В Рукописном отделе Пушкинского Дома — святая святых Института русской литературы Российской академии наук —листаю альбом в темно-зеленом кожаном переплете с золотым обрезом. В нем принадлежавшее Каролине Собаньской собрание автографов (ПД. Ф. 244. Оп. 1. Ед. хр. 913). В XIX веке этот вид коллекционирования был в большой моде, причем для собирателей значение имело зачастую не столько содержание рукописей, сколько имена их авторов. По этому признаку коллекция Собаньской весьма богатая. Здесь автографы императора Александра I, прусского короля Фридриха II, польского короля Станислава Августа, герцога Веллингтона, письма Жермены де Сталь, Рене де Шатобриана, Бенжамена Констана, Виктора Гюго, Александра Дюма, Сент-Бёва, Эжена Сю, Проспера Мериме, Франца Листа... Некоторые письма, в том числе Бальзака, Мицкевича, бывшего наполеоновского маршала Мармона, адресованы самой Собаньской. В общей сложности 93 автографа.

Все они наклеены на правых страницах альбома. На левых — краткие пояснения по-французски. Почти всегда это только имена авторов. Но иногда проявляется и отношение к ним собирательницы. Так, об “умершем и благополучно умершем” генерале Лафайете, участнике Войны за независимость английских колоний в Америке, мечтавшего сыграть в революционной Франции роль Джорджа Вашингтона, она с осуждением написала, что он был “организатором Национальной гвардии и революций, прошлых, нынешних и будущих”. Зато об оставившей любопытные воспоминания любовнице Наполеона Фортюне Амелен не без восхищения сказано: “Знаменитая телом и умом женщина Империи”...

Под порядковым номером “41” вклеен лист с самой ценной рукописью, предваряемой надписью по-французски: “Александр Пушкин” и “К. Собаньской, урожденной Гр-не Ржевуской”. Это единственный дошедший до нас собственноручно написанный Пушкиным текст стихотворения “Что в имени тебе моем?..”:

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке

Оставит мертвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке...

“Исполненное задушевной печали посвящение это, еще более выразительное в автографе, чем в печатном тексте...” — писала Т. Зенгер (Цявловская)¹.

Рукопись не подписана, но датирована: “5 янв. 1830. С.Пб.”. Дата подтверждена Собаньской на оборотной стороне листа: “Александр Пушкин, которого я просила написать свое имя на странице моего альбома. 5 января 1830 года в Петербурге”. Казалось бы, повторенная дважды, она не оставляет места для сомнений, к какому году относится стихотворение. Однако появившиеся во французской печати, неизвестные ранее сведения о Собаньской побуждали вернуться к этому имеющему свою историю вопросу.

Стихотворение “Что в имени тебе моем?..” под названием “Соб — ой” было обозначено, как и в автографе, 1830 годом в перебеленном поэтом списке его произведений², предназначавшихся для третьей части собрания “Стихотворения Александра Пушкина” (книга вышла в 1832 году). Но в тетради с переписанными писцом текстами, по которым производился набор, Пушкин карандашом поставил другую дату — “1829”³, в соответствии с чем оно и впредь печаталось в числе произведений этого года. Так продолжалось до тех пор, пока сто лет спустя не был найден автограф, по которому стихотворение, традиционно считавшееся обращенным к А. А. Олениной, было не только “переадресовано”, но и передатировано 1830 годом.

По этому поводу опубликовавший впервые автограф В. Базилевич писал: “Дата “1829 г.”, поставленная Пушкиным в издании 1832 г., или датирует его черновую рукопись или, вернее, поставлена им не вполне точно, по памяти, связывавшей воспоминание о стихотворении в альбом Собанской со “святками” 1829/30 г., когда оно и было написано”⁴. С ним согласился Б. Модзалевский, считавший, что стихотворение написано, “вероятно, зимой 1829—1830 гг., и Пушкин мог легко спутать, в каком именно месяце”5. Несколько осторожнее высказалась Т. Цявловская, считавшая, что, поскольку стихотворение вписано в альбом Собаньской⁵ января 1830 года, “следовательно, сочинено могло быть в 1829 году”. Эти, в общем-то, совпадавшие мнения выглядят на первый взгляд тем более убедительными, что стихотворение — один из шедевров лирической поэзии, явно не экспромт, а обозначенное в автографе число отделено от предыдущего года лишь несколькими днями.

