Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 2001, 1

Мой друг Ильф

Вступительная заметка, составление и публикация А. Ильф


Евгений ПЕТРОВ

МОЙ ДРУГ ИЛЬФ*

В Российском государственном архиве литературы и искусства хранятся наброски и планы Евгения Петрова к книге о его друге и соавторе Илье Ильфе, которую ему не случилось написать (РГАЛИ, Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 43. Лл. 20—25. 1938—1940?).
Замысел книги возник у Петрова после смерти Ильфа (1937). Если бы не трагическая гибель Петрова в 1942 году, у нас была бы интереснейшая книга, рассказывающая о литературной судьбе авторов «культовых» романов «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Конечно, это была бы книга не только об Ильфе — это была бы книга «о времени и о себе». Петров успел написать лишь прекрасное предисловие к первому изданию записных книжек Ильфа (1939) и совсем небольшой очерк к пятилетию со дня его смерти (1942).
Вероятно, история соавторства не знает такой поразительно дружной пары. Они были половинами единого целого. Они дополняли один другого. У них был разный круг друзей и жены с несхожими характерами. Дети разного возраста. Разные вкусы и разные пристрастия. Все десять лет совместной работы, встречаясь почти ежедневно, они обращались друг к другу на «вы» (и вовсе не потому, что Ильф был на пять лет старше). Но это был единый организм, один писатель — «ИЛЬФПЕТРОВ».
Откровением стали записные книжки Ильфа, написанные им в последний год жизни. Петров раскрыл свою душу в набросках к будущей книге, посвященной скончавшемуся другу.
Большие, длинные листы бумаги плотно запечатаны и исписаны с обеих сторон. Пишущая машинка «Royal», привезенная из Америки, — с очень мелким шрифтом. В свободных местах и на полях — краткие записи для памяти, карандашом и чернилами. Почерк у Петрова тоже мелкий, красивый, разборчивый.
Два первых наброска, озаглавленных «по-домашнему» «Мой друг Иля» (Петров звал Ильфа «Иля», а не «Илья»), не всегда выдержаны в хронологическом порядке; записи идут вразброс. Третий вариант носит более официальное название — «Мой друг Ильф» — и размечен по главам. Варианты во многом дублируют друг друга. Однако не только дублируют, но и дополняют. Одни записи совершенно понятны. Читая другие, гадаешь, что именно Петров имел в виду.
Фразы из воспоминаний Петрова давно уже разошлись на цитаты в современном литературоведении. Желание увидеть все три наброска напечатанными от самого начала до самого конца привело меня к мысли: а не попытаться ли закрыть лакуны цитатами из произведений самих соавторов, из мемуаров их друзей и коллег, материалами периодики, критики и просто фактическими сведениями тех десятилетий (намеренно оставляя в стороне современную литературу об Ильфе и Петрове).
Итак, перед нами воспоминания друзей, друзей-писателей литературного цвета старого «Гудка», соотечественников по Одессе. Одни больше дружили с Ильфом, другие — с Петровым. Но, вспоминая об одном, неизбежно вспоминали и о другом.
Подбирая цитаты, я старалась следовать отрывочному повествованию Петрова. Цитаты органично вливаются в текст, расширяют его, уточняют, показывают события в новом свете — словом, говорят сами за себя. Периодика и документы рисуют картину литературной жизни тех лет, давая понять, что соавторы вовсе не были такими баловнями судьбы, какими их принято считать.
В результате получилась некая реконструкция... нечто документально-художественное? Художественно-документальное? Добросовестная компиляция? Не знаю, как это назвать, но такой вариант кажется мне небезынтересным.
Ни Ильф, ни Петров не дожили до сорока лет (сейчас их назвали бы «молодыми»). Их общая писательская жизнь сконцентрировалась в одном лишь десятилетии. И вот сейчас, когда уже состоялось столетие Ильфа и вот-вот подойдет столетие Петрова, появилась возможность взглянуть на них словно бы «изнутри» — любящим дружеским взором.

Александра ИЛЬФ


Мы работали вместе десять лет. Это очень большой срок. В литературе это целая жизнь. Мне хочется написать роман об этих десяти годах, об Ильфе, о его жизни и смерти, о том, как мы сочиняли вместе, путешествовали, встречались с людьми, о том, как за эти десять лет изменялась наша страна и как мы изменялись вместе с ней. Может быть, со временем такую книгу удастся сочинить.

Евгений Петров, «Из воспоминаний об Ильфе».


МОЙ ДРУГ ИЛЯ

[Набросок первый]

Знакомство с Ильфом. «Гудок»

ЮРИЙ ОЛЕША: В Москву Ильф приехал в 1923 году. Мы жили с ним в одной комнате. Маленькая комната при типографии «Гудка» на улице Станкевича. Мы работали в «Гудке».
Юрий Олеша, «Об Ильфе» (Далее — «Об Ильфе»). — В сб.: «Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове», М., 1963, с. 29 (Далее — «Воспоминания»).

СЕМЕН ГЕХТ: Сперва он [Ильф] жил в Мыльниковом переулке на Чистых прудах, у Валентина Катаева. Спал на полу, подстилая газету... Летом двадцать четвертого года редакция «Гудка» разрешила Ильфу и Олеше поселиться в углу печатного отделения типографии, за ротационной машиной. Теперь Олеша спал на полу, подстилая уже не газету, а бумажный срыв. Ильф же купил за двадцатку на Сухаревке матрац.
С. Гехт, «Семь ступеней». — «Воспоминания», с. 118.
(Далее — «Семь ступеней».)

Мы сочиняем темы для «Смехача»

Поездка на Кавказ. Братья Розановы. Зеленый мыс. Востриков и Кривицкий.
Странная дружба. Ильф боялся, что его укачает. Как Ильф читал — быстро перелистывал страницы, каким-то чутьем угадывая, что можно пропустить. Любил старые комплекты. Человек скрытный, застенчивый, на первый взгляд — заносчивый.

АРОН ЭРЛИХ: Справочники, мемуары министров, старые иллюстрированные журналы времен англо-бурской войны или Севастопольской кампании — все представлялось ему интересным, всюду он умел находить крупицы полезных сведений.
А. Эрлих, «Начало пути». — «Воспоминания», с. 126.
(Далее — «Начало пути».)

ГЕХТ: В наших прогулках по Москве он любил покупать на развале у Китайской стены старые журналы. У него были комплекты сатирической «Искры» 60-х годов, «Сатирикона», собрание лубочных картинок, сборники Аркадия Аверченко и других юмористов.
«Семь ступеней», с. 111.

Страшная квартира у Сретенских ворот. По ночам в коридорчике, превращенном в кухню, ходили крысы. Слесарь-интеллигент.

ВАЛЕНТИН КАТАЕВ: ...В этой запущенной квартире в одном из глухих переулков в районе Сретенских ворот.
Валентин Катаев, «Алмазный мой венец», М., 1979, с. 127.
(Далее — «Алмазный мой венец».)

ЭРЛИХ: У Ильфа была маленькая комнатка, в которой он жил не один. Некий энтузиаст механик жил по соседству и, скупая на Сухаревском рынке всевозможный металлический лом, строил с великим громом у себя в комнате мотоциклетку. У Петрова вовсе не было комнаты, и он временно ночевал у брата.
«Начало пути», с. 129.

