Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2001, 5

О реальности основы сюжета повести Н. В. Гоголя «Нос»

В 1961 году я случайно наткнулся на документ конца XVIII века, который поразил странностью содержания.

“Щетъ

Его светлости и разныхъ орденовъ кавалеру Платону Александровичу Зубову

По приказанiю Вашей светлости зделанъ мною находящемуся при свите персидскаго хана чиновнику искусственной носъ изъ серебра въ нутри вызолоченой съ пружиной биндажемъ, съ наружи подъ натуру крашеной . . . . . . . 200 сер.

Но какъ одинъ искуственной носъ, нося безъ переменно подвержен всякому непредвидимому случаю быть поврежденному, того для персидской ханъ проситъ зделать другой с принадлежащими к оному потребностями, как то штампъ из котораго выкалачивается носъ, тафты приправленной гумiями и красочки дабы онъ могъ и будучи въ своемъ отечестве удобно во время надобности их делать.

Другой носъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 100 сер.

два штампа медныхъ для выколачивания носа . 100 сер.

5 аршинъ тафты приправленной Гумiями . . . 50 сер.

итого 450

ИМПЕРАТОРСКОЙ академии Художествъ механик и титулярный советникъ Осипъ Шишоринъ” 1 .

Документ находится в частном фонде московских Голицыных, никак не связанных ни с Зубовым, ни с Шишориным. Архивные бумаги могут многое рассказать даже своим внешним видом. Дело, в котором находится приведенный документ, является непереплетенной сборной коллекцией самых разнообразных автографов под названием “Материалы разных лиц от А до О”. Счет написан на первой странице двойного листа бумаги. Лист хранит следы того, что был прежде вшит в какое-то дело тремя стежками. Потом довольно небрежно вырван и сложен вчетверо. Бумага “затаскалась”, загрязнилась по сгибам и даже на уголке сгиба протерлась. Видимо, некто, вырвавший счет, долго носил его и многократно показывал. И было что показать — содержание счета действительно очень забавно.

Адресат счета — Платон Александрович Зубов (1767—1822), последний фаворит Екатерины II (которая присвоила ему титул светлейшего князя), — пытался руководить внешней политикой России и мечтал о союзе с Персией для победы над Турцией. С этой целью он заигрывал с персидским принцем Муртазой-Кулиханом (1750—1800), младшим братом персидского шаха Ага-Мухаммед-хана (1715—1797). Престарелый шах был еще в детстве оскоплен, отличался патологической жестокостью и ненавидел своих братьев, неоднократно пытавшихся отнять у него престол. В ходе борьбы Муртаза-Кули-хан потерпел поражение. Один из его приближенных попал в плен к сторонникам шаха и был ими зверски изуродован — ему отрезали нос (что, к сожалению, остается до настоящего времени в традициях тех мест). Муртаза вместе с несколькими преданными ему лицами бежал в Россию (1795), где был принят Зубовым с распростертыми объятиями. Фаворит представил принца Екатерине II. Императрица оказала Муртазе особое внимание, щедро одарила и повелела своему придворному живописцу В. Л. Боровиковскому написать большой трехметровый парадный портрет персидского принца, который ныне является одним из украшений Русского музея в Санкт-Петербурге 2 . В свою очередь Муртаза обратился к Зубову с необычной просьбой — сделать своему изуродованному спутнику протез носа. Вид безносого перса в свите хана пугал всех и вызывал у многих отвращение. Зубов знал в Академии художеств уникального механика Шишорина и надеялся, что тот сможет придумать нужное приспособление. Механик этот ранее уже выполнял для князя различные поручения.