Между тем как проставленная в автографе дата, так и последующее ее исправление Пушкиным не случайны. К такому выводу приводит опубликованный во Франции документ из архива парижского пригорода Сен-Жермен-ан-Ле, где Каролина с мужем проводили летние месяцы и где она скончалась в возрасте девяноста лет. Этот документ, позволяя восстановить пушкинскую датировку стихотворения в книжной публикации, проливает свет и на то, по какому случаю поэт преподнес его той, кому оно предназначалось.

Напомню, что Каролина Розалия Текла Собаньская, урожденная графиня Ржевуская, по второму мужу Чиркович, третий раз была замужем за французским литератором Жюлем Лакруа (1809—1887), а ее младшая сестра Ева (полное имя Эвелина Констанция Виктория) Ганская вторично вышла замуж за Бальзака, благодаря чему и Каролина оказалась в поле зрения бальзаковедов. Так, в журнале “Этюд бальзасьен” уточнялся день ее смерти и, что особенно интересно для нашей темы, называлась неизвестная ранее дата рождения. Правда, последняя вызывала у автора публикации Роже Пьерро некоторые сомнения⁶. В 1999 году он, почетный главный хранитель Национальной библиотеки Франции, выпустивший за несколько лет до того биографию Оноре де Бальзака, в новой, подаренной мне, книге — обстоятельной, насчитывающей 550 страниц, биографии Евы де Бальзак, — вновь высказал на этот счет свои сомнения.

Вот найденный им архивный документ с датами жизни Каролины (она сохраняла во Франции это имя, но меняла другие): “Акт о кончине от семнадцатого июля тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, десять часов утра. Вчера (то есть 16-го, а не 19 июля, как писалось в нашей литературе⁷. — Н. П.), в семь часов вечера, скончалась в Сен-Жермен-ан-Ле, улица Понтуаз, номер 26, Мадам Урсула Люси Каролина, Графиня РЖЕВУСКАЯ, рантье, проживавшая в Париже, улица д’Анжу, номер 26 (восьмой округ), родившаяся в замке Погребище (Русская Польша) двадцать пятого декабря тысяча семьсот девяносто пятого года, дочь Адама РЖЕВУСКОГО и Жюстины РДУЛТОВСКОЙ, оба покойные...”⁸

Итак, согласно этому документу, день рождения Каролины приходился на Рождество, что и вызывает у Р. Пьерро сомнения, относящиеся не только к ней самой, но и к ее сестре Еве и их брату Адаму. Дело в том, что в свое время дочь Адама Ржевуского-младшего Катерина, в замужестве княгиня Радзивилл, сообщала автору книги “Женщины в жизни Бальзака” Хуаните Хелм Флойд, что “м-м Ганская родилась 24 декабря... Я абсолютно уверена в дате, потому что у нас всегда был большой семейный праздник по этому случаю. Вы, конечно, знаете, что римско-католическая церковь отмечает 24 декабря день Адама и Евы, и поскольку мой отец и его сестра родились в этот день, их назвали Адамом и Евой”⁹. Но, оказывается, и Каролина появилась на свет чуть ли не день в день с ними, что, пишет Р. Пьерро, “не является невозможным, хотя подобная последовательность заставляет задуматься. Не хитрили ли благочестивые родители, смещая на несколько дней даты рождения своих детей, чтобы совместить их с Рождеством Спасителя?”

Поставленный вопрос, наверное, не привлек бы моего пристрастного внимания, если бы не сопровождался еще одной оговоркой. “Разумеется, — замечает Р. Пьерро, — мы не знаем, идет ли речь о 25 декабря юлианского календаря, то есть 5 января <!> 1796 года григорианского календаря, или о 25 декабря 1795-го собственно григорианского календаря”. Так вновь появились число и месяц, проставленные в пушкинском автографе стихотворения “Что в имени тебе моем?..”.

