Семен ВАКСМАН

КЛАДОИСКАТЕЛЬ

Слова Валентина Берестова воспроизводятся по памяти; я старался передать смысл и интонацию сказанного...

В конце 50-х редакция «Юности» была на Цветном бульваре, и однажды я осмелился со своими стихами прийти туда — жил неподалеку, в Колокольниковом переулке. Народу в отделе поэзии было полным-полно, разговор со мной был коротким и жестоким, по Твардовскому, — «топи котят, пока слепые». Я брел по коридору совершенно убитый.
— Не могли бы вы показать мне ваши стихи?
Удивительно, но я узнал этого полноватого молодого человека, похожего на дельфина, узнал по фотографии в самом первом номере «Юности», будто со студенческого билета: вихор, очки, прищуренные глаза, Валентин Берестов, и так легко это произносилось: Берестов — береста, розжиг костра. Люди с таким прищуром всегда последние на остановках. Он усадил меня на диванчик в холле, сам сбросил ботинки и уютно, с ногами, совершенно по-домашнему устроился; близоруко всматривался в рукопись.
— Вам-то нравятся ваши стихи?
— Не знаю, что и сказать.
— А вашей девушке?
— Да.
— Значит, вы ей нравитесь. Нет?
И он засмеялся.
— Вы на меня не обижаетесь?
Берестов полистал рукопись.
— Вот. «Как будто кланяясь Христу, вхожу в избу, пригнувшись низко...» Вы геолог?
Я-то знал, что Берестов археолог, и читал в ефремовской «Дороге ветров», что мальчишеской тяге к путешествиям, кладоискательству очень многим обязаны такие науки, как геология, археология, палеонтология. На преддипломную практику прошлым летом я попал в Западную Сибирь, в Нарым, куда кулаков ссылали, и жил на квартире у бывшего лишенца.

Мы до рассвета говорим,
Геологи такие гости,
Какой суровый край Нарым.
— А я детей в России ростил, —
Дед говорит, — сослали нас,
Трудовиков, хозяев то есть,
В горячу пору, третий Спас...

Заканчивалось стихотворение в духе времени — «мне будто в спину метили обрезы» (коллективизация, то-се, индустриализация).
— Ну как же так, — сказал Берестов, — этот дедушка таким хорошим человеком мне кажется. Расскажите, на самом-то деле что было? Обрезы были? Он же сам про себя говорит — «трудовик». «Где молотяга? Кони где? Какие это были кони! Где эти кони, где оне? Где эти кони? Далеко они...»
— Дед каждый вечер мне рассказывал — и про отеческу войну, и, говорит, ты не помнишь стары войны. Просил меня письмо Хрущеву выправить насчет пензии. Ведь крестьянам пенсия не положена.
— В этом-то все и дело, а то обрезы, обрезы... «Да ты уж спишь, как я гляжу, а я усну ли, и не знаю... Укрывшись с головою, я лежу и, спящим притворяясь, засыпаю». Все! Это финал!
И он захохотал — беззвучно, по-дельфиньи, откинувшись на спинку дивана.
— А из любовной лирики у вас я нашел вот какие хорошие строчки: «Любовь, спасибо, обожгла, — спасибо, что не обошла...» Я видел черновики пушкинских стихотворений. «Я вас любил...» — в первом варианте это был пошлейший мадригал; потом случайные слова отлетели и получился шедевр. Но тайна осталась — как это можно сделать из самых обычных  слов?  Стихи  очень  честные.  Когда-то  давным-давно — «я вас любил» и только поэтому — «дай вам бог любимым быть другим». А вот другое — «Я вас люблю, хоть я бешусь...» — «я вас люблю», сейчас люблю, и — пьянея от шума платья, от звука шагов в соседней комнате — мольба: «Алина, сжальтесь надо мною... но прит-во-ри-тесь... ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад». «Не смею требовать любви» — а ведь требует! И третье стихотворение — «На холмах Грузии лежит ночная мгла...» — «И сердце вновь горит и любит — оттого, что не любить оно не может». В этом все дело — не любить оно не может! Не мо-жет! Горит и любит! Знаете что, пойдемте пить кофе.
Берестов надел ботинки, и мы пошли в буфет. Как легко мне было с ним! Много лет прошло, а все ярче в памяти эта встреча, и яснее становится, что он просто не мог отпустить без доброго слова студентика в лыжных штанах, вельветовой курточке, парусиновых туфлях, очкарика, у которого в руках стихи, а на душе мрак. «Почему бы мне не подойти к тебе? Почему бы тебе не подойти ко мне?» — такой, по-уитменовски необъятной и мощной была доброта этого человека. Я осмелел:
— Мой однокурсник был в пустыне Гоби, в экспедиции. Из книг у него был только «Евгений Онегин», и этого ему хватило на лето.
— Этого хватит на всю жизнь.

Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.

Вот ведь как получается, если внимательно прочитать, — «роман жизни». Роман кончился, и жизнь кончилась. В последних строчках — «Но те, которым в дружной встрече я строфы первые читал...» — речь оборвана; «А та, с которой образован Татьяны милый идеал...» — и опять слезы душат.
В сущности, совсем простая история: она любит его, но он равнодушен к ней; потом он влюбился в нее, но она его отвергла; между ними — долг и смерть. И все наши лав-стори — и ваша, и моя — вмещаются в эту историю, в «даль свободного романа». Свободного! И постоянно — ужас перед пустой жизнью: «Но отдаленные надежды тревожат сердце иногда: без неприметного следа мне было б грустно мир оставить».
И вдруг загудело, накатило, и дешевый кофе — как хмель!
— «Ей рано нравились романы...» Ра-но-нра...
— Еще!
— «Сей Грандисон был славный франт, Игрок и гвардии сержант».
— А вот еще: «Со сна садится в ванну со льдом...» Откуда сосна?
— Я думал об этом, — сказал Берестов.— И вот до чего додумался. У Пушкина есть записи песен — «Зачерпнем-ка воды мы со Камы со реки». Или еще: поговорка есть такая — «С киселя-то весела, с молока-то молода». Как будто и не совсем по-русски, а «со Камы со реки», «ванна со льдом» — совершенно по-итальянски. Остранение или, лучше сказать, остраннение. Это игра, это такая странная игра!
Мы распрощались. Я летел по казенному коридору, растерянный и почти счастливый. И вдруг Берестов догнал меня.
— Совсем забыл. Вы слышали такое новое в литературе имя — Борис Заходер?

Отчего ты, еж, колючий?
Это я на всякий случай.
Знаешь, кто мои соседи?
Лисы, волки и медведи.

А сейчас он переводит с английского историю плюшевого медвежонка и мальчика по имени Кристофер. Не пропустите!
Берестову мало было света, который исходил от него самого, и он добавил еще каплю радости.
Больше я его никогда не видел. Мне так хорошо было с ним.