административной системы, она их породила, воспитала, выучила, обеспечила немалыми привиле-
гиями и льготами — и они ее защищали так безоглядно и яростно.

Почему они победили тогда? Потому что у нового времени, которое наступило в стране после XX съезда КПСС и осуждения культа личности Сталина и его преступлений против народа, “еще зубки не прорезались” — так говорит в романе юный мальчик, сын Онисимова, чем немало озадачивает отца...

В декабре 1971 года Сергей Михалков был у Демичева и задал ему вопрос о дальнейшей судьбе романа А. Бека: как быть? что делать?

Демичев ответил вполне определенно: роман надо печатать, это советский роман. Примите на секретариате Союза писателей СССР решение и печатайте.

— А Главлит? — спросил хитрый С. Михалков. — Он посчитается с нашим решением?

— Если Главлит воспротивится, тогда меры примем. Я категорически за публикацию.

— Вы скажите Шауро об этом, — съехидничал С. Михалков.

— Ему это сказано. Отдел попал под пресс, а роман в глупейшее положение из-за надуманных претензий вдовы Тевосяна и амбиций некоторых влиятельных начальников-металлургов, которым до романа нет и не должно быть дела.

Увы! Точка зрения члена Политбюро А. Кириленко (негласно, видимо, поддержанная Генсеком Брежневым) подавила точку зрения кандидата в члены Политбюро П.Демичева. К тому же бешеную активность проявлял на всех этапах борьбы помощник Брежнева Виктор Голиков. Он горой стоял за металлургов, писал записки Брежневу, возражая против печатания романа Бека, и действовал заодно с Кириленко. Или наоборот, Кириленко действовал заодно с Голиковым.

Думаю, не один я пережил тяжелое чувство разочарования. Вера в объективность и компетентность суждений и мнений Политбюро была поколеблена у многих, причастных к судьбе романа А. Бека. Демагогичные и беспочвенные притязания начальствующих металлургов, ненависть вдовы Тевосяна к Беку не имели ничего общего с содержанием романа. Но, используя старые личные связи и ведомственные пристрастия некоторых членов Политбюро и высших чинов партии, им удалось на долгие годы отодвинуть печатание романа в Советском Союзе.

Главлит так и не дал разрешения на публикацию “Нового назначения”. Писатель Александр Бек умер в 1972 году, не увидев свой роман напечатанным.

Лишь с началом перестройки роман А. Бека “Новое назначение” получил наконец выход к советскому читателю: он был опубликован, повторяю, в 10-м и 11-м номерах журнала “Знамя” в 1986 году.

Несмотря на то, что с момента написания романа прошло почти четверть века (!), он вызвал огромный интерес у читателей. Опираясь на роман, экономист Гавриил Попов дал блистательный по глубине мысли и системности анализ сталинской административно-командной системы (“Наука и жизнь”, 1987, № 4). На примере художественного образа Онисимова Г. Попов показал и доказал, что эта система неумолимо вела к деградации идей, общественных ценностей и вообще личности, что она преграждала дорогу научно-техническому прогрессу, воспитывала в людях лишь умение исполнять приказы сверху, лишая человека инициативы. Она превращала его в винтик, в бездушную машину.

“Вот почему, — писал в заключение своей статьи Г.Попов, — и сегодня, через тридцать лет... нас волнует судьба Онисимова. Ведь и сегодня есть реальная опасность утопить дело перестройки, принять, как это сделал Онисимов, намерения за дела, слова за реальные изменения, изменения фор-
мы — за перестройку сущности... В предостережении всех нас от опасности серьезнейшей ошибки я вижу главную заслугу Александра Бека, и это заставило меня, далекого от литературы человека, написать этот отклик на его роман”.

История с публикацией романа А. Бека показывает, что административно-командная система не только тормозила живую творческую мысль, но и не считалась со здравым смыслом. Она создавала парадоксальные ситуации. В случае с романом А. Бека все заинтересованные в развитии литературы инстанции и организации выступали за публикацию романа: журнал “Новый мир”, секретариат Союза писателей СССР, секция прозы Московской писательской организации, Отдел культуры ЦК КПСС, кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС по идеологии П. Демичев... Но начальник повыше, который и романа-то не читал, определил, что не следует беспокоить людей, которые “дают нам сто миллионов тонн стали в год”, — и прекрасный роман талантливого советского писателя света не увидел. Принцип административной системы — начальник всегда прав — оказался сильнее здравого смысла.

1 Первая публикация документов, связанных с фронтовыми записками К. Симонова “Сто дней войны”, осуществлена в газете “Вечерняя Москва” кандидатом исторических наук М. Ю. Прозуменщиковой под общей редакцией С. Н. Земляного (21 июня 1994 года).

Версия для печати