Как бы то ни было в случаях с Адамом и Евой Ржевускими, рождение Каролины “в ночь на Рождество 1795 года” подтверждалось в некрологе — посвященной ее памяти большой статье, напечатанной в газете “Фигаро” за подписью Паризис (псевдоним графа Эмманюеля де Кетлогона)¹⁰. Приводившиеся в ней подробности о парижском периоде жизни умершей свидетельствовали о близком знакомстве с ней автора, из чего можно заключить, что, независимо от того, соответствовало ли это действительности, именно в Рождество она отмечала день своего рождения.

Полагаю, что это обстоятельство позволяет вернуть стихотворению “Что в имени тебе моем?..” авторскую книжную датировку. По-видимому, Пушкин преподнес его католичке Каролине Собаньской по случаю дня ее рождения 25 декабря 1829 года старого стиля (юлианский календарь), приходившегося на 5 января 1830 года нового стиля (григорианский календарь), по которому жила римско-католическая церковь. Включая его в собрание своих стихотворений, он лишь привел дату в соответствие с принятым в России летоисчислением.

Поводом для датировки Пушкиным автографа новым стилем мог стать эпизод, относящийся еще ко времени его увлечения Каролиной Собаньской в Одессе. Однажды там, при посещении ими костела, она, опустив руку в кропильницу и кокетливо коснувшись влажными пальцами лба Пушкина, “обратила его в католика”. Этот эпизод упоминается им в тексте, считающемся черновиком письма к Собаньской. В нем он писал: “Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни... я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами...” Нам еще предстоит вернуться к этому тексту, датируемому 2 февраля 1830 года. Пока же заметим, что если Пушкин помнил о встрече с Собаньской девятигодичной давности, то вряд ли мог забыть или спутать, когда и по какому случаю посвятил ей совсем недавно свое стихотворение, имевшее, как увидим, значение прощального послания.

Попутно скажу, что могли быть и другие случаи датирования Пушкиным поэтических произведений новым стилем, даже без “конфессионального” к тому повода. А. О. Смирнова-Россет вспоминала, что стихотворение “В тревоге пестрой и бесплодной...” он вписал ей в альбом, подаренный в 1832 году ко дню рождения. Между тем под этим стихотворением стоит дата 18 марта, хотя ее день рождения приходился на 6 марта. “Впрочем, — комментировала расхождение в числах подготовившая издание дневника и воспоминаний Смирновой-Россет в серии “Литературные памятники” С. Житомирская, — 18 марта это 6 марта по новому стилю”11.

* * *

Обратимся теперь к упоминавшемуся пушкинскому тексту, считающемуся черновиками писем к Собаньской. Говоря точнее, речь идет о двух фрагментах из рабочих тетрадей поэта. Написанные по-французски, с многочисленными поправками, вычеркиваниями, заменой одних слов другими, они действительно выглядят набросками писем к женщине, обращаясь к которой автор просит позволения называть ее Элленорой (это имя героини романа Бенжамена Констана “Адольф”, чем не исчерпывается известная стилизация пушкинского текста под прозу французского писателя). Эти фрагменты были опубликованы еще в XIX веке и долгое время принимались большинством редакторов и издателей произведений Пушкина за наброски к задуманному им роману. Т. Цявловская квалифицировала их, и, казалось, окончательно, как “черновики личных, любовных писем” поэта. В 1933 году она напечатала статью “Три письма Пушкина к неизвестной”12, а позже, не настаивая на том, что одно из них адресовано той же женщине, что и два других, утверждала: “Мы имеем возможность назвать имя женщины, которой написаны эти самые напряженные любовные письма Пушкина. Женщина эта — Каролина Собаньская”13.

Оставим сейчас в стороне собранные исследовательницей материалы о Собаньской, о ее многолетней связи с начальником военных поселений на юге России графом Виттом и участии в проводившемся им политическом сыске, как и тему любви к ней Мицкевича, нашедшей отражение в творчестве и польского поэта.

