Борис ЗАХОДЕР

«НО ЛЕТИТ ВО ТЬМЕ ВСЕЛЕНСКОЙ ВЕСТЬ...»

Беседу вела Елена КОНСТАНТИНОВА

Помните, что сказал своим друзьям пожадничавший за столом, а потом основательно застрявший в норе Винни-Пух? «Ну, уж вы тогда хотя бы читайте мне какую-нибудь удобоваримую книгу, которая может поддержать и утешить несчастного медвежонка в безвыходном положении...»
Именно такие книги писал Борис Заходер. Много-много лет. Это он открыл страну Вообразилию и остров Гдетотам. Рассказал немало занимательных историй о зверях, птицах и рыбах. Перевел-пересказал на русский язык знаменитого «Винни-Пуха и Всех-Всех-Всех», «Алису в стране чудес», «Мэри Поппинс», сказки братьев Гримм. И вообще, этот «старый товарищ» детей, как он сам себя называл в стихах, знал «про всех на свете».
Правда, он же сказал однажды: «Титул «детского поэта» закрывал мне путь во взрослую поэзию».
В 1996-м, на семьдесят восьмом году жизни, вышла в свет его первая книжка стихов для взрослых — «Почти посмертное». Маленькая брошюра тиражом в 1000 экземпляров. И в таком же исполнении лирика — «Листки». К 80-летию были изданы «Заходерзости». В это, по сути, самое полновесное собрание сочинений автор включил то, что ему «особенно дорого и особенно хочется увидеть наконец в книге».
Согласившись на интервью, поэт поставил условие: на вопросы отвечать будет и своими стихами. Беседа состоялась 6 октября 1998 года в Болшеве, на даче поэта, позднее была им завизирована.

— Борис Владимирович, в «Заходерзостях» читатель может услышать ваше мнение практически по любому вопросу — от «высокого» до «низкого». И все же ответьте, пожалуйста, на некоторые из них еще раз. Что вызывает у вас неприятие?

— Шарлатанство, из которого на девяносто процентов, на мой взгляд, состоит искусство ХХ века.

Нынче каждый заучил,
Что любой сапожник,
Что бы, как бы ни строчил —
Он уже ХУДОЖНИК!
(«На базаре»)

Возьмем изобразительное искусство. Уже доказано, что любая — в прямом смысле — скотина, если к ее хвосту прикрепить кисть и обмакнуть в ведро с краской, может писать картину. Во всяком случае, измазать холст краской так, чтобы нашлось достаточное количество компетентных критиков, которые объявят это изделие произведением искусства и поместят в музей. Меня не купишь ни на Пабло Пикассо, ни на Казимира Малевича. «Черный квадрат» — это издевательство над здравым смыслом! Не так давно в какой-то газете была очаровательная карикатура: среди нескольких нарисованных черных квадратов читателю предлагалось определить тот, что принадлежит Малевичу. Никто не отваживается сказать, что король голый! Напротив, делают умные лица, восхищаются, боясь оказаться несовременными, несведущими и т. п.

— Мне кажется, ваше суждение о Малевиче довольно спорное. То или иное явление, в том числе в изобразительном искусстве, принято рассматривать в хронологической последовательности, не так ли? «Черный квадрат» отразил общественное сознание того времени: блуждание умов, поиск этических и эстетических идеалов и т. п., став его сублимацией. И в этом смысле художник не только зеркало, но и заложник своего времени...

— Повторяю, я не сторонник шарлатанства.

Когда бесстыдник-акробат
При величавых звуках «Лунной»
Нам демонстрирует свой зад,
(А заодно и лоб чугунный);

Когда мы смотрим на экран
И преподносят нам с экрана
Знакомый сызмальства роман
В переработке графомана.

А режиссер-компрачикос
«Отелло» без Отелло ставит.
(Зачем? Бессмысленный вопрос:
Такой спектакль его прославит!);

Вся эта сволочь сознает, —
Теперь, когда раздроблен атом,
Калечить может идиот
И то, что гений создает, —
Все стало полуфабрикатом!

— Не кипятись.
В конце концов,
Одна судьба у всех творцов!