Осип Иванович Шишорин (1758 — после 1811) был одним из крупнейших петербургских инструментальных мастеров. Сын известного резчика по дереву, он шестилетним младенцем попал в только что открытое Воспитательное училище при Академии художеств (1764). Это была идея нового президента Академии И. И. Бецкого — набирать для обучения пяти-шестилетних младенцев и в полном отрыве от влияния семьи и улицы воспитывать их в течение пятнадцати лет, готовя идеальных людей и замечательных художников. За пятнадцать лет упорной муштры воспитанники овладевали умением рисовать, но при этом не все становились художниками. Поэтому в Академии, помимо художников “трех знатнейших искусств” (живописи, скульптуры и архитектуры), готовили также и инструментальных мастеров, то есть, говоря современным языком, дизайнеров. Поточного метода в промышленности еще не существовало, каждая вещь изготовлялась индивидуально, и для красивых вещей требовались мастера, способные создавать художественно оформленные предметы.

С 1773 года Шишорин обучался в инструментальном классе Академии под руководством английского мастера Франсиса Моргана,  неоднократно  получал  награды за успешные работы. В 1779 году он окончил Академию с золотой медалью за успехи в механике и получил четырехлетнюю командировку в Англию для усовершенствования. Об успехах в Англии свидетельствует похвальный отзыв его тамошнего учителя Джона Стенклива. Вернувшись в Петербург, Шишорин возглавил класс математических инструментов Академии художеств и успешно руководил им. Мастер делал множество разнообразных инструментов, в том числе по заказу Зубова выполнил в 1793 году 36 термометров для кораблей российского флота.

Новое задание фаворита отличалось оригинальностью. Сделать искусственный нос было безусловно интересно для такой творческой личности, как Шишорин. В решении этой задачи он проявил недюжинные способности ваятеля и механика. Пятнадцать лет он учился в Академии и, конечно, умел рисовать, а также лепить. Мастер реконструировал в рисунке отрезанный нос перса, затем вылепил его и сделал по этой лепной модели носа два медных штампа, вложив между которыми тонкий позолоченный изнутри лист серебра, выколотил своеобразный протез носа. Наличие штампов позволяло повторять его. По просьбе заказчика механик сделал второй, запасной протез. Наружную поверхность протеза он окрасил “под натуру”. Шишорин придумал также изящный способ ношения своего изделия на лице: оно крепилось изнутри к носовой кости хозяина “пружиной-биндажем” 3(само название подтверждает английскую выучку Шишорина) — приспособлением вроде того, что позднее применялось на пенсне. Но как бы плотно ни прикреплялся металлический нос пружиной, между изделием и щекой оставалась легкая щель, для маскировки которой мастер придумал подобие лейкопластыря из тонкой шелковой тафты (тоже, вероятно, телесного цвета), пропитанной гумией (клейким соком особых растений). Стоило лизнуть, клей растворялся, ткань прилипала к коже и металлу.

В счете оговорено, что штампы для выколачивания носа передавались его хозяину, “дабы он мог и будучи в своем отечестве удобно во время надобности их [копии протеза] делать”. Деликатность задачи требовала быстроты исполнения. Шишорин с блеском подтвердил свое высокое мастерство, выполнил поручение и подал счет Зубову. Фаворит передал счет Екатерине II, которая дала устное распоряжение своему статс-секретарю В. С. Попову — “оплатить”. Подобные устные распоряжения императрицы тщательно документировались. Существует ряд переплетенных в сафьян томов “Имянных Ее Императорского Величества изустных указов”. В томе, относящемся к 1796 году, читаем:

“Ея Императорское Величество высочайше повелеть соизволила заплатить из Кабинета механику Осипу Шишорину за зделанные имъ персидскому при Муртазакулихане находящемуся чиновнику два искусственных носа вместо отрезанного ему Агамагометханом по приложенному счету четыреста пятьдесят рублей.

Апреля 25 дня 1796 Василий Попов” 4 .

Следовательно, счет, с которого начался рассказ, находился в этом же деле, входящем в фонд Кабинета Ее Императорского Величества. Дела Кабинета тщательно сберегались. Однако позднее (вероятно, в конце 1820-х годов) нашелся дерзкий человек, выкравший из архива документ только потому, что содержание было забавно. Особенно поражала просьба Муртазы-Кули-хана изготовить два искусственных носа. При первом же ознакомлении со счетом Шишорина у меня возникло предположение: не мог ли Гоголь видеть этот счет с его бесхитростной фразой “какъ одинъ... носъ, нося безъ переменно подвержен всякому непредвидимому случаю...”. Такая фраза могла вдохновить сатирика на сочинение фантастической повести о приключениях носа, ушедшего от своего хозяина. Но каким образом Гоголь мог увидеть этот счет?