ГЕХТ: Ильф с Олешей, оба теперь люди семейные, что-то отвоевали, что-то отремонтировали в плохоньком флигельке в Сретенском переулке. В эту комнатку на втором этаже... и пришла к Ильфу слава. ...Ильф поднялся однажды сюда по темной лесенке со связкой авторских экземпляров «Двенадцати стульев». Быт в Сретенском переулке был странноват...
«Семь ступеней», с. 119—120.

Как создавался заново разрушенный революцией быт. Вместо морали — ирония. Она помогла преодолеть эту послереволюционную пустоту, когда неизвестно было, что хорошо и что плохо.

Мы садимся писать «12 стульев».
Вечера в пустом Дворце Труда. Совершенно не понимали, что выйдет из нашей работы. Иногда я засыпал с пером в руке. Просыпался от ужаса — передо мною были на бумаге несколько огромных кривых букв. Такие, наверно, писал чеховский Ванька, когда сочинял письмо «на деревню дедушке». Ильф расхаживал по узкой комнате четвертой полосы. Иногда мы писали в профотделе.
Неужели наступит момент, когда рукопись будет закончена и мы будем везти ее на санках. Будет идти снег. Какое замечательное, наверно, ощущение — работа закончена, больше ничего не надо делать.
Остап Бендер был задуман как второстепенная фигура. Для него у нас была одна фраза — «Ключ от квартиры, где деньги лежат». Ее мы слышали от одного нашего знакомого, который дальше и был выведен в виде Изнуренкова. Но Бендер постепенно стал выпирать из приготовленных для него рамок, приобретая все большее значение. Скоро мы уже не могли с ним сладить.
Спор о том, умертвить Бендера или нет. Лотерея. Потом мы пожалели нашего героя. Как-то совестно было возрождать его потом в «Золотом теленке».

ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВ: К концу романа мы обращались с ним как с живым человеком и часто сердились на него за нахальство, с которым он пролезал почти в каждую главу. Это верно, что мы поспорили о том, убивать Остапа или нет. Действительно, были приготовлены две бумажки. На одной из них мы изобразили череп и две косточки. И судьба великого комбинатора была решена при помощи маленькой лотереи. Впоследствии мы очень досадовали на это легкомыслие, которое можно было объяснить лишь молодостью и слишком большим запасом веселья.
Е. Петров, «Из воспоминаний об Ильфе». —
«Воспоминания», с. 21.
(Далее — «Из воспоминаний об Ильфе».)

НАДЕЖДА  РОГИНСКАЯ:  В  Москве  авторы  работали то в  квартире  Ильфа  (одна  комната  в коммунальной квартире на Соймоновском проезде), то в квартире Петрова. Кончали роман у Петрова. Работали всю ночь. Ильф вернулся домой рано  утром.  ...Я  проснулась, услышав, как он говорил сестре: «Мы долго спорили с Женей, как лучше — зарезать Остапа Бендера бритвой или его задушить, и решили, что зарезать!»
Надежда Рогинская, «Об Илье Ильфе. Воспоминания
свояченицы». — «Фонтан» (Одесса), 1999, № 8, с. 10.
(Далее — «Воспоминания свояченицы».)

ГЕХТ: ...Прототипом одного из персонажей романов Ильфа и Петрова, остроумца Изнуренкова, был М. Глушков. Ильф и Петров назвали его... неизвестным гением, который «выпускал не меньше шестидесяти первоклассных острот в месяц». Они с улыбкой повторялись всеми...
«Семь ступеней», с. 116.

Прототипом Авессалома Владимировича Изнуренкова был сотрудник «Гудка» Михаил Александрович Глушков. В 1936 году остроумие привело его к аресту и ссылке. Как-то раз на собрании сотрудник Жургаза сослался на мнение брата, а тот работал на Лубянке. «Знаем мы вашего брата!» — выкрикнул с места Глушков. Юмора не поняли. Он вернулся из ссылки через двадцать лет и через два года умер.

В своих воспоминаниях В. О. Роскин в числе двух-трех человек, вступавших в словесную полемику с Маяковским и выходивших из нее с честью, называет «журналиста Глушкова», «с которым Маяковский встречался в разных редакциях, а главным образом за игрой на бильярде» («Литературное обозрение», 1993, № 6, с. 27).

Неизменный спутник Маяковского А. Е. Крученых записывает 1 июня 1929 года: «...В. В. проиграл много партий королю юмористов М. Глушкову» (Алексей Крученых, «Наш выход. К истории русского футуризма», М., 1996, с. 150. Далее — «Наш выход»).

Когда роман был закончен, мы уложили его в аккуратную папку и на обратную сторону обложки наклеили записку: «Нашедшего просят вернуть по такому-то адресу». Это была боязнь за труд, на который было потрачено столько усилий. Ведь мы вложили в эту первую книгу все, что знали. Вообще же говоря, мы оба не придавали книге никакого литературного значения, и, если бы кто-нибудь из уважаемых нами писателей сказал, что книга плоха, мы, вероятно, и не подумали бы отдавать ее в печать.

ПЕТРОВ: Мы никак не могли себе представить, хорошо мы написали или плохо. Если бы Дюма-отец, он же Старик Собакин, он же Валентин Катаев, сказал нам, что мы принесли галиматью, мы нисколько не удивились бы. Мы готовились к самому худшему.
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 20.

Псевдоним Катаева — Старик Саббакин, но Петров всегда называл его именно Собакин.

«30 дней». Регинин, который всегда требовал вычеркнуть одну строчку и приписать одну страницу.

Василий Александрович Регинин (1883—1952) работал в редакциях одесских газет, участвовал в организации журналов «Смехач», «Чудак», «30 дней». В 1928 году начал печатать в «30 днях» роман «Двенадцать стульев».

Первая рецензия в «Вечерке». «Не поднялись до высоты...»

Написанная в 1927 году и вышедшая в свет в середине 1928 года, параллельно с публикацией в журнале «30 дней» (1928, № 1—7), книга была очень сочувственно встречена читателями и почти не замечена критиками. Заметка «Илья Ильф и Евг. Петров. «Двенадцать стульев», опубликованная в «Вечерней Москве» 21 сентября 1928 года, была написана в том стиле, который писатели впоследствии определили как «удар палашом по вые». «Роман читается легко и весело», — писал рецензент Л. К., но вместе с тем «утомляет». «Утомляет потому, что роман, подымая на смех несуразицы современного быта и иронизируя над разнообразными представителями обывательщины, не восходит на высоты сатиры... Авторы прошли мимо действительной жизни — она в их наблюдениях не отразилась...» В том же году Георгий Блок писал, что эта книга — «легко читаемая игрушка, где зубоскальство перемешано с анекдотом... Социальная ценность романа незначительна, художественное качество невелико» (Г. Блок, «Илья Ильеф (так!) и Евгений Петров». — «Книга и профсоюзы», 1928, № 9, с. 57, 63).

Поездка за границу. Ильф остался. «Светлая личность», написанная в шесть дней.
Ильф обожал новые знакомства и даже напрашивался в гости, но поддерживал знакомство только тогда, когда убеждался, что человек интересный. Последнее знакомство с полковником Федоровым. Телеграмма.

В мае 1936 года, будучи на лечении в санатории НКВД в Кореизе, Ильф познакомился с Николаем Николаевичем Федоровым, и тот ему понравился. Однако... Уехав раньше, полковник (или майор? «Майору госбезопасности от сержанта изящной словесности»?) принялся осыпать Ильфа письмами и телеграммами, и тогда в одной из книжечек появились записи:

«— Это вы будете товарищ Ильфук?
— Это я.
— Вам телеграмма!».