Господь терпел — и нам велел:
Ведь Он, — подумай! — всей вселенной
Для нас с тобой не пожалел,
Для упражнений мысли тленной...
 («Постмодернизм»)

В ХIХ веке жил великолепный немецкий поэт Вильгельм Буш. В 1881 году — год рождения Пабло Пикассо! — он напечатал, кстати, и сам проиллюстрировал, «Maler Kleksel», что значит примерно «художник Мазилкин». Так вот, у художника Мазилкина была некая особенность — он всегда рисовал лица в профиль, но с двумя глазами, он же знал, что полагается два глаза!..

С тех пор, как мне открылась эта тайна,
Я поселился в очень странном мире,
Где все необходимое — случайно,
И дважды два не может быть четыре.

Здесь весит только то, что невесомо,
И постоянно — лишь непостоянство.
У времени тут явно не все дома
И, видимо, сошло с ума пространство:

Ведь близко только то, что так далеко,
А близкое — увы, недостижимо.
То, что снаружи, скрыла подоплека,
И то, что входит в нас, проходит мимо...

Ни мерам веры нет, ни точным числам.
Все перепутано — тела и души.
Здесь даже автор «Треугольной груши» —
Нормальный человек со здравым смыслом.

Мир необычный, странный, произвольный,
Не снившийся фантастам и ученым...

И в черном небе светит светом черным
Он.
Треугольник.
Четырехугольный.

Он в центре мира в этом странном мире.
Четыре в нем угла. Увы — четыре.
(«Четырехугольный треугольник»)

На искусство надо уметь взглянуть с некоторого отдаления, из будущего — видеть общий процесс. При таком обзоре многое из того, что признается новаторством, вызывает тоску и недоумение. Не понимаю, почему даже туалетная бумага с какашками Пикассо считается художественной ценностью. Я уже не говорю о наших современных художниках, начисто забывших известное древнегреческое изречение: «Cacatum non est pictum» («Испражняться не значит рисовать»).

В слоновьем помете купаются львы.
— Зачем они делают это?
— Увы!
Ведь вы же не лев, —
Значит, вы не поймете,
Как сладко
Купаться в слоновьем помете!
 («Про львов»)

— И в литературе, на ваш взгляд, происходит нечто подобное?

— Там тоже сколько угодно обмана и чепухи.

О Боже, как много нам может
сказать
Тот, кто двух слов не умеет
связать!..
  («Концептуализм»)

Еще мой Тайный Советник — Его Превосходительство Иоганн Вольфганг Гете — писал о том, что наступает эпоха шарлатанства. Как ни печально, его пророчество сбылось.
Человек — единственный биологический вид, который паразитирует сам на себе. Даже вошь не паразитирует на вши. В искусстве в издевательстве над себе подобными изощряется огромный слой «-ведов»: литературоведов, музыковедов, театроведов, киноведов и т. д.

Хитро устроен
Белый свет;
Тут может все — любой предмет —
(От поражений до побед)
И пользу приносить, и вред...
Взять пищу — иногда вредна.
Толкуют о вреде вина. (?)
Порой, — и это не секрет —
Сама Любовь приносит вред!..
Как будто исключений нет.
Нет, есть:
Литературовед.
Увы,
Литературовед
Приносит вред —
И только вред!
 («Исключение»)

Вот такая мрачная шутка. Бороться с «-ведами» очень трудно. Они формируют общественное мнение. К ним мгновенно примыкают так называемые снобы и всевозможная другая шушера. И все это — «публика»!

— Поэтому вы и скрылись в литературе для детей?

— Титул «детского писателя» мне так надоел, что однажды я решил позабавиться:

— О тебе говорят
Как о детском поэте.
— А я разве спорю,
Милые дети?
(«Мое мнение»)

Тем не менее писать для детей благодатно. Сам остаешься как бы дитятею. А, как известно, сказано: «...если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное...» (Мф. 18.3). Между прочим, китайский мыслитель Лао-Цзы сказал почти то же самое: «Великий человек тот, кто сохраняет в себе детское сердце».

В моей Вообразилии,
В моей Вообразилии —
Там царствует фантазия
Во всем своем всесилии;
Там все мечты сбываются,
А наши огорчения
Сейчас же превращаются
В смешные приключения!

В мою Вообразилию
Попасть совсем несложно:
Она ведь исключительно
Удобно расположена!
И только тот, кто начисто
Лишен воображения, —
Увы, не знает, как войти
В ее расположение!..
(«Моя Вообразилия»)

— Борис Владимирович, вы ведь были знакомы с Чуковским? Как произошла встреча с ним?

— В 1955 году я послал Корнею Ивановичу свою только что вышедшую первую книжку. И он со старомодной учтивостью немедленно откликнулся — написал премилое письмо, в котором предрекал радужные будущие возможности, а также приглашал в гости. Я приехал к нему в Переделкино. Мы подружились. С тех пор я часто бывал у Чуковского, выступал и на знаменитых «кострах», которые он устраивал для ребятишек. Вообще, Корней Иванович максимально старался быть интересным и полезным детям — открыл для них библиотеку и т. д. Наше общение продолжалось до самых последних его дней.
Человеком он был сложным. В душе я называл его артисткой.

— То есть?

— «Сердце красавицы склонно к измене...» Допустим, Чуковский не мог дважды высказать одно и то же мнение об одном предмете — ему надо было непременно изменить взгляд, причем иногда даже на полярный. Все равно я его очень любил, почитал, а потому прощал ему все имеющиеся, как говорил в «Ревизоре» Хлестаков, «пригорки» и «ручейки». Чуковский — великий писатель. Встречаясь с ним, я всегда ощущал связь с подлинной русской литературой. И Корней Иванович, по-моему, тоже хорошо относился ко мне. У меня сохранилось немало его писем. С большим участием и благожелательностью воспринимала мои сочинения Лидия Корнеевна, я дорожил ее мнением. Продолжаю дружить с Люшей, Еленой Цезаревной, наследницей Чуковского.

— Ваша первая книга, о которой вы упомянули, увидела свет, когда вам исполнилось, если не ошибаюсь, 37 лет. Издание последующих далеко не всегда шло гладко. Неужели слово Чуковского не могло бы поспособствовать их продвижению?

— Такими делами Корней Иванович не занимался. Но однажды он написал сочувственную рецензию на одну из моих первых книг.

— Она помогла вам?

— Думаю, да.

— В последний день сентября 1965 года Чуковский сделал такую запись в дневнике: «Был Борис Заходер. Привез Винни-Пуха». И — ни слова о своих впечатлениях об этой книге.

— Он ее оценил. Хотя поначалу, когда я еще только рассказал ему о том, что хотел бы перевести «Винни-Пуха», отнесся к моей затее без понимания: «Зачем вам нужен этот английский spleen?»
У «Винни-Пуха» была довольно трудная судьба. В 1959 году я принес его в «Детгиз». Увидев рукопись, редактор от восхищения подпрыгнул до потолка. А вот директор издательства господин Пискунов наотрез заявил: «Эту американскую литературу мы издавать не будем!» Прелюбопытный был экземпляр. В прошлом курьер. Типичный выдвиженец. Это вовсе не означает, что я с пренебрежением отношусь к людям, чья профессия отлична от моей. Например, не мог не вызывать уважения Игорь Николаевич Боронецкий, бывший шорник, — он руководил, и очень успешно, издательством «Малыш», прежде называвшимся Издательством местной промышленности. Этот человек чрезвычайно много сделал для развития детской литературы. И именно он, кстати, первым 38 лет назад издал «Винни-Пуха». Причем без всяких промедлений.

— Что же испугало «Детгиз» в сказочных историях о Медвежонке С Опилками В Голове?

— В основном — собственный идиотизм. С годами мне все яснее становится, что это очень сильный двигатель в человеческой жизни.

— И особенно в нашей?

— Нет, отчего же? Идиотизм границ не имеет, никакие океаны его не останавливают. Скажем, русская пословица «Заставь дурака Богу молиться — он лоб расшибет» на Американском континенте действует с той же силой, что и у нас. Вспомните, как вся Америка разыгрывала историю с нашкодившим супругом «товарища Парамоновой» из песни «Красный треугольник» Александра Галича. Я имею в виду героев скандала в Белом доме Билла Клинтона и Монику Левински. Так что я далек от мысли, что мы в этом смысле исключение.

— Сказочных историй из Чудесного Леса, приключившихся с Винни-Пухом и его компанией — мальчиком Кристофером Робином, поросенком Пятачком, старым осликом Иа-Иа, Совой, Тигрой, Кроликом, мамой Кенгой и ее веселым сынишкой Ру, — хватило бы на десяток мультипликационных серий. Но на экран в 1969—1972 годах вышло лишь три: «Винни-Пух», «Винни-Пух идет в гости», «Винни-Пух и день забот». Обидно. В первую очередь, конечно, обидно детворе...

— Мне тоже обидно. Но... После выхода этих фильмов режиссер решил продолжить дальнейшую работу один, сотрудничество прекратилось... Но к съемкам он так и не приступил.

— Это было связано с авторскими правами?

— Так вопрос не стоял. В конце концов «Детгиз» все-таки издал моего «Винни-Пуха». А в 1964 или 1965 году в Америке его перепечатало на русском языке фотопринтом издательство «Даттон-пресс», у которого были все права на издание сочинений Алана Александера Милна. Узнав об этом, я написал хозяину издательства мистеру Макрэю письмо: дескать, любопытно увидеть книжку, узнать, пользуется ли она там успехом. И получил от него обстоятельнейший ответ. В частности, мистер Макрэй говорил о том, что если я хотел бы получить деньги за издание, то должен заставить советское правительство присоединиться к Бернской конвенции. А также прислал все издания «Винни-Пуха», за исключением моей книги.
К счастью, мистер Макрэй думал и о книгах, и о детях. Он устроил для них у себя в издательстве прелестный музей, где представил игрушки из сказки. Милн прислал ему для каждой  из  них  свидетельство  о  рождении.  Увы,  когда  в 1986 году я приехал в Америку, от этого музея не осталось и следа. После смерти мистера Макрэя его сынок, чистый деляга, быстренько продал диснеевцам и игрушки, и права за хорошие деньги. И теперь, используя имена, они занимаются производством  идиотских,  я  бы  даже  сказал — кощунственных, подделок и поделок, которые смотрят и там, и здесь бедные дети.

— Что такое поэзия, ваш плюшевый Медвежонок объяснил так: «...это не такие вещи, которые вы находите, когда хотите, это вещи, которые н а х о д я т на вас; и все, что вы можете сделать, — это пойти туда, где они могут вас найти». И он же поделился своим рецептом сочинительства: «Самый лучший способ писать стихи — это позволять словам становиться туда, куда им хочется». Ну, а если серьезно — как возникают стихи?

I

— У творчества, друзья, секретов нет.
— А тайна?
— Тайна есть,
— Но это — не секрет!

II

Легко различать
Секреты и тайны:
Тайны — извечны,
Секреты — случайны.
(«Секреты и тайны»)

— Кто из ныне пишущих вызывает у вас уважение?

— Фазиль Искандер, Александр Солженицын. Несмотря на то, что Александр Исаевич слишком увлекся своей «проповеднической» деятельностью и его последние книги бьют мимо цели, прежние заслуги этого писателя перед литературой неоспоримы — он сделал такую великую вещь, как «Архипелаг ГУЛАГ».

— Для Пушкина поэт — «небом избранный певец» («Друзьям»), «небес избранник», «божественный посланник» («Поэт и толпа»). Вероятно, столь высокими определениями он подчеркивал прежде всего ответственность, которую отпущенный дар налагает на владеющего пером. Ни тени амбиций, претензий, самонадеянности, явно зазвучавших столетие спустя: «Поэт в России больше, чем поэт».

— В этой уже ставшей крылатой строке господина Евтушенко (так называется и его телевизионная передача) заключено чудовищное противоречие. Поэту нельзя быть больше, чем поэтом. В противном случае он перестает быть поэтом. Есть такой старый анекдот. Однажды торговец заячьими шкурками размечтался: что будет, если он вдруг станет царем? И выразил себя так: «Если бы я был царем, я бы был больше, чем царь. Я был бы царь и, кроме того, торговал бы заячьими шкурками». Упования такого рода не учитывают «малости»: невозможно соблюсти царское достоинство, торгуя заячьими шкурками. В том числе и поэту, пускающему в оборот свои «шкурки»: басни, гимны, стенгазетные стишки и т. п.

— Разве басни и гимны — не стихи?

— Давний воинский устав гласил: «Солдат есть имя общее, знаменитое. Солдатом называется первейший генерал и последний рядовой». Так вот, и слово «поэт», и слово «стихи» тоже понятия общие, знаменитые. И под стихи подводятся все зарифмованные, неравные по длине строчки, которые на самом деле ни стихами, ни тем более поэзией не являются. И поэтами именуются те, кто никакого отношения к поэзии не имеет: стихотворцы, стихоплеты, графоманы и т. д. и т. п. Когда-то я написал такое стихотворение в форме диалога:

— Можно слыть
Поэтом
Именитым,
Знаменитым,
(Можно и маститым)!
Причисляться к сливкам и элитам,
Можно быть и славным, и богатым,
Можно быть (не раз!) лауреатом.
Все возможно!

Ведь никто при этом
Вас не заставляет
БЫТЬ поэтом!..
Черт тут ногу сломит с вашим братом!
(«Почти неограниченные возможности»)

Читателю во всех этих категориях разбираться сложно, да и недосуг. Как правило, этим и ограничиваются.

— Отчего тот, кто умеет лишь версифицировать, нередко закрепляет за собой право называться поэтом? Что это — отсутствие самоиронии?

— Причин тому много. Александр Блок в своей изумительной речи «О назначении поэта», произнесенной им в Доме литераторов в 84-ю годовщину смерти Пушкина, «ради забавы» провозгласил три веселые истины здравого смысла: «Никаких особенных искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так; для того чтобы создавать произведения искусства, надо уметь это делать». Это предостережение — ясное, внятное и — неуслышанное.

— Похоже, нашу сегодняшнюю жизнь уместно сравнить с ситуацией, описанной в известной сказке Андерсена «О том, как буря перевесила вывески». Вы не находите, что все эти игры в перевертыши, независимо от того, признаем мы за ними символическую или реальную силу или не признаем, имеют свои далекие от улыбки последствия?

— Дело в том, что мы, как всегда с опозданием лет на 30—40 по сравнению с западным миром, вступаем в современность. Высокая культура сменяется культурой идиота. Нашими путеводными звездами становятся извращенец, недоумок и хам.  Это  отнюдь  не  мои  слова.  Они  принадлежат  одному американскому писателю. Он говорил об этом еще в 50-х годах.

Ура! Зловоние и аромат
У нас уже в одной цене стоят.
И рынок наш все благосклоннее
К тому, кто продает зловоние...
(«Плюрализм или поликультура»)

Искусство, и в частности поэзия, которая испокон веков была самым бесхлебным делом, породнилась с коммерцией.

Известно —
Стихами нельзя прокормиться, —
Особенно
Если не хочешь срамиться!..
(«Заходеры»)

Судьбы поэзии стал определять тот, кто платит, — то есть толпа. А толпу Александр Сергеевич Пушкин неизменно называл в стихах «чернью».

Поэт на лире вдохновенной
Рукой рассеянной бряцал.
Он пел — а хладный и надменный
Кругом народ непосвященный
Ему бессмысленно внимал.
(«Поэт и толпа»)

Увы, это так.

Чем хуже ты пишешь,
Чем хуже рисуешь, —
Тем больше ты публику
Интересуешь!
(«Современный совет»)

— Ваш совет неутешителен...

— То состояние, в котором сегодня находится биологический вид Homо sapiens (он же род человеческий), вообще вызывает сомнение: человек ли человек? Причем не только у философов и писателей (в конце концов, это народ словесный, для красного словца не то что родного отца — самих себя не пожалеют), но и у серьезных биологов. Например, основатель этологии — современной науки о поведении живых существ — Конрад Лоренц утверждает: «По-видимому, человек — это есть недостающее звено между человекообразными обезьянами и людьми» (Konrad Lorenz, «Das sogenannte Bцse», в русском переводе — «Об агрессии»).
Поэзия, поскольку она есть речь в ее наивысшем проявлении, а речь — то главное, что делает человека человеком, должна помочь людям понять, что они — люди, и тем помочь им стать людьми. Это процесс долгий. Чарльз Дарвин предупреждал: «Для эволюции рода людского потребуется не десяток лет, как для домашних животных, а миллионы лет, как для диких, ибо человек был и навсегда остается диким животным» («The Next Ten Million Years», Ch. 4).

— То есть хор первобытных зверей из вашей киносказки «Фантик» — это  хор...  современных людей? «Времена у нас/Любопытные —/Примитивные,/Первобытные./Мы и сами все/Первобытные —/Неуклюжие,/Невоспитанные.../Только тот у нас/ И спасается, /— Кто царапается!/— Кто кусается!/— Кто лягается!/Кто бодается!/— Или кто улизнуть/Догадается!»

— Отчасти так оно и есть. Когда-то марксисты утверждали, что государство усиливается, чтобы отмереть. Сейчас тот же процесс происходит с человеком вообще — он весьма и весьма преуспевает в качестве обезьяны, для того чтобы затем, очевидно, превратиться в человека. Или же — возможен и такой вариант — отмереть. Порой мне кажется, что права старинная песня — песня времен моего детства. Несколько лет назад я написал об этом стихи:

Старинная песня...
Давно не слышна.
Как будто в могилу зарыта...
А жаль!
Пусть наивна она и смешна —
Но есть в ней строка
На все времена —
Как жаль,
Что не понята нами она,
Как жаль, что она позабыта!

«Мы сами копали могилу себе».
Вот вещее слово о нашей судьбе.
Все сказано —
Просто и прямо.
Куда там
Стишкам Нострадама!

Так просто!
Ну, просто
Нельзя не понять!
Но мы, как ни странно, сумели...
Боюсь, уже поздно сейчас объяснять —
Боюсь, мы сегодня у цели:

«Мы сами копали могилу свою —
Пред нею стоим мы на самом краю» —

Но кто эти «Мы»?
Наш несчастный народ?
А может быть,
Весь человеческий род?..
(«Старая песня»)

Может быть, для того поэты и пишут, чтобы отыскать подлинное утешение? Или хотя бы надежду, что путь к нему существует? По моему твердому убеждению, цель поэзии — объективная цель, независимо от субъективных целей авторов, одна — укрепить единство рода людского. Подлинная поэзия — это всегда стремление к созданию единого рода Homo sapiens.

— Случается, в стихах, которые, казалось бы, адресованы детям, человек по мере взросления открывает все новые и новые смыслы. Чем это объяснить?

— Стихи — вещь чрезвычайно многозначная.

Стихи нам что-то говорят.
Но не всегда.
Не всем подряд.
(«Стихи»)

Слово само по себе уже поразительное чудо. Его грамматическое и смысловое значение необъятно. Услышав три-четыре звука, тут же можно определить, о чем идет речь, понять, как говорящий относится к тому, о чем говорит, и т. д. Весь опыт человечества вложен в самое обыкновенное слово. Что же говорить о слове поэтическом? Массивы заложенной в него информации необозримы. В зависимости от контекста одни и те же комбинации слов могут означать что-то другое.

— Темно!
— Здесь тьма свечей!
— Как это тьма?
Нет, ваш язык сведет меня с ума.
(«Идиома»)

Стихи — это слово в его наивысшем развитии. На мой взгляд, самое подходящее определение поэтического слова дано в «Похождениях бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека, великой книге ХХ века, которую наши литературные снобы совершенно забыли. Вспоминая свое пребывание в сумасшедшем доме как лучшие дни своей жизни, Швейк отзывается об этом учреждении с необычайной похвалой. «Там разрешается ползать нагишом по полу, выть шакалом, беситься и кусаться... Там такая свобода, которая и социалистам не снилась... В сумасшедшем доме каждый мог говорить все, что взбредет ему в голову, словно в парламенте». Так вот, среди пациентов лечебницы был профессор, который «доказывал, что внутри земного шара имеется другой шар, значительно больше наружного». В поэтическом же слове заключен не один шар, а бесчисленное множество шаров. И некоторые из них действительно «значительно больше наружного».
С годами, по мере того как развивается наш мозг и сердце, мы начинаем больше и острее видеть и понимать. Поэтому что же удивляться, если с возрастом обнаруживаем в стихах для детей нечто, доселе скрывавшееся? Тот же мой Тайный Советник когда-то сказал:

Что же труднее всего?
То, что кажется самым простым.
Видеть своими глазами то,
На что мы глядим.

Чем прекрасна простота? Бесконечной сложностью. Она позволяет, если сознание готово, проникнуть в суть предмета. Например, сложное имеет тенденцию оставлять взгляд на поверхности. Вот решетка с замысловатым рисунком. Можно признать ее красоту, определить стиль, эпоху. Однако это все общие знания — формальные, мелкие. А если взять кусочки металла, из которого она изготовлена, и «проникнуть» вглубь, в сам металл, то вы неизбежно увидите его бесконечную сложность, ведущую в конечном счете в строение Вселенной. Как говорится в китайском трактате «Слово о живописи из Сада с горчичное зерно», есть шесть основ живописи. Последним пяти можно научиться. Первая — умение выражать сущность вещей — дается от рождения. У меня есть об этом такие строки:

Легко
Достать небесную звезду,
Легко
Руками
Развести беду,
И написать стихи.
Все очень просто.
Но только надо
Быть
Большого роста!
 («Все очень просто»)

— По-видимому, быть совершенно новым, оставаясь очень старым, — постоянная коллизия в любом творчестве, в том числе поэтическом. «Но будь неповторимо, слово,/Ты старше нас, ты вечно ново», — писал в стихотворении «Безграничный» Гете. За чем приоритет — за формой или содержанием?

— Отвечу тоже строками Гете:

Застывает бег явлений,
Слиться с вечностью спеша,
Если форму дарит гений,
Содержание — душа.
(«Вечное в мгновенном»)

Сладить с той или иной формой для поэта не проблема. Она — то, что легче всего ухватывается. Поскольку конкретна. Ее улавливают даже те, кто обычно не вникает в содержание, — литературоведы, тем и кормятся. Например, когда группа знаменитых молодых поэтов, «потрясателей основ», — Андрей Вознесенский, Евгений Евтушенко и другие, — придумали рифмовать «ноги — ночи», критики жутко обрадовались и объявили их новаторами. То, что «новаторство» шло вразрез с назначением рифмы, которая изначально призвана помогать запоминанию стихов, — она и родилась, как писал Пушкин, из эха, — показалось им малосущественным.

I

Писать без рифмы и ритма,
Даже проще, чем петь с микрофоном:
Там не нужно голоса,
А тут — еще и таланта...

II

Без рифм.
Без ритма —
Пишут с детской верой,
Что это — белый стих.

А вдруг он —
Серый?
(«Vers libre»)

— А что это за ученый вороненок, которого в посвященном вам стихотворении «Детский поэт» увековечил Валентин Берестов?

— О, это было милейшее создание! Мы приютили его птенцом, поселили в саду на вишнях. Назвали Крашем: в тот день, когда вороненок попал к нам, моя жена Галя что-то вязала из красной пряжи, на которую он тут же обратил внимание — растормошил клубок и развесил обрывки ниток на всех деревьях в саду. Поднимался Краш ни свет ни заря и начинал отчаянно орать в окошко, требуя завтрака. Встал вопрос: как сделать, чтобы он кормился сам? На крыше дома есть пологое место, где можно было оставлять корм. Но вороненка опередила бы кошка. Галя приучила Краша поднимать крышечку от банки из-под монпансье, потом — открывать спичечные коробки с едой. Замечательная была личность!..
Вообще, вороны — поразительные птицы. Очень умные и всеядные. В свое время на биофаке МГУ ходила такая шутка — защищена очередная диссертация на тему «Еще к вопросу о питании серой вороны». Как известно, ворона ест все. Таким образом, у нее масса свободного времени, которое она тратит на развлечения. Однажды зимой я наблюдал, как вороны катаются по свежевыпавшему снегу: они садились на попку и, оттопыривая лапки, словно боясь упасть, съезжали с горки!..

— Ироничный, скептически настроенный, вы — оптимист?

— Отвечу опять же стихами:

Звезды светят,
Шлют куда-то свет.
Шлют,
Как весть,
Надеясь на ответ.

Или —
Не надеясь на ответ:
Тьма кругом,
И ей предела — нет.

Но летит
Во тьме Вселенской
Весть.
Весть о том,
Что свет на свете —
Есть.

Звезды — светят...
(«Звезды светят...»)