Весьма вероятно, что некий легкомысленный “архивный юноша”, перебирая именные указы, поразился содержанием счета, вырвал его из дела и, хихикая, показывал некоторым лицам в Петербурге. Тогда его и мог увидеть Гоголь. Теперь документ находится в московском архиве Голицыных. Известно, что генерал-губернатор  Москвы  Дмитрий  Владимирович  Голицын (1771—1844) довольно редко бывал в Петербурге, но в одно из своих посещений столицы пожилой сановник увлекся молодой бойкой умницей Александрой Осиповной Россет. Литературные связи ее с Пушкиным, Жуковским и Гоголем общеизвестны. В ее салоне счет Шишорина мог находиться некоторое время, забавляя посетителей. Но долго держать краденный из государственного архива документ было опасно, и Александра Осиповна подарила его своему престарелому московскому поклоннику, увлекавшемуся также сбором разных раритетов. Племянник Д. В. Голицына — М. А. Голицын (1804—1860) с 1822 года служил актуариусом Коллегии иностранных дел и отличался большой любовью к предметам искусства и всяким редкостям, которые впоследствии, уже после его смерти, были собраны в особый Голицынский музей (приобретенный в 1886 году Эрмитажем). При всякой коллекции находится множество вещей, не попадающих затем в основной фонд. Вероятно, так случилось и со счетом Шишорина, затерявшимся среди документального хлама и оказавшимся в советское время в россыпи разных маловажных бумаг.

Но необычность “щета” запечатлелась в цепкой памяти Гоголя и затем преобразовалась в великолепную фантазию о самостоятельных прогулках носа коллежского асессора Ковалева.

Постараемся найти подтверждения нашему предположению в самом гоголевском тексте: “Коллежский асессор Ковалев проснулся довольно рано и... увидел, что у него вместо носа совершенно гладкое место!.. Необходимо сказать что-нибудь о Ковалеве, чтобы читатель мог видеть, какого рода был этот коллежский асессор. Коллежских асессоров, которые получают это звание с помощью ученых аттестатов, никак нельзя сравнить с теми коллежскими асессорами, которые делались на Кавказе. Это два совершенно особенные рода... Ковалев был кавказский коллежский асессор”.

Чин коллежского асессора (8-го класса по табели о рангах) был начальным в группе штаб-офицерских чинов (с 8-го по 5-й класс). С начала XIX века для производства в этот чин требовалось представление университетского диплома или сдача ряда экзаменов. Разумеется, в России находилось множество мест, где можно было получить чин 8-го класса в обход правил. И если Гоголь назвал потерявшего нос Ковалева кавказским асессором, то те, кто был знаком со счетом Шишорина, видели здесь аллюзию безносого кавказца.

В панике Ковалев выходит на улицу и вдруг видит свой нос “в мундире, шитом золотом”. Ну как тут не вспомнить Шишорина, изготовившего нос “внутри позолоченный”.

Затем Ковалев пытается дать в газету объявление о сбежавшем носе. Чиновник отказывает ему, но утешает: “Говорят, что есть такие люди, которые могут приставить какой угодно нос”. Действительно, Шишорин это умел.

В окончательный вариант повести Гоголь вставляет дополнительный эпизод, которого не было в первой редакции: “Потом пронесся слух, что не на Невском проспекте, а в Таврическом саду прогуливается нос майора Ковалева, что будто он давно уже там, что когда еще проживал там Хосров-Мирза 5 , то очень удивлялся этой странной игре природы”.

Если в предыдущих трех аллюзиях Гоголь позволял себе едва заметный кивок в сторону реальной подосновы, то, упоминая Хосрова-Мирзу — историческую личность и, кстати, внучатого племянника Муртазы-Кули-хана, он полностью раскрывается. Истории искусственного носа перса, дважды повторенного по просьбе Муртазы, ради “всякого непредвиденного случая”, и собственного носа петербургского фанфарона, внезапно  от  него  сбежавшего,  зримо  переплетены  в  эпизоде,  где  Хосров-Мирза с удивлением смотрит на прогулки носа майора Ковалева.

Такие аллюзии были ясны и понятны лицам, посвященным в архивную тайну персидского носа. Сам автор пишет о них: “...этим происшествиям были чрезвычайно рады все светские, необходимые посетители раутов, любившие смешить дам”.

Большего Гоголь не мог себе позволить, ведь повесть отталкивалась от документа, украденного из государственного архива, и находились люди, осуждавшие молодых и легкомысленных зубоскалов. “Один господин, — продолжает Гоголь, — говорил с негодованием, что он не понимает, как в нынешний просвещенный век могут распространяться нелепые выдумки, и что он удивляется, как не обратит на это внимание правительство”.

Повесть начинается необычно для Гоголя: с точной даты происшествия — 25 марта. Это, как известно, один из величайших православных праздников, День Благовещения, когда, по пословице, “девица косы не заплетает, птица гнезда не вьет”. Указав дату, автор намекает, что все действия, описанные в повести, невозможны: не мог Ковалев ездить к полицмейстеру, обращаться в газетную экспедицию — день был неприсутственный!

История с отрезанным носом, замененным затем серебряным, настолько сенсационна, что должна была обратить на себя внимание и других лиц, кроме Гоголя. Действительно, в начале XX века молодой искусствовед Н. Н. Врангель, исследуя архивы, нашел в Изустных указах Екатерины II распоряжение о выплате Шишорину 450 р. за сделанные два искусственных носа для приближенного Муртазы-Кули-хана и поторопился опубликовать выписку из документа в своей статье “Очерки по истории миниатюр в России” 6 . Это было тактической ошибкой Врангеля, так как трехметровый портрет Муртазы, написанный Боровиковским, трудно отнести к миниатюрам, и потому сообщение о безносом спутнике хана прошло почти незамеченным.

С самим счетом Шишорина был каким-то образом знаком и известный историк Н. Эйдельман. Он даже привел начало документа в одной из своих книг 7 . Откуда Эйдельман процитировал счет — остается загадкой, так как книга лишена примечаний. Его росписи нет в деле, где хранится счет. Впрочем, этот счет интересовал Эйдельмана только как пример всемогущества последнего фаворита Екатерины “Платоши” Зубова, свободно распоряжавшегося государственными финансами на всякие пустяки, вроде искусственного носа. А вторую часть счета, где высказаны опасения о возможных приключениях искусственного носа, он даже и не привел. Вероятно, ему принесли выписку только первой части счета.

А. Крашенинников

1ОПИ ГИМ. Ф. 14. Д. 4495. Л. 91.

2Три эскиза к портрету Муртазы находятся в Русском музее, Тверской галерее и Третьяковской галерее.

3“bind — зажимать, скреплять” (В. К. М ю л л е р, Англо-русский словарь, М., 1960, с. 103—104).

4РГИА. Ф. 468. Оп. 1. Д. 4031. “Реестр имянным Е.И.В. изустным указам. 1796 года”. Л. 317.

5Х о с р о в - М и р з а — один из младших внуков персидского шаха, посланный в Петербург во второй половине 1829 года для улаживания отношений с Россией  после  убийства в Тегеране  русского  посла А. С. Грибоедова. Под резиденцию Хосрову отвели Таврический дворец с примыкающим огромным садом.

6Н. Н. В р а н г е л ь, Очерки по истории миниатюры в России. — “Старые годы”, 1909, октябрь, с. 540.

7Н. Я. Э й д е л ь м а н, Твой 18-й век, М., 1991, с. 186.

Версия для печати