«Телеграмму порвал к черту. «Наше совместное плавание на «Кореизе», — писали мне. Не люблю юмора в телеграммах».
Илья Ильф, «Записные книжки. 1925—1937».
Составление и комментарии А. И. Ильф,
М., 2000, с. 515—519. (Далее — «Записные книжки».)

Но  полковник  на  этом  не  успокоился:  в  письме к Ильфу от 26  сентября 1936  года он снова упоминает «о нашем  совместном  плавании  на  «Кореизе»  (Архив А. И. Ильф).

Он зачитывал чужие книги, но его книги зачитывали еще чаще.

Любил, когда никто не видит, покрасоваться перед зеркалом. Иногда он увлекался рубашками, иногда галстуками.

Увлечение этого глубоко мирного человека военно-морской литературой.
— Нет, нет, мы никогда не умрем на своих постелях.

ПЕТРОВ: Ильф читал очень много и очень любил специальную, в особенности военную и морскую литературу. Я помню, что, когда мы познакомились с ним (в 1923 году), он совершенно очаровал меня, необыкновенно живо и точно описав мне знаменитый Ютландский бой, о котором он вычитал в четырехтомнике Корбетта, составленном по материалам английского адмиралтейства.
Евгений Петров, «К пятилетию со дня смерти Ильфа». —
«Воспоминания», с. 332.
(Далее — «К пятилетию со дня смерти Ильфа».)

Увлечение фотографией, задержавшее написание «Золотого теленка» на год.
См.: «Записные книжки», (1929—1930), с. 256—263;
(1930), с. 277—278.

Как Ильф увиливал от работы. Я страдал, как Отелло. И иногда ловил его.

РОГИНСКАЯ: Он [Петров] был очень веселый, милый человек, большой труженик. Помню, как он сокрушенно повторял: «Иля, Иля, пошли трудиться, пошли трудиться!» — когда Ильфу почему-то не очень хотелось заниматься работой.
«Воспоминания свояченицы», с. 10.

Мои страдания. Один раз я даже сел и написал несколько мрачных страниц о том, как трудно работать вдвоем. А теперь я почти что схожу с ума от духовного одиночества. Заново пережил смерть Ильфа на пароходе «Дальстрой».

Петров был на Дальнем Востоке осенью 1937 года.

а) «Чудак». Было очень глупо. Сидели на заседании и говорили: «Шекспир чудак? Конечно, чудак. А Пушкин? — Ну, это ясное дело». А работали хорошо.

ГРИГОРИЙ РЫКЛИН: Однажды вечером мы отправились в Мамонтовку, на дачу к Демьяну Бедному. Нас было пятеро — Михаил Кольцов, Ильф, Петров, Василий Регинин и я.
Приехали мы по делу. Надо было обсудить вопрос о новом сатирическом журнале.
Поговорили, поспорили, пошутили, посмеялись, попили чаю и наконец заговорили о журнале. Стали думать — как его назвать.
Это ведь нелегко — найти подходящее имя для сатирического журнала.
Наступило долгое молчание. Мы думали. Все вместе и каждый в отдельности.
Только один Евгений Петрович не желал молчать. Это было не в его характере. Он шутил, хохотал, рассказывал смешные истории.
Словом, мешал думать.
Ильф посмотрел на него укоризненно и заметил:
— Слушайте, Женя, дайте же людям сосредоточиться. — И, обращаясь ко всем нам, добавил: — Чудак, совершенно не умеет молчать.
— Чудаки украшают жизнь! — шутливо заметил Кольцов, цитируя Горького.
И тогда не помню уже, который из нас воскликнул:
— Товарищи, а почему бы не назвать журнал «Чудак»?
После небольшой дискуссии все согласились на это. И вскоре, под редакцией Михаила Кольцова, начал выходить в Москве сатирический журнал «Чудак».
Г. Рыклин, «Эпизоды разных лет». — «Воспоминания», с. 141.

МИХАИЛ КОЛЬЦОВ: «Название «Чудак» взято не случайно. Мы, как перчатку, подбираем это слово, которое обыватель недоуменно и холодно бросает, видя отклонение от его, обывателя, удобной тропинки: Верит в социалистическое строительство, вот чудак! Подписался на заем, вот чудак! Пренебрегает хорошим жалованьем, вот чудак! — Мы окрашиваем пренебрежительную  кличку в тона  романтизма  и  бодрости. «Чудак» представительствует не желчную сатиру, он полнокровен, весел и здоров».
Цит. по: «Новый мир», 1956, № 6, с. 150.

ВИКТОР АРДОВ: С начала 29-го года стал выходить сатирический журнал «Чудак». В этом журнале возникло нечто вроде неофициальной рабочей коллегии: писатель Борис Левин, погибший в финскую войну, в 40-м году, стал ответственным секретарем журнала и заведующим литературной частью; на мою долю выпал отдел искусств, который носил озорное название — «Деньги обратно!»; Евгений Петров заведовал мелким материалом — анекдотами, темами для рисунков, эпиграммами и прочим таким, без чего сатирический еженедельник существовать не может, — это было очень трудоемкое дело, и Евгений Петрович проявил тут все свое трудолюбие, усидчивость, умение организовывать и обрабатывать рукописи. Ильф вел отдел литературных рецензий и часто писал острые смешные заметки о всяческих курьезах и ляпсусах.
Вообще говоря, обработка смешных или подлежащих осмеянию фактов, поступающих в редакцию сатирических журналов, полагается работою второго, что ли, сорта и чаще всего ее поручают второстепенным сотрудникам. Но у Ильфа дело было иначе. Он вкладывал в крохотные заметки весь свой талант, острое ощущение действительности, всю изобретательность зрелого мастера. И воистину же отклики на печатные нелепости или происшествия, что выходили из-под пера Ильи Арнольдовича, были на редкость удачны. В комментариях Ильфа вырастало и значение описываемого факта, и самый текст заметки поражал богатством фантазии и глубоким проникновением в суть дела. И разумеется, всегда была на высоте сатирическая сторона заметки.
В. Ардов, «Чудодеи». — «Воспоминания», с. 190—191.
(Далее — «Чудодеи».)

Биллиард и Маяковский

ОЛЕША: Однажды играли на бильярде — Маяковский и поэт Иосиф Уткин [...]  При  ударе  одного из них что-то случилось с шарами, в результате чего они, загремев, подскочили...
— Кони фортуны, — сказал я.
— Слепые кони фортуны, — поправил Маяковский.
Юрий Олеша, «Книга прощания», М., 1999, с. 140.
(Далее — «Книга прощания».)

АЛЕКСЕЙ КРУЧЕНЫХ: Однажды Маяковский пришел в редакцию журнала «Чудак» и обратился к присутствующим:
— Товарищи! — сказал он, — одолжите кто-нибудь червонец. Я до того обеднел, что не могу ездить на такси, приходится ездить на своей машине.
На это Михаил Кольцов сказал:
— Бедняжка! Ему приходится довольствоваться сухой коркой земляничного торта!
«Наш выход», с. 157.

