“ОХРАНЯЕТСЯ ЗАКОНОМ”?

У меня в руках книга “Омар Хайям. Рубаи”, изданная в 2000 году издательством “Диля” (“Диля паблишинг”), Москва—Санкт-Петербург, 336 с., тираж 10 000 экз. Серия “Литературное наследие Востока”, с пометой “Посвящается 1500-летию г. Туркестана”. “Омар Хайям” — первая книга серии.

Рецензент — О. Ф. Акимушкин, профессор, зав. сектором Среднего Востока Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН. Ведущий редактор серии — Е. Ю. Румановская. Ответственный редактор — С. С. Раимов. Фирма “Диля”, адрес: 191186, Санкт-Петербург, ул. Казанская (б. Плеханова), д. 15.

Это издание русских переводов Омара Хайяма построено на бесцеремонной перепечатке следующей книги: “Омар Хайям. Рубаи” (Л., “Советский писатель”, 1986). Серия “Библиотека поэта”. Вступительные статьи З. Н. Ворожейкиной и А. Ш. Шахвердова. Составление и примечания А. Ш. Шахвердова, 320 с.

Обе вступительные статьи этой книги попросту перенесены в издание “Диля” с помощью ножниц и клея.

Вступительная статья к изданию “Диля” под названием “Омар Хайям. Путь к бессмертию”, подписанная Константином Муганлинским (с. 9—20), с завидным бесстрашием, даже без попытки маскировки, скроена и перепечатана из моей статьи “Омар Хайям и хайямовские четверостишия”.

“Омар Хайям в русских переводах” — так называется следующая статья в издании “Диля” (с. 21—26), подписанная “От издательства”, то есть анонимная (почему?). Здесь все бережно, слово в слово, выкроено из нашей совместной с Шахвердовым статьи “Омар Хайям в русской переводной поэзии”.

“Комментарии” в издании “Диля” (с. 308—312) тем же способом скрупулезно и методично (зачем тратить силы на переделку?) вырезаны и склеены из обстоятельного “Словаря”, составленного Шахвердовым. “Комментарии” также без подписи, анонимны.

Примечательно, что в библиографии к изданию-плагиату, здесь обозначенной как “Круг” чтения о творчестве Омара Хайяма” (с. 304—306), подписанной Т. Б. Ловковой, кандидатом педагогических наук, книга, с которой все списано, предусмотрительно не упомянута, хотя издание “Библиотеки поэта” было и остается самым полным и академически состоятельным изданием русских переводов хайямовских четверостиший.

“Круг” рекомендует читать мою другую монографию: “Более подробные сведения о художественно-стилевых особенностях поэзии Востока вы найдете в работах З. Н. Ворожейкиной “Исфаханская школа поэтов и литературная жизнь Ирана” — М., 1984 (о рубаи с. 248—254)...” Надо понимать, что мною о рубаи написаны всего эти семь страниц. Между тем составители “Омара Хайяма”, изданного “Дилей”, отлично знают и использовали — без ссылок — еще две наши совместные с А. Ш. Шахвердовым работы: “Вернемся к одной литературной мистификации” (“Вопросы литературы”, 1982, № 4, с. 168—175) и “Сотворение русского рубаи (И. Тхоржевский — переводчик и интерпретатор Омара Хайяма)” (“Вопросы литературы”, 1992, вып. III).

Фамилия А. Ш. Шахвердова, вложившего в работы об Омаре Хайяме десятилетия кропотливого увлеченного труда, не упомянута ни разу! Между тем именно он доказал, что в основе публикации К. Герра лежит реальная рукопись стихов Омара Хайяма (моя фамилия глухо упоминается на с. 22).

На обороте титульного листа издатели “Диля” поместили строгое  предупреждение:  “Авторские  права  на  данную  книгу охраняются Законом РФ “Об авторском праве и смежных правах”... Кодексом РСФСР... а также уголовным кодексом РФ (ст. 146)”. Ведомо ли издателям книги “Омар Хайям. Рубаи” 2000 года, что ими грубо нарушены авторские права издательства “Советский писатель” и они несут ответственность за это по закону?

Теперь о другом, пожалуй еще более важном. Огромное недоумение вызывает качество публикации.

Анонимные составители сборника “Омар Хайям. Рубаи” включили в корпус книги только старые переводы — 1891—1935 годов. Весь последующий, богатый и разнообразный, более чем 65-летний опыт передачи рубаи Хайяма русскими стихами остался за пределами книги. Это — творчество нескольких десятков поэтов, которое успешно пополнило русский фонд переводной восточной поэзии и получило широкое признание у читателей. В том числе работы Г. Плисецкого, выигравшего в свое время конкурс среди переводчиков Хайяма, а также переводы Н. Тенигиной, отличающиеся высокой степенью верности подлиннику, поскольку они выполнены по подстрочникам А. Ш. Шахвердова и в сотрудничестве с ним. В результате их совместного труда впервые на русском языке представлено свыше пятисот хайямовских рубаи.

Весь опыт интенсивной работы русских поэтов с 1935 по 1998 год со стихами Хайяма был, как видно, забракован составителями сборника. Вместо этого в обсуждаемой книге дан лишь один-единственный раздел. Он и завершает сборник: “Избранные рубаи. Новые переводы. 1998 г. В обработке Константина Муганлинского”. Кстати, термин “обработка” вместо слова “перевод”, введенный учредителями серии “Литературное наследие Востока”, применительно к этому разделу звучит как нельзя более уместно.

“Обработки” К. Муганлинского — 119 рубаи — воспринимаются как дурной сон, как нечто такое, чего в реальной жизни быть не может! Вот Омар Хайям “в обработке” г-на Муганлинского:

Ради тебя мир сотворен, и много в нем всего,

Но если ты умен, не вздумай положиться на него,

Т а к и х, к а к т ы, — п р и х о д я т и у х о д я т¹.

Возьми свое. Пока н е п р е в р а т и л с я в н и ч е г о.

(с. 282)

Когда растоптан буду я ногою с м е р т и,

Меня ощиплют словно курицу, п о в е р ь т е,

Из праха моего кувшин слепить прошу,

Вдруг оживу, вина почую запах е с л и.

(с. 277)

“Обработчик” лишен элементарных представлений о стихотворных размерах:

Вот снова небо тайнами зажжется,

Никто от коварства его не спасется.

Пей вино, ибо нет вечной жизни,

Кто из мира ушел, снова назад не вернется.

 (с. 272)

Слышал ли что-нибудь К. Муганлинский о законах рифмы?

В ман весом чашей я печаль з а л ь ю.

Двумя кувшинами вина себя о б о г а щ у.

Трехкратный дам развод и разуму и вере,

А дочь лозы женою н а з о в у.

(с. 262)

А вот еще и такое:

Не тот я, смерть кого с т р а ш и т,

“Так будет лучше?” — Он, увы, м о л ч и т.

Аллахом жизнь мне в долг дана,

Придет пора — назад ее п о л у ч и т (получит? — З. В.).

(с. 260)

Подбор рифм — их должно быть три в каждом рубаи — поражает редким убожеством. Муганлинский строит стихотворения на таких рифмах:

(с. 258, 267, 269, 286, 291, 287, 288)

Переводчику с персидского, видимо, неведомо, что редиф — неизменяемый повтор, стоящий всегда после рифмы, — призван усложнять монорифму, но не подменять ее. Здесь же все наоборот. Какой хаос к тому же в ритмике стиха в двух последних строках:

Нет роз для нас — что ж, и шипов довольно,

Небесный свет не нам — искр из костра довольно,

Пускай нам нет учителя, рубища и ханаки,

Нам колокола, церкви и зунара — вполне довольно.

(с. 257)

Злом отвечать друзьям — нельзя,

Себе молитвы возносить нельзя,

Нельзя богатством и умом своим хвалиться,

Ничем на свете хвастаться нельзя.

(с. 290)

Самые бедные глагольные однообразные рифмы, часто не рифмы, а отдаленные звуковые сближения, но и тут “обработчик” нередко не в силах подобрать три рифмы и две из них повторяет:

О, Небо! Как же так, что все блага для п о д л е ц о в.

Им даришь бани, мельницы и красоту дворцов.

А честным — лишь кусок лепешки старой,

Плюнь на такое небо и на этих п о д л е ц о в!

(с. 259)

Все в этом мире, к т о воздержанным прослыл,

На небо п о п а д е т таким, каким он в жизни б ы л,

Я потому всегда с любимой и вином,

Чтобы воскреснуть тем, каким я б ы л.

(с. 274)

Еще примеры повторов:

подчас — нас — нас

грехах — Аллах — Аллах

вина — шатра — вина

склоню — свою — свою

(с. 259, 267, 276, 289)

Нельзя не заметить и случаи элементарной безграмотности, как в первых двух строках последнего рубаи. Вот еще:

С н е б ы т и я мы чистыми пришли и осквернились...

(с. 263)

В жизни в с е избегай, кроме чаши вина...

(с. 267)

С з е м н о г о чрева как трава расти...

(с. 261)

И еще вопрос: что именно “обрабатывал” г-н Муганлинский — персидские тексты или уже опубликованные чужие переводы? Следующее сопоставление наводит на мысль именно о такой практике “обработки”.

Перевод Н. Стрижкова:

Сменилась вновь в е с н а печальною з и м о й,

Из Книги Бытия еще л и с т о к долой,

Будь весел, пей вино. Мудрец сказал недаром:

“От я д а г о р е с т е й вино — спаситель твой”.

(с. 118 нашей книги)

“Обработка” Муганлинского:

Сменился м е с я ц Д е й ц в е т у щ е ю в е с н о й,

Л и с т о ч к и Книги Бытия — увы, опять долой.

Пей вино, не горюй, ибо мудрые молвят недаром:

“В с е г о р е м и р а — яд: вино — спаситель твой”.

(с. 259)

В стремлении завуалировать плагиат Муганлинский неумело переиначил текст и вконец его испортил. В оригинале: в е с н а сменилась “печальною з и м о й”: и от этого огорчения ищи утешения  в  вине.  У  Муганлинского  с  точностью до наоборот: з и м н и й месяц Д е й сменился “ц в е т у щ е ю в е с н о й”, не горюй, вино — спаситель от всего горя мира. “Листок из Книги Бытия” несравненно выразительнее, чем “л и с т о ч к и”; не говоря уже о том, что ямб, которым начато четверостишие, в третьей строке “обработчик” меняет на анапест.

Есть, впрочем, примеры и независимого творчества г-на Муганлинского, вот один из них:

Как обратиться к той, кого и я волную?

Как мне начать любовь свою вслепую?

Застлав глаза, мне слезы не дают

Взгляд новый бросить на другую.

(с. 259)

Тонкостью лиризма и изяществом поэтического речения эти стихи напоминают знакомые до слез тексты, которые то и дело поют, приплясывая, на современной российской эстраде.

Весь раздел “Новых переводов” изобилует жалкими трюизмами — философскими сентенциями подобного типа:

Те, кто стар и кто молод, все ждут;

В темноту друг за другом когда-то уйдут,

Жизнь не останется навеки,

Одни ушли, а следом новые придут.

(с. 256)

Но, как видим, избитость и банальность — это еще не предел. Можно ли понять смысл следующего стихотворения?

Лицо и волосы прекрасны у тебя,

Тюльпаны — щеки, талия, как кипарис, стройна.

Но не понять, зачем же в цветнике своем

Нас создал ты, а в частности меня?

(с. 257)

Кто он, этот создатель, у которого щеки, как тюльпаны, а талия(?), как кипарис?

Изящные кубики хайямовских рубаи, в которых спрессована мощная художественная энергия, — где вы? Где они, литые хайямовские афоризмы, звенящие, как настоящий металл?

Бедный Омар Хайям!

Сам автор “обработок”, по-видимому, вполне удовлетворен своим творчеством; называя Омара Хайяма “одной из самых известных “з в е з д п е р а Востока”, он так оценивает свои переводческие опыты: “Каждый поэт, переводящий его рубаи, пишет по-своему, доводя до читателей стихи-афоризмы, которые были и будут духовным достоянием человечества” (с. 9). “Духовное достояние человечества”, представленное “в обработке Константина Муганлинского”, может, конечно, с успехом пополнить наши копилки курьезов и разделы “Нарочно не придумаешь”. Но разве это не преступление против здравого смысла в деле ознакомления русского читателя с высшими достижениями персидской поэтической культуры?

Охотников переводить Омара Хайяма всегда было много, и им нередко бывало свойственно самообольщение в оценке собственной одаренности. Но ведь недаром же в каждой публикации принимают необходимое участие профессионалы: рецензенты, редакторы, корректоры, издатели. Читали ли специалисты, содействовавшие публикации Омара Хайяма в издательстве “Диля”, стихи, которые представлены в этом сборнике?

Неужели читали?

Или поверили на слово издательской аннотации, размещенной на обороте титульного листа:

“Увидеть сверкающие алмазами грани таланта Омара Хайяма... услышать чарующие звуки каждой строки, глубже ощутить скрытый смысл, вобрать в себя магическую энергию Слова жизнелюбивого автора, которая тысячелетия снимает у человека тревоги, заботы и страхи, позволяет творческое постижение его поэзии”. Нетрудно предположить, что аннотация написана К. Муганлинским.

Краткой статьей-предисловием эту книгу (и серию) представляет читателям И. Н. Казарнова, кандидат педагогических наук, член-корреспондент Международной академии акмеологических наук. Статья названа “Живительная сила поэзии Востока”. Эпиграф взят из Плутарха: “Поэзия — звучащая живопись”. Читателю книги обещано обретение внутренней гармонии и психологической защиты. “Вниманию читателей, — заверяет И. Н. Казарнова, — будут предложены наиболее выдающиеся переводы, как уже прошедшие проверку временем, так и те, с которыми еще не знаком современный читатель” (с. 5—6).

Самой большой загадкой для меня остается тот факт, что официальным рецензентом, с одобрения которого издательство “Диля” опубликовало своего Омара Хайяма, выступил г-н О. Ф. Акимушкин, заведующий сектором Среднего Востока Санкт-Петербургского филиала Института востоковедения РАН, специалист в области иранской филологии, начитанный в персидской классике.

При этом книга “Омар Хайям. Рубаи”, изданная “Библиотекой поэта” в 1986 году, ему не только близко знакома, но, я уверена, стоит и поныне на одной из его книжных полок. Все мои работы об Омаре Хайяме — названные книги и статьи, а также доклады и сообщения — были созданы именно в бытность мою ведущим научным сотрудником вышеупомянутого сектора Среднего Востока.

Как могло получиться, что весь этот грубый безудержный плагиат был не распознан уважаемым рецензентом, апробировавшим столь малопочтенную публикацию, предпринятую издательством “Диля”?

 

З. ВОРОЖЕЙКИНА

США

¹Разрядка здесь и далее моя. — З. В.