Первым, кто высказал предположение, что пушкинские наброски являются черновиками писем к Собаньской, был внучатый племянник основателя Одессы адмирала Иосифа де Рибаса, большой знаток одесской старины А. де Рибас. “Вспомните, — писал он Цявловской, — характеристику, которую дает Пушкин предмету своего увлечения как женщины, жизнь которой прошла и с п о л н е н н а я п о р ы в о в, п о т р я с е н н а я с т р а с т я м и, б у р н а я и с т о л ь о т л и ч н а я о т т о г о, ч е м о н а д о л ж н а б ы л а б ы т ь. Это вполне соответствует образу Собаньской, которая также как Элеонора Б. Констана, была полька и любовница графа... (де Витта) и вела жизнь бурную и беспорядочную...”

Разделяя мнение де Рибаса, Цявловская со своей стороны выстроила целый ряд доводов, призванных подтвердить его догадку. Тем самым, как ей представлялось, открывалась новая страница в биографии поэта: “Любовь между Пушкиным и Собаньской — факт, еще неизвестный в литературе...” — писала она. Немалое значение в системе ее доказательств имела датировка черновиков. Исходя из их местоположения среди других предназначавшихся для “Литературной газеты” текстов, что выглядит объективным показателем, исследовательница определила, что они писались между последними числами января и 3 февраля 1830 года, а именно 2 февраля, на которое в этот короткий отрезок времени приходилось воскресенье. В обоснование даты приводились помеченная “Воскресенье утром” записка Собаньской, извещавшей Пушкина о переносе их встречи на следующий день, и фраза из пушкинского черновика: “Вы смеетесь над моим нетерпением, вам как будто доставляет удовольствие обманывать мои ожидания, итак я увижу вас только завтра — пусть так”.

“Пушкин, — считала Цявловская, — уже давно настроившийся на объяснение с ней, изливает свои чувства... в этом черновом письме в своей тетради — письме, которого он, вероятно, не только не послал ей, но может быть даже и не переписал для нее. Ему просто необходимо было высказаться до конца с пером в руке”. Толкуя пушкинские черновики как “не сказанные речи глубоко взволнованного человека”, Цявловская приходила к заключению, что “в течение февраля, по-видимому, окончательно стала ясной невозможность близости между ними, или же после сближения произошел разрыв. 4 марта Пушкин стремительно уехал из Петербурга, покинув Собаньскую”. 6 апреля, в Москве, он “вновь просит руки Натальи Николаевны, отказанной ему за год перед тем. Предложение было принято... Тут было спасение от мучительно опустошающей, безнадежной любви к Собаньской. Но не радостно готовился Пушкин к браку с Натальей Николаевной...”.

Не ограничиваясь выявлением биографических моментов, Цявловская считала, что любовь Пушкина к Собаньской нашла отражение не только в стихотворении “Что в имени тебе моем?..”, и обращала внимание на связь “личного романа Пушкина с Собаньской” с восьмой, последней, начатой 24 декабря 1829 года и законченной осенью 1830-го в Болдине, главой “Евгения Онегина”, в которой “ситуация героев напоминает любовную ситуацию Пушкина в начале этого года. Его страсть не производит желаемого впечатления, она запоздала на несколько лет...”.

Эти положения получили дальнейшее развитие в нашей литературе. А. А. Ахматова увидела в них подтверждение собственным наблюдениям о влиянии романа Бенжамена Констана на творчество Пушкина, а вместе с тем и обоснование своему ревнивому отношению к Наталье Николаевне, на которой, следуя доводам Цявловской, поэт женился чуть ли не с отчаяния от несчастной любви к Собаньской. Ахматова делает, в частности, такую запись: “...осенью 1830 года Пушкин написал два произведения с донжуанским героем (конечно, Онегин в начале романа законченный Дон-Жуан), который влюбился в самом деле: одно из этих произведений “Каменный гость”, второе — 8-я глава “Онегина”. Для обоих он воспользовался антибайроновским героем Адольфом Б. Констана... От этого Гуан несколько (через Адольфа) похож на Онегина. И оба они, конечно, похожи на самого Пушкина, который 2 февраля 1830 года в Петербурге написал Каролине Собаньской нечто столь близкое 8-й главе, что оно могло бы быть одним из писем Евгения...”. И в другом месте тех же заметок: “Чем кончился “Онегин”? — Тем, что Пушкин женился”14.

Сенсационной выглядела статья М. Яшина, обратившего к Собаньской чуть ли не всю любовную лирику Пушкина одесского периода15, — версия, не принятая в пушкинистике. Так, Р. Иезуитова справедливо упрекнула автора статьи в чрезмерном увлечении легендой об “утаенной любви” Пушкина, отнесенной им к Собаньской. Но не очень убедительным выглядит и ее предположение, что пушкинский мадригал “В альбом иностранке” с пометой “v”, расшифрованной ею как сокращенное “виконтессе”, первоначально посвящался “чистокровной полячке” Собаньской16. Непонятно, почему влюбленный в графиню поэт понизил ее в титуле (виконт ниже графа), не говоря о том, что Собаньская родилась в Киевской губернии в семье российских подданных и до выхода замуж в 1851 году за француза никак не могла быть принята за иностранку...

Но вернемся к работе Цявловской, послужившей основанием для классификации набросков Пушкина как черновиков его личных писем, в качестве каковых они вошли в академическое собрание его сочинений, хотя такое их определение не выглядит бесспорным. Даже у Ахматовой, принявшей ее концепцию, кажется, возникали на этот счет какие-то сомнения. “Судя по записочке Каролины Собаньской, которая, видимо, и вызвала это безумное пламенное послание, — записала Ахматова, — она (Каролина) сохраняла весьма холодный, учтивый и светский тон, и человек, прочитавший ее записку, меньше всего мог бы себе представить, что на нее будет отвечено таким образом”16а.

В. Лакшин, также не согласившись с Яшиным, писал: “Собаньская, как бы ни превозносил ее поэт, в слишком литературно сделанном письме к ней 1830 года, судя по всему, никогда не захватывала Пушкина целиком, — это было увлечение, страсть, интрига, носившая характер непоэтический и готовая удовлетвориться обладанием”17. Суждение, пожалуй, чересчур прямолинейное, но интересна характеристика пушкинского текста как “слишком литературного” для личного письма.

Близка к такой оценке этого текста Л. Вольперт, рассматривающая в своей книге о “творческой игре” Пушкина “по моделям французской литературы” и его “игру” по роману Б. Констана. В том, что Цявловская интерпретировала “как спонтанное проявление страстного чувства поэта”, она увидела “и очевидные “игровой” и “учебный” моменты, особенно заметные в полном черновом тексте письма”, знакомясь с которым возникает ощущение, что он “создавался в чем-то по законам художественного творчества”18.

Добавлю к приведенным высказываниям, что сомнительна сама возможность обращения Пушкина к Собаньской как Элленоре Бенжамена Констана. В романе французского писателя описывается не столько история обольщения героини, сколько последующие тягостные попытки Адольфа избавиться от ее любви. В той жизненной ситуации, какой она представлялась самой Цявловской, было бы по меньшей мере странным добиваться благорасположения женщины, заранее предрекая ей участь соблазненной и умирающей от не разделенной до конца любви Элленоры. Отсюда, наверное, осторожная оговорка Цявловской о том, что, вероятно, Пушкин не только не послал своих писем, но, может быть, и не переписал их.

Сомнения проистекали и из разительного несоответствия стихотворения “Что в имени тебе моем?..”, проникнутого тоном “смирения и грусти” (Цявловская), и писем — “невероятного”, “безумного пламенного послания” (Ахматова). Правда, здесь в пользу аргументов Цявловской говорит временной разрыв между их написанием. За истекший месяц в отношениях Пушкина и Собаньской могли произойти перемены.

Но тут неожиданно выяснилось, что в течение этого месяца они не могли встречаться.

Вопрос об эпистолярном жанре пушкинских черновиков вновь встал передо мною при чтении в парижской библиотеке дневника австрийского дипломата Рудольфа Аппони (1782—1852), проведшего двадцать пять лет на службе во Франции. Его записки служат бытописателям парижской жизни второй четверти XIX века неисчерпаемым источником самых разнообразных сведений, но, кажется, остались вне поля зрения пушкинистов. Вот что обнаружилось на их страницах:

“Графиня Собаньская, полячка... женщина еще довольно красивая и очень часто обольстительная. В прошлом году герцог Шартрский (сын герцога Орлеанского Луи Филиппа, который в результате Июльской революции 1830 года станет королем. — Н. П.) был у ее ног и в этом году немного тоже. Прекрасная графиня, счастливая тем, что покорила молодого принца, не хотела, однако, повредить своему положению в свете и при дворе, где она на довольно хорошем счету благодаря своему отцу гр-у Северину (в действительности гетман Северин Ржевуский, 1743—1811 гг., был младшим братом деда Каролины. — Н. П.), принимавшему у себя с большим почетом мадам дофину во время ее эмиграции. Так вот, гр-ня Собаньская, чтобы достичь своей цели, не поколебалась пойти на самоуничижение, что я нахожу очень сильным шагом. Она отправилась к мадам герцогине Орлеанской, (то есть к матери герцога Шартрского. — Н. П.), показала письма, которые писал ей герцог Шартрский, и спросила ее королевское высочество, не имеет ли та чего-либо против этой связи. Мадам герцогиня Орлеанская ответила гр-не, что предпочитает, чтобы герцог Шартрский обратил взор на светскую женщину, нежели увлекся танцовщицей из Оперы. Мадам Собань-ская нашла ответ удовлетворительным и с тех пор не скрывала своей страсти к прекрасному принцу крови.

Однако герцог Шартрский, как все молодые люди в подобной ситуации, счел, что проявил излишек верности, почитая вниманием мадам Собаньскую в течение года. Он несколько остудил свой пыл, а гр-ня, заметив его холодность, пыталась обнаружить свою соперницу, но безуспешно. “Значит, — сказала она себе, — ее следует искать в другом обществе”. Уже на следующий день она знала, что это Леонтина Фэ, очень красивая актриса из театра “Жимназ”, похитила половину сердца ее дорогого королевского высочества. Не подавая вида, что знает о его непостоянстве, она поведала о своих неприятностях мадам де Жирарден... Та обещала вернуть ей сердце герцога: “Я сделаю так, чтобы бал в пользу бедняков (подготовкой которого она занималась) был костюмированным, и вы под маской могли заинтриговать герцога, нежно упрекая его в непостоянстве, и, быть может, таким образом, мадам, вам удастся разжечь его пламя к себе”.

Аппони пишет, что узнал эти подробности от самой Собаньской, избравшей его для своих душеизлияний, чему был немало удивлен. Несколько дней спустя он записывает, что бал удался на славу, но “герцог Шартрский танцевал с мадам Собаньской лишь один раз и не слишком уделял ей внимание в остальное время, от чего она была в бешенстве”19. Каролина Собаньская и без того известна своими галантными похождениями. Дневниковые записи Аппони, не добавляя чего-либо нового к ее образу, не заслуживали бы столь обширного цитирования, если бы не их даты. Первая сделана 23 января, вторая — 9 февраля 1830 года. Нетрудно рассчитать, что находившаяся тогда в Париже Собаньская должна была уехать из России не позже первых чисел января.

Так выяснилось, что пушкинские тексты, принятые за черновики писем к Собаньской, писались месяц спустя после того, как она покинула Петербург, и это заставляло лишний раз усумниться в их эпистолярном характере. В то же время “Что в имени тебе моем?..” обретало смысл прощального послания, придающего особую значимость конечным строфам:

Что в нем? Забытое давно

В волненьях новых и мятежных,

Твоей душе не даст оно

Воспоминаний мирных, нежных.

Но... в день печали, в тишине,

Произнеси его, тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце где живу я...

При публикации стихотворения слово “мирных” будет заменено на эмоционально по-иному окрашенное “чистых”.

Здесь уместно вспомнить и другие обстоятельства пребывания Пушкина в Петербурге, куда он приехал в первых числах ноября 1829 года вскоре после возвращения из путешествия в Арзрум. В письмах друзьям и знакомым он то и дело жалуется: “В Петербурге тоска, тоска...” (письмо С. Д. Киселеву от 15 ноября), “Здесь у нас, мочи нет, скучно...” (письмо М. О. Судиенке от 22 января). Едва оправдавшись в самовольной поездке на Кавказ, обращается с просьбой разрешить — “покамест я еще не женат и не зачислен на службу” — путешествие во Францию или в Италию (письмо Бенкендорфу от 7 января). Можно, конечно, предположить, что к этой, заведомо обреченной на неудачу просьбе его подтолкнуло желание последовать за уехавшей в Западную Европу Собаньской. Но он готов ехать и на Восток — в Китай, с отправляющимся туда посольством (то же письмо Бенкендорфу). Играет в карты и сильно проигрывается — растут долги. Ссылаясь на отсутствие состояния, возобновляет хлопоты о публикации “Бориса Годунова”. Царь ловит его на слове и через Бенкендорфа отказывает в разрешении на путешествие под тем предлогом, что посещение заграничных стран слишком расстроит его денежные дела и отвлечет от занятий, миссия же в Китай уже укомплектована. Получает высочайший выговор за то, что на балу во французском посольстве он один был во фраке — мол, мог бы завести дворянский мундир (ненавистный камер-юнкерский мундир имел свою предысторию).

Пушкин хочет вернуться в Москву, но в Петербурге держат дела — в отсутствие Дельвига он редактирует начавшую выходить в январе “Литературную газету”. С Москвой связано намерение жениться, хотя сватовство к Наталье Гончаровой было принято ее матерью весьма сдержанно и полученный ответ выглядел по меньшей мере неопределенным. Но, похоже, что не исключалась и другая возможность обзавестись семьей, домом. В письме Киселеву, который вскоре станет мужем одной из сестер Ушаковых — Елизаветы, Пушкин писал: “Кланяйся неотъемлемым нашим Ушаковым. Скоро ли, боже мой, приеду из П.<етер> Б.<урга> в Hфtel d’Angleterre мимо Карса! по крайней мере мочи нет хочется”. В Москве Пушкин жил в гостинице “Англия”; Карс — турецкая крепость, под названием которой здесь подразумевался московский дом Гончаровых. В письме Вяземскому в конце января настороженно спрашивал: “Правда ли, что моя Гончарова выходит за Архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же? Я собираюсь в Москву...”

“Его”, Пушкина, Ушакова — Екатерина, неравнодушная к поэту сестра Елизаветы. 11 января он напечатал в “Литературной газете” “Ответ” на полученное от нее из Москвы, с Пресни, письмо:

Я вас узнал, о мой оракул!

Не по узорной пестроте

Сих неподписанных каракул,

Но по веселой остроте,

Но по приветствиям лукавым,

Но по насмешливости злой

И по упрекам... столь неправым,

И этой прелести живой.

С тоской невольной, с восхищеньем

Я перечитываю вас

И восклицаю с нетерпеньем:

Пора! в Москву, в Москву сейчас!

Здесь город чопорный, унылый,

Здесь речи — лед, сердца — гранит;

Здесь нет ни ветрености милой,

Ни муз, ни Пресни, ни харит.

Стихотворение появилось в газете за подписью Крс, что Н. Перцов расшифровал как анаграмму арзамасского прозвища Пушкина Сверчок20. Но этот псевдоним мог означать и название все той же турецкой крепости Карс, которым острая на язычок Екатерина Ушакова, наверное, поддразнивала его, и не без ревности, за неудачное сватовство к Наталье Гончаровой.

Не нашла ли в “Ответе” отражение и петербургская встреча с Собаньской? Не о ней ли строка “Здесь речи— лед, сердца—гранит”? В любом случае отъезд Пушкина в первых числах марта в Москву не был, как полагала Цявловская, внезапным. Да и накал его увлечения красавицей-полячкой представляется сильно преувеличенным. Испытывая скуку и тоску, усугублявшуюся неуверенностью в благоприятном исходе сделанного Наталье Гончаровой предложения, Пушкин, очевидно, был не прочь поухаживать за Собаньской — скажем так, чтобы не повторять более сильных выражений Лакшина. Но, судя по ее записке, столкнулся, как отметила Ахматова, с учтивым, холодным светским приемом. Такой же прием будет оказан ею П. А. Вяземскому. Пребывание Собаньской в Париже не было продолжительным, и 7 апреля Вяземский писал жене: “Собаньска умна, но слишком величава. Спроси у Пушкина, всегда ли она такова, или только со мною и для первого приема”21. Отправляя это письмо, он не мог знать, что накануне, 6 апреля, Пушкин вновь сделал предложение Наталье Гончаровой и на этот раз оно было принято. По странному совпадению, в тот же день в “Литературной газете” было напечатано стихотворение “Что в имени тебе моем?..”.

Все это, разумеется, не означает, что наброски Пушкина, породившие легенду о безумной любви поэта к Собаньской, никак с нею не связаны. Цявловская не без основания сопоставляла впечатление, которое она производила на Пушкина, с его словами о Марине Мнишек: “Она волнует меня как страсть. Она ужас до чего полька, как говорила кузина [г-жи Любомирской]”. При этом в “кузине” исследовательница видела саму Каролину, из чего заключала, что Пушкин ценил ее ум и, может быть, читал ей “Бориса Годунова”.

И все же теперь нужно было бы обладать слишком буйной фантазией, чтобы представить себе Пушкина повергнутым в отчаяние разлукой с проблематичной возлюбленной в лице Собаньской и обращающимся к ней спустя месяц после ее отъезда во Францию со словами о несбывшемся счастье, которое она будто бы могла принести ему. Судя по всему, встречи с Собаньской в Петербурге, наложившись на старые, одесских времен, воспоминания, навеяли Пушкину мысль о художественном произведении, судьба героини которого была бы похожа на судьбу Элленоры Бенжамена Констана. По аналогии с условным названием “Русский Пелам”, под которым обычно печатается отрывок другого, задумывавшегося Пушкиным, романа, эти наброски можно озаглавить “Русский Адольф”. По-видимому, они не остались без продолжения. Как часто случалось в его творчестве, очистившись от сиюминутных, бытовых впечатлений, приобретя совершенную форму, они действительно могли воплотиться в мотивах восьмой главы “Евгения Онегина”, да и в “Каменном госте”.

Предвижу встречный вопрос: если Пушкин не был, как полагали Цявловская и Ахматова, “по-настоящему” влюблен в Каролину Собаньскую, откуда такая поэтическая проникновенность его стихотворного послания к ней? Но ведь оно вышло из-под пера Пушкина! Разве много понадобилось ему для того, чтобы написать Анне Керн “Я помню чудное мгновенье...”? Для создания поэтического шедевра Пушкину иной раз было достаточно воспоминания о том, как звучал голос нежный. Или о том, как когда-то к его лбу прикоснулись прохладные женские пальцы.

¹ Т. Г. З е н г е р, <Публикация> 26—27. — В кн.: “Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты”, М.—Л., 1935, с. 202.

² Т а м ж е, с. 260.

³ В. Б а з и л е в и ч, Автограф “Что в имени тебе моем?”. — “Литературное наследство”, 1934, т. 16-18, с. 876. (Сообщено Б. Л. Модзалевским.)

⁴ Т а м ж е, с. 879.

⁵ “Рукою Пушкина...”, с. 263.

⁶ Grйgoire A l e x i n s k y, Roger P i e r r o t, Un dйstin hors sйrie. Caroline Sobanska belle-soeur de Balzac. — “Les Etudes balzaciennes”, Mars 1960, Nouvelle sйrie, № 10, p. 405—424; Н. П. П р о- ж о г и н, Каролина Собаньская в письмах маршала Мармона и Бальзака. — “Временник Пушкинской комиссии”, вып.27, СПб., 1996, с. 163—172.

⁷ См.: Л. А. Ч е р е й с к и й, Пушкин и его окружение, Л., 1988, с. 406.

⁸ Roger P i e r r o t, Eve de Balzac. Biographie, Paris, 1999, p. 28.

⁹ Juanita H e l m F l o y d, Les femmes dans la vie de Balsac, Paris, 1926, p. 191.

¹⁰ P a r i s i s, M-me Jules Lacroix, — “Le Figaro”, Samedi 18 Juillet 1885, p. 1—2.