Заседания

АРДОВ: Вспоминаются частые заседания в «Чудаке». Мы очень добросовестно обсуждали весь материал в очередной номер. Горячился и добродушно смеялся Петров. Ильф был скупее на одобрение, и если, увлекаемые смешливым настроением, мы все острили уже для себя, а не для «пользы дела», так сказать, то Илья Арнольдович хмурился и говорил сердито (вот так и слышу эту его фразу):
— Кончится этот «пир остроумия»?..
И мы умолкали, понимая, что Ильф прав, не затем мы здесь собрались, чтобы веселить друг друга.
В. Ардов, «Ильф и Петров (Воспоминания и мысли)». — «Знамя», 1945, № 7, с. 120.
(Далее — «Ильф и Петров».)

б) «Продолжим наши игры».

Такими словами открывал заседания редколлегии Михаил Кольцов в бытность свою редактором журнала «Чудак» (декабрь 1928 — февраль 1930 года). Михаил Ефимович Кольцов (1898—1938) с 1920 года был постоянным фельетонистом «Правды». Организатор и редактор ряда журналов — иллюстрированного еженедельника «Огонек», юмористического «Чудака».

«Колоколамск» и «Шахерезада»

Ф. Толстоевский, «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска». — «Чудак», 1928, № 1; 1929, № 2—10, 45. Иллюстрации К. Ротова; Ф. Толстоевский, «Тысяча один день, или Новая Шахерезада». — «Чудак», 1929, № 12—22. Иллюстрации К. Ротова.

АРДОВ: В «Чудаке» родился псевдоним Ильфа и Петрова — Ф. Толстоевский. Эта подпись стояла под превосходным циклом сатирических новелл из жизни придуманного Ильфом и Петровым анекдотического города Колоколамска. К новеллам был приложен на редкость смешной план города Колоколамска, исполненный художником К. П. Ротовым. Этот план-рисунок изображал улицы и площади нелепого города. Текст к плану и самое изображение вызывали гомерический смех у читателя. То был точный удар по идиотизму провинциальной жизни в конце нэпа. [...]
Были в «Чудаке» еще и сказки некоей советизированной Шехерезады, написанные тем же Толстоевским, были отличные театральные и кинорецензии Ильфа и Петрова, — под рецензиями они подписывались «Дон Бузилио»...
«Чудодеи», с. 191—192.

«ЧУДАК»: 1929 — «Побежденный Оскар», «Пташечка из Межрабпомфильма», «Ваша фамилия», «Соревнование одиночек», «Два агитпропа», «Кабинет восковых фигур», «Кооп-генералы», «Ярославль перед штурмом», «Три с минусом», «Тысяча первая деревня», «Алмазная дочка, или Приключение одной газеты», «Призрак-любитель», «Бледное дитя века», «Душа вон», «Под знаком рыб и Меркурия», «Великий лагерь драматургов», «Авксентий Филосопуло», «Праведники и мученики», «Московские ассамблеи», «Театр на улице», «Гибельное опровержение», «Чарльз-Анна-Хирам», «Шалуны и шалуньи», «Когда улетают птицы», «Полупетуховщина»; 1930 — «Шкуры барабанные», «Волшебная палка», «Высокое чувство», «Мала куча — крыши нет», «Пьеса в пять минут».
«ОГОНЕК»: 1930 — «Разгул техники», «Каприз артиста», «Довесок к букве «Щ», «Мы Робинзоны», «Турист-единоличник», «Честность», «Граф Средиземский», «На волосок от смерти», «Титаническая работа», «Меблировка города», «Я себя не пощажу», «Обыкновенный икс».
«СОВЕТСКОЕ ФОТО»: 1930 — «Пошлый объектив» (№ 4).

Курьез: В 1931 году Ильф и Петров получили письмо из Ленинграда от некоего Н. В. Богословского о намерении переделать роман «12 стульев» в оперное либретто для Ленинградского, быв. Михайловского, театра.
Сообщив, что он композитор, Никита Владимирович сделал приписку: «Кстати, не пугайтесь моего возраста: мне 18 лет».
Письмо датировано 2.IХ.31. (РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 140.)

«Золотой теленок». Писать было трудно, денег было мало. Мы вспоминали о том, как легко писались «12 стульев», и завидовали собственной молодости. Когда садились писать, в голове не было сюжета. Его выдумывали медленно и упорно. Идея денег, не имеющих моральной ценности. Поездка на Турксиб.
Илья Ильф и Евг. Петров, «Золотой теленок». —
«30 дней», 1931, № 1—4, 5/6, 7, 10/11, 12. Иллюстрации К. Ротова.

В 1929—1930 годах Ильф и Петров писали «Золотого теленка» (тогда он назывался «Великий комбинатор»). Начат роман был летом 1929 года, потом работа прервалась; закончен осенью 1930 года. «Золотой теленок» печатался в журнале «30 дней», где в 1928 году публиковались «Двенадцать стульев». Однако переход от журнальной публикации к книжной оказался гораздо более сложным, чем в прошлый раз. Издание книги готовилось параллельно с журнальным вариантом, но это было не русское, а американское издание, предисловие к которому, написанное А. В. Луначарским, было напечатано в «30 днях» еще в августе 1931 года.
В том же 1931 году первые 14 глав были перепечатаны  в  Париже в эмигрантском журнале «Сатирикон» (№ 5—14, 16—19. На главе 14 публикация была оборвана безо всякого объяснения, на № 25 закончилось и само издание журнала).
Роман был издан в США, Германии, Австрии, Франции и Англии.
На клапане суперобложки первого американского издания «Золотого теленка» был помещен следующий рекламный текст:

The book that’s too funny to be published in Russia!

Книга, которая слишком смешна, чтобы быть опубликованной в России!
Несмотря на предисловие советского наркома просвещения, товарищ Сталин опасается, что «ЗОЛОТОЙ ТЕЛЕНОК» недостаточно серьезно относится к пятилетнему плану, в результате чего Америка первой знакомится с публикацией этого
поразительно смешного романа.
Роман насыщен юмором и сатирой; хороший вкус авторов очевиден. Герой — Остап Бендер — поглощен погоней за богатством. С тремя помощниками он путешествует по России в трясущейся автоколымаге, чтобы найти миллионера и избавить его от миллионов. Планы и приключения этого беспардонного, но весьма привлекательного квартета — захватывающее чтение, и сегодняшняя Россия разворачивается, как
карта, под колесами их фантастической колесницы.

ИЛЬФПЕТРОВ: Мы предоставили право перевода нашего романа «Золотой теленок» для стран, говорящих на английском языке, издательству «Фаррер и Рейнгарт» в Нью-Йорке. В заключенном по этому поводу договоре обе стороны, и авторы, и издатели, именовались джентльменами. На днях эта книга вышла. Все в ней оказалось на месте — и авторский текст, и предисловие А. В. Луначарского. И только небольшая подробность бросает новый свет на одну из сторон, вежливо обозначенную в договоре джентльменами. Мы имеем в виду издателей. На суперобложке книги, очевидно, под влиянием кризиса, помещено явно рекламное и явно антисоветское извещение: «Книга, которая слишком смешна, чтобы быть опубликованной в России». Как видно, издатели хотят представить СССР страной настолько мрачной, что в ней смешные вещи издаваться не могут. Это примитивная выдумка: «Золотой теленок» полностью, от первой и до последней строки, напечатан в журнале «30 дней» за 1931 год и готовится к выходу отдельной книгой в издательстве «Федерация». Если в штате Нью-Йорк такой образ действий называется джентльменским, то у нас, в штате Москва, это называется совсем иначе.
«Литературная газета», 17 сентября 1932 года.

«Для чего она [книга] написана, каким целям и каким идеям призвана служить?.. Приходится признать, что она написана исключительно во имя смеха... Это книжка для досуга, для легкого послеобеденного отдыха... Она будет быстро прочитана и столько же быстро забыта, не оставив после себя никакого следа» (А. Зорич, «Холостой залп. Заметки читателя». — «Прожектор», 1933, № 7-8, с. 23—24).

«Романы Ильфа и П[етрова] не представляют заостренной, резкой сатиры. Глубокого раскрытия классовой враждебности Бендера ими не дано. В «Золотом теленке» они развенчивают его, но не разят острием сатиры. Налет богемно-интеллигентского нигилизма и эстетизма, культ остроумия, самодовлеющего наслаждения смехом остаются и в этом романе, как и в некоторых фельетонах «Холодного философа», посвященных различным вопросам искусства, гл[авным] обр[азом] лит[ерату]ры. Здесь Ильф и П[етров] разят по преимуществу приспособленчество и вульгаризаторство, реже ставят коренные проблемы классовой борьбы, происходящей на участке искусства» (А. Селивановский, «Петров».— ЛЭ, т. 8, М., 1934, стлб. 620).

«ОГОНЕК»: 1931 — «Халатное отношение к желудку», «Любители футбола»; 1932 — «Мне хочется ехать», «Сквозь коридорный бред».
«СОВЕТСКОЕ ИСКУССТВО»: 1931 — «И снова ахнула общественность», «Король-солнце», «Так принято», «Не счестьалмазоввкаменныхпещерах»; 1932 — «В золотом переплете», «Сделал свое дело и уходи», «Человек в бутсах».
«КРОКОДИЛ»: 1932 — «Горю — и не сгораю», «Здесь нагружают корабль», «Четыре свидания», «Рождение ангела», «Пытка роскошью», «Я, в общем, не писатель», «Хотелось болтать», «Победитель», «Бронированное место», «Их бин с головы до ног»; 1933 — «Отрицательный тип», «Муравей», «Честное сердце болельщика», «Техника на грани фантастики», «Счастливый отец»; 1934 — «Осатаневший драмкружок», «Странности великих людей», «Рецепт спокойной жизни»; 1935 — «Лентяй», «Интриги».
«ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА»: 1932 — «Когда уходят капитаны», «Детей надо любить», «Великий канцелярский шлях», «Идеологическая пеня», «Отдайте ему курсив», «Маленькая Ху-ху», «Литературный трамвай», «Мы уже не дети», «Саванарыло», «На зеленой садовой скамейке», «Головой упираясь в солнце»; 1933 — «Листок из альбома», «Чаша веселья», «Журналист Ошейников»; 1937 — «Писатель должен писать».

Первая совместная поездка за границу. Черноморский флот. Турция, Греция, Италия, Вена, Париж.
Смерть Луначарского.

Поездка по Европе началась осенью 1933 года; писатели вернулись в Москву в январе 1934-го. Первая часть путешествия прошла на кораблях Черноморского флота с заездами в Турцию, Грецию и Италию. Затем соавторы прибыли в Вену, к австрийскому издателю «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». В Париже по заказу кинофирмы «Софар» написали либретто фильма о человеке, выигравшем миллион франков.
На материалах поездки написаны «Начало похода» («Молодая гвардия», 15 марта 1936 года, № 4); «День в Афинах» («За рубежом» 15 мая 1935 года, № 14); «Черноморский язык» («Правда», 23 февраля 1934 года); «Пять языков» («Красный черноморец/походная газета», 18 октября 1933 года).

ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ: До Италии Ильф и Петров добрались на советском военном корабле, собирались на нем же вернуться, но вместо этого поехали в Вену, надеясь получить там гонорар за перевод «Двенадцати стульев». С трудом они вырвали у переводчика (издателя. — А. И.) немного денег и отправились в Париж.
Илья Эренбург, «Из книги». — «Воспоминания», с. 179.
(Далее — «Из книги».)

ИЛЬФ: Трехслойные молочные берега на Эгейском море.
«Записные книжки», 15 октября 1933 года, с. 366.

ПЕТРОВ: Сегодня пришли в Неаполь и долго салютовали посреди залива пушечными выстрелами. Наделали шуму, дыму и блеску.
Письмо жене из Италии. 30 октября 1933 года.

ИЛЬФ: Три колонны с карнизом — вот Рим.
«Записные книжки», 9 ноября 1933 года, с. 380.

ПЕТРОВ: Живем мы в Вене тихо и спокойно. Осматриваем город. Сидим в кафе. Ходим в кино. В промежутках между этими приятными занятиями выколачиваем у издателя деньги.
Письмо жене из Вены, 13 ноября 1933 года.

ИЛЬФ: Либретто наше понравилось, и если выйдет сценарий, получим много денег, поеду на неделю в Лондон и здесь посижу еще немного.
Письмо жене из Парижа, 14 декабря 1933 года.

Работа в «Правде»

В 1932 году Ильф и Петров начали работать в «Правде». В газете был образован отдел литературы и искусства, которым заведовал писатель и журналист А. Эрлих, старый «гудковец». Задумав собрать вокруг отдела коллектив писателей, очеркистов и фельетонистов, он в числе первых, вместе с Б. Левиным, А. Малышкиным, К. Фединым и другими, привлек Ильфа и Петрова. Вскоре имена Ильфа и Петрова, так же как имя давно уже печатавшегося в «Правде» Михаила Кольцова, стали неотделимы от этой газеты.

«ПРАВДА»: 1932 — «Как создавался Робинзон», «Веселящаяся единица», «Равнодушие», «Клооп»; 1933 — «Человек с гусем», «Необыкновенные страдания директора завода»; 1934 — «Черноморский язык», «Директивный бантик», «Уберите ваши котлеты!», «Любимый трамвай», «Любовь должна быть обоюдной», «Костяная нога», «Разговоры за чайным столом», «Человек умер», «Чудесные гости», «Дух наживы», «У самовара», «Черное море волнуется», «Дневная гостиница», «Разносторонний человек», «Безмятежная тумба»; 1935 — «Собачий холод», «На купоросном фронте», «Последняя встреча», «М (Московский метрополитен)», «Широкий размах», «Театральная история», «На трибуне», «Среди гостей», «Дело студента Сверановского», «Старики», «Чувство меры», «Мать», «Путь к мировому футбольному первенству», «Финансовая неразбериха», «Аллея побед», «В защиту прокурора», «Регулирование уличного веселья», «Отец и сын»; 1936 — «Добродушный Курятников»; 1937 — «Часы и люди».
«Большей политической заостренностью отличаются их [Ильфа и Петрова] фельетоны,  помещенные  в  «Правде»  (А. Селивановский, «Петров». — ЛЭ, т. 8, стлб. 620).

Ильф: Бесконечные коридоры новой редакции. Не слышно шума боевого, нет суеты. Честное слово, самая обыкновенная суета в редакции лучше этого мертвящего спокойствия. Аппарат громадный, торопиться, следовательно, незачем, и так не хватает работы. И вот все потихоньку привыкли к безделью.

На таких бы сотрудников набрасываться. Пишите побольше, почему не пишете? Так нет же. Держат равнение. Лениво приглашают. Делают вид, что даже не особенно нуждаются.

Начинается безумие. При каждом кабинете уборная и умывальник. Это неплохо. Но есть еще ванная комната и, кажется, какая-то закусочная.

В этой редакции очень много ванн и уборных. Но я ведь прихожу туда не купаться и не мочиться, а работать. Между тем, работать там уже нельзя.
«Записные книжки» (1936—1937), с. 541, 542.

Позвали  в  «Красную  новь»,  чтобы  предложить  делать уголок  юмора.  О  толстых  журналах. Мы  прожили  без  них. Безразлично, где и как печататься. Читатель все равно найдет.

Ильф всегда очень волновался по поводу общественных и литературных дел. С утра мы всегда начинали об этом разговор. И очень часто так и не могли сесть работать.

ИЛЬФПЕТРОВ: ...Мы хотим рассказать... о том, что нас беспокоит, тревожит, о чем мы часто говорим друг с другом, вместо того чтобы работать. То есть мы, конечно, работаем тоже, но обязательно, прежде чем начать писать, час-другой посвящаем довольно нервному разговору о литературных делах, потому что эти дела не могут нас не волновать.
«Писатель должен писать». — «Литературная газета»,
6 апреля 1937 года.

Его мысли о литературном уровне. Он был глубоко убежден, что читатель обязательно найдет хорошее произведение.

Ильф обожал детей. Постоянно повторял фразу, которую кричали дети при переезде в новый дом:
— Писатели приехали!
А потом, когда Ильфа везли на кладбище, дети орали:
— Писателя везут!

ОЛЕША: Он очень часто рассказывал о детях, всегда почти на его пути встречались какие-то мальчики и девочки, какие-то детские компании. ...Интерес к детям много говорит о личности человека... Прохожий, разговаривающий с детьми, — это очень редко, это почти сказка. Это так редко, что для иллюстрации художники выбирают именно этот момент. Ильф был прохожим, который разговаривает с детьми.
Юрий Олеша, «Памяти Ильфа». — «Воспоминания», с. 36—37.
(Далее — «Памяти Ильфа».)

Идея «Подлеца» — человек, который в капиталистическом мире был бы банкиром, делает карьеру в советских условиях.

Поездка в Америку. Как писалась «Одноэтажная Америка». Болезнь Ильфа. Все убеждали Ильфа, что он здоров. И я убеждал. А он сердился. Он ненавидел фразу «Вы сегодня прекрасно выглядите». Он понимал и чувствовал, что все кончено.

АРДОВ: Ильф отлично понимал, что он болен тяжко. Близкие тоже придавали серьезное значение его недугу, но никто не ждал такой быстрой развязки.
«Чудодеи», с. 210.

ФАЗИНИ: Когда Ильф вернулся из Америки [конец января 1936 года], я пошел встречать его на вокзал. Я нашел, что он похудел, мрачноват, но не чрезмерно.
...Я отвез его в отель, и так как мне нужно было забежать на минутку домой, то Иля попросил меня принести ему термометр. Я спросил его, не простужен ли он: «Не знаю, что-то нездоровится».
Когда я вернулся, мы отправились в ресторан. При сильном свете Иля показался мне гораздо более похудевшим и усталость его более острой...
Не помню, было ли это на другой день или через день, мы с Илей пошли погулять. Гуляли не дольше обыкновенного, и вдруг он помрачнел, стал жаловаться на усталость и захотел вернуться...
Когда мы вернулись в отель, Иля прилег. Вечером они с Женей должны были куда-то пойти, но Иля отказался и не пошел. Лежал, все время измеряя температуру, которая у него была нормальная, но тут я впервые заметил, что Иля кашляет как-то нехорошо, частым суховатым кашлем. Настроение у него сделалось ужасное, все время возился с термометром, жаловался на усталость, боится, что у него туберкулез, что врачи в Нью-Йорке советовали прекратить путешествие.
Напугал он меня страшно, так как я понимал, что здесь дело не только во мнительности. Я умолял Илю остаться еще на несколько дней, отдохнуть, посоветоваться со здешними лучшими врачами-специалистами, успокаивал его, как мог, зная, что здесь в лечении легочных больных сделали огромный прогресс. Иля ничего не хотел слушать. Ему страшно быть так далеко от Москвы без Вас, без Сашеньки. Все мои уговоры ни к чему не привели.
На другой день я обо всем этом серьезно говорил с Женей. Женя меня в течение двух часов уверял, что у Или никакого туберкулеза нет. Правда, первый врач в Америке (кажется, женщина), который Илю выслушивал, будто бы говорил об этом, но будто бы это предположение было опровергнуто радиографическими снимками второго врача, специалиста по легочным болезням.
...Может быть, здесь Илю и спасли бы. У меня не было никаких оснований не верить Жене, он меня так искренне уверял, что положение Или не опасно, но все же я остался с очень тягостным чувством и страхом за Илю.
Письмо из Парижа к М. Н. Ильф, 7 мая 1937 года.
(Архив А. И. Ильф. Публикуется впервые.)

Сандро Фазини (Александр Файнзильберг; 1892—1942) — старший брат Ильфа, художник, в начале 20-х годов уехавший во Францию. Они встречались в Париже в 1933 году, затем — после возвращения Ильфа из Америки.

Страшная ссора вечером в городе Галлопе. Кричали часа два. Поносили друг друга самыми страшными словами, какие только существуют на свете. Потом начали смеяться и признались друг другу, что подумали одно и то же — ведь нам нельзя ссориться, это бессмыслица. Ведь разойтись мы не можем — погибнет писатель, — а раз все равно не можем разойтись, тогда и ссориться нечего.

Снова в Москве. Разговор о том, что хорошо было бы погибнуть вместе во время какой-нибудь катастрофы. По крайней мере, оставшемуся в живых не пришлось бы страдать.

«Кто этот толстенький господинчик?»

БОРИС ЕФИМОВ: Это было осенью 1933 года. В ожидании отплытия мы прожили несколько дней в скромной севастопольской гостинице, много гуляли, шутили, веселились, посещали исторические места прославленного города.
Ильф, который всегда был худым, в этот период немного пополнел, что его почему-то очень забавляло. Помню, как он время от времени подходил к стенному зеркалу в коридоре гостиницы и, оглядывая с деланным самодовольством свое изображение, вопрошал:
— Кто этот толстенький господинчик в пенсне?
Бор. Ефимов, «Москва, Париж, кратер Везувия...». —
«Воспоминания», с. 160.
(Далее — «Москва, Париж...».)

Ошибка памяти художника. На фотографиях, сделанных в Неаполе и Афинах, где соавторы сняты втроем с Ефимовым, Ильф худой, даже слишком худой. Скорее всего воспоминание относится к зиме 1936 года, когда Ефимов и Ильф встречались в подмосковном доме отдыха «Остафьево».

АРДОВ: Последние разы я виделся с Ильфом на общем собрании московских писателей 2 и 4 апреля. Происходило оно в большой аудитории Политехнического музея. Ильф аккуратно посещал аудиторию, шутил с друзьями.
Кажется, 3 апреля Евгений Петров получил слово на писательском собрании. Он вышел на трибуну и по рукописи прочитал блестящую речь — фельетон, написанный им, разумеется, совместно с Ильфом.
Потом этот фельетон был напечатан.
Касался он вопросов чистоты литературных нравов, повышения литературного уровня наших книг. В этой речи возник забавный, но имеющий большой смысл лозунг: «Писатель должен писать». Говорилось там еще и о том, что, например, Лев Толстой не просил аванса у мамы Наташи Ростовой перед тем, как описать ее в своем романе; а иные из наших литераторов берут авансы даже в хозяйственных организациях, а потом не пишут ничего и авансов не возвращают... Были в речи и другие острые места.
Аудитория неоднократно прерывала Петрова смехом и аплодисментами.
«Ильф и Петров», с. 141—142.

АРДОВ: Запомнилась мне одна из многих его [Ильфа] острот, сказанных в тот день. В газетах тогда шла борьба с подхалимством, и Ильф заметил:
— Подхалимов сейчас отлучают от зада, как младенцев от груди.
«Чудодеи», с. 210.

Смерть и похороны Ильфа

АРДОВ: Седьмого апреля мне сказали, что Ильф слег. Восьмого я пришел навестить его, но жена его, Мария Николаевна, уже не пустила меня к нему. А тринадцатого, поздно вечером, когда я был в клубе мастеров искусств, ко мне подошел артист В. Я. Хенкин и тревожно спросил:
— Говорят, что Ильф умер... Ты знаешь об этом?
Телефона у Ильфа на новой его квартире в Лаврушинском переулке еще не было. Я позвонил в редакцию «Правды». Не помню, кто из сотрудников грустно ответил мне:
— К сожалению, это так...
Я поехал в Лаврушинский. Было уже часа два ночи. В квартире Ильфа собрались друзья. [Все толпились в первой комнате. Один только художник К. П. Ротов — они с Ильфом очень любили друг друга — стоял в коридоре и с тоскою глядел в третью комнату, дверь в которую была открыта.] Лицо покойного было строго и сдержанно — таким оно бывало часто и при жизни. Одет он был в коричневый пиджак и светлые брюки. Похоже было, будто Илья Арнольдович прилег отдохнуть...
Скоро мы поднялись на этаж выше, к Евгению Петровичу, и  там  провели  остаток  ночи...  В столовой у Петрова лежали вдоль стены еще не развязанные пачки свежих экземпляров только что вышедшей «Одноэтажной Америки». Евгений  Петрович  развязал  одну  из  пачек  и  одарял  всех пришедших  к  нему.  Было  как-то  особенно уместно и трогательно получить книгу из рук Петрова в память Ильфа в эту ночь.
Утро застало нас всех в столовой у Евгения Петровича. Восьмилетний сын его Петя проснулся и вошел в комнату. Мальчик ничуть не удивился, увидев гостей в неурочное время. И Евгений Петрович грустно сказал:
— Хорошая штука — детство... Петя и не спрашивает даже, почему люди собрались. Для него мир надежное помещение.
...Через несколько месяцев после смерти Ильфа выяснилось, как велика была травма, нанесенная Евгению Петровичу. В те дни, пока продолжались вскрытие покойного (обнаружившее гигантские каверны в легких), прощание огромного количества москвичей с телом Ильфа, похороны, — Евгений Петрович вел себя сравнительно спокойно и разумно. Он принимал участие во всех церемониях и деловых заботах, часами сидел в клубе писателей, где [два дня и две ночи] лежал прах его друга. Только необычная для Петрова рассеянность да ушедший в себя печальный взгляд говорили нам о том, как глубоко горе Евгения Петровича.
Гроб с телом Ильфа два или три дня был установлен для прощания в большом зале клуба писателей. Друзья много времени провели у гроба. Почетные караулы менялись с десяти утра до двенадцати ночи. И кто только не стоял у праха замечательного писателя!.. Но самое дорогое было в том, что толпы людей с улицы — читателей — непрерывно проходили мимо усопшего. Наконец наступил день похорон. Огромное стечение народа на улице Воровского встретило вынос тела. Произошел короткий митинг. А. А. Фадеев произнес речь. Процессия тронулась по направлению к крематорию.
Вечером несколько человек, не сговариваясь, собрались у Петрова.  Среди  присутствующих  я  помню  А. А. Фадеева, Ю. К. Олешу, В. П. Катаева, Л. И. Славина.
Евгений Петрович опять-таки внешне казался очень спокойным. Он даже тихо посмеивался на редкие шутки гостей. Но видно было, что он подавлен тоскою, которая теперь только, когда отошли все хлопоты, связанные с похоронами, овладевала им сполна. Как оно всегда бывает, горечь утраты час от часу росла в нем... И надо знать доброту Евгения Петровича, чтобы постигнуть, как должна была поразить его смерть друга. Обычное в таких случаях ощущение какой-то мнимой своей вины — не сумел отвратить, не спас, проглядел; сам жив, а его нет! — вот что буквально пожирало осиротевшего Петрова.
«Ильф и Петров», с. 142, 143.
(В квадратных скобках добавления, взятые из воспоминаний
того же автора, см.: «Чудодеи», с. 211, 212.)

ЕЛЕНА БУЛГАКОВА:
14 апреля.
Тяжелое известие — умер Ильф. У него был сильнейший туберкулез.
15 апреля.
Позвонили из Союза писателей, позвали М[ихаила] А[фанасьевича] в караул почетный к гробу.
«Дневник Елены Булгаковой», М., 1990, с. 139.
(Далее — «Дневник Елены Булгаковой».)

Ильф часто подходил к зеркалу.

Сон Ильфа — «Съели туберкулезные палочки».

Шампанское марки «Их штербе».

АРДОВ: Над своей болезнью он старался шутить. Две грустные фразы в «Записных книжках» — вот, пожалуй, и все, что сказал Ильф о своем несчастье. За несколько дней до смерти, сидя в ресторане, он взял в руки бокал и грустно сострил:
— Шампанское марки «Ich sterbe»...
Как известно, «Ich sterbe» были последние слова А. П. Чехова, тоже скончавшегося от туберкулеза.
«Чудодеи», с. 210.

Трудности работы в газете. Многие не понимали. Спрашивали — зачем вы это делаете? Напишите что-нибудь смешное. А ведь все, что было отпущено нам в жизни смешного, мы уже написали.

Заготовки.

Смешнее даже записных книжек.

Благодарит читателя за письмо и память.

Ильф любил отдельные словечки. Увлекался ими. У него было огромное уважение к слову.

— Ну вот, вы опять скажете, что были правы.

Критикессы.

Новых знакомых, которые ему не нравились, он высмеивал.

КОНСТАНТИН ПАУСТОВСКИЙ: Он ненавидел пренебрежительных людей... Как-то при мне в большом обществе он холодно и презрительно срезал несколько крупных актеров, которые подчеркнуто замечали только его, Ильфа, но не замечали остальных, простых и невидных людей... Это было после  головокружительного  успеха  «Двенадцати  стульев». Ильф назвал поведение этих актеров подлостью.
Константин Паустовский, «Четвертая полоса». —
«Воспоминания», с. 88.
(Далее — «Четвертая полоса».)

Дутые репутации.

ПЕТРОВ: Он прекрасно знал цену дутой славы и боялся ее. Поэтому он никогда не занимался так называемым устройством литературных дел, не просил и не желал никаких литературных привилегий.
«К пятилетию со дня смерти Ильфа», с. 335.

Перед рецензией в «Известиях» — «Летит кирпич».

Рецензия на «Одноэтажную Америку»: Владимир Просин, «Развесистые небоскребы». — «Известия», 21 марта 1937 года.

«Чудный красный уголек —
Вот чем Рацер всех привлек».

МИХАИЛ ШТИХ: Усердным собирателем «гвоздей» для выставки ляпов был Евгений Петров, работавший тогда в профотделе «Гудка». [...] Так, между прочим, были торжественно сданы и приняты прелюбопытнейшие вырезки от отдела объявлений «Вечерки».
Там обнаружилось очень оригинальное явление: нэпман-стихотворец.
Это был владелец крупнейшего в Москве частного угольно-дровяного склада Яков Рацер. Он рекламировал свой товар в таком духе:

Чистый, крепкий уголек —
Вот чем Рацер всех привлек!

А в один прекрасный день очередной образец рекламно-дровяной поэзии разросся до нескольких строф с рефренами и мистическим уклоном. Убеленный сединами нэпман вел задушевную беседу с неким духом. Он сетовал, что уже стар, утомлен, что ему, дескать, уже время лежать на погосте и он в лучший мир уйти готов. Но...

Дух в ответ шипит от злости:
— В лучший мир успеешь в гости.
Знай снабжай саженью дров!

— Куда будем это наклеивать? — деловито сказал Ильф.
Наклеивать было некуда. «Сопли и вопли» и их филиал под названием «Приличные мысли» были уже полны. И на стене появилась новая многообещающая скрижаль: «Так говорил Яков Рацер».
Михаил Штих (М. Львов), «В старом «Гудке». —
«Воспоминания», с. 96—97.
(Далее — «В старом «Гудке».)

Дом Герцена.
Киршон в красной рубахе.
Ильф всегда восхищался, как это ловко они умеют переменять свои костюмы.

В этом доме родился и жил А. И. Герцен (Тверской бульвар, 25). В 20-е годы здесь размещались писательские организации (РАПП, ЛОКАФ, «Кузница» и др.). В цокольном этаже Дома Герцена был писательский ресторан, который так красочно описал Булгаков в романе «Мастер и Маргарита», а Маяковский увековечил его в стихотворении «Дом Герцена», где есть такие строки:

Герцен, Герцен,
загробным вечером,
скажите, пожалуйста,
вам не снится ли,
как вас
удивительно увековечили
пивом,
фокстротами
и венским шницелем?
(«Вечерняя Москва», 14 июля 1928 года.)

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

В своем выступлении на пленуме Союза советских писателей В. Киршон сообщил, что «мы наблюдаем и явления, чуждые нашей советской природе... Это «Дама с камелиями» в театре Мейерхольда, это «Египетские ночи» в Камерном театре, «Под куполом цирка» в Мюзик-холле, это «Веселые ребята».
Ни одного довода в подкрепление этого, самого тяжелого обвинения, которое только может быть предъявлено советскому писателю, В. Киршон не счел нужным привести.
Наша пьеса «Под куполом цирка» может нравиться или не нравиться. И не дело авторов вступать по этому поводу в спор с критиками. Но объявление пьесы «чуждой» есть политическое обвинение. Оно ложно, и мы решительно его отвергаем.
И. Ильф, Евг. Петров, В. Катаев. —
«Правда», 14 марта 1935 года.

В последнее время Ильф часто спал днем. Когда я входил, он моментально просыпался, поворачивался и быстро надевал пенсне. И говорил:
— Садитесь, Женюша.

В детстве Ильфа дразнили:
— Рыжий, красный, человек опасный.

После 7 вечера.
Звонили из издательства. Ильф дал исправления для книги.
Сиделка убеждала Ильфа вдохнуть кислорода.
— Вы не бойтесь. Подышите. Это очень приятно. Как в лесу после дождя. Озон.
— Ну, дайте, — сказал Ильф, улыбаясь как-то по-детски.
Это были последние слова.
После этого он говорил только:
— Вот и это не помогает. И это.

Утром после осмотра врача сказал жене:
— Оставляю тебе мою Сашеньку. В память о себе.
Прощался.
Тогда я заставил придти доктора.
Ильф потом сказал мне:
— Я знаю. Это вы уговорили доктора говорить мне все это.

— Валюн! Ваш брат меня мучит. Он требует, чтобы я работал. А я не хочу работать. Понимаете? Я не хочу работать. Я хочу гулять, а не работать.

Детская писательница:
— Дайте мне доформулировать.

Перед смертью торопился разрезать всю бумагу.

ПЕТРОВ: Мы сели писать. Ильф выглядел худо. Он не спал почти всю ночь.
— Может быть, отложим? — спросил я.
— Нет, я разойдусь, — ответил он. — Знаете, давайте сначала нарежем бумагу. Я давно собираюсь это сделать. Почему-то эта бумага не дает мне покоя.
Недавно кто-то подарил Ильфу добрый пуд бумаги, состоящей из огромных листов. Мы брали по листу, складывали его вдвое, разрезали ножом, потом опять складывали вдвое и опять разрезали. Сперва мы разговаривали во время этой работы (когда не хотелось писать, всякая работа была хороша). Потом увлеклись и работали молча и быстро.
— Давайте, кто скорей, — сказал Ильф.
Он как-то ловко рационализировал свою работу и резал листы с огромной скоростью. Я старался не отставать. Мы работали, не поднимая глаз. Наконец я случайно посмотрел на Ильфа и ужаснулся его бледности. Он был весь в поту и дышал тяжело и хрипло.
— Не нужно, — сказал я, — хватит.
— Нет, — ответил он с удивившим меня упрямством, — я должен обязательно до конца.
Он все-таки дорезал бумагу. Он был все так же бледен, но улыбался.
— Теперь давайте работать. Только я минутку отдохну.
Он отклонился на спинку стула и посидел так молча минут пять.
«К пятилетию со дня смерти Ильфа», с. 332—333.

Если оба одновременно говорили одно и то же — мы отказывались от этой фразы.

ПЕТРОВ:
— Если слово пришло в голову одновременно двум, — говорил Ильф, — значит, оно может придти в голову трем и четырем, — значит, оно слишком близко лежало. Не ленитесь, Женя, давайте поищем другое. Это трудно. Но кто сказал, что сочинять художественные произведения легкое дело?
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 9.

В последний день брился.

Право «вето».

АРДОВ: Каждый из соавторов имел неограниченное право вето: ни одно слово, ни одна фраза (не говоря уже о сюжетном ходе или об именах и характерах персонажей) не могли быть написаны, пока оба не согласятся с этим куском текста, с этой фразой, с этим словом. Часто такие разногласия вызывали яростные ссоры и крики (особенно со стороны пылкого Евгения Петровича), но зато уж то, что было написано, получалось словно литая деталь металлического узора — до такой степени все было отделано и закончено.
«Чудодеи», с. 193.

Что Ильф читал.

АРДОВ: Надо еще сказать, что Ильф читал, вероятно, почти все то время, которое он проводил в бодрствующем состоянии. Он проглатывал книги по самым различным вопросам — политическим, экономическим, историческим и, разумеется, — беллетристики. Он читал ежедневно десять—пятнадцать газет. Ему было интересно решительно все, что происходило и происходит на земном шаре.
Помню, однажды Ильф поделился со мною впечатлениями от только что прочитанной им книги: эта книга была телеграфный код царской армии. Ильф показал мне толстый том, который, вероятно, любому другому товарищу показался бы самой скучной книгой на свете. А вот Ильф прочитал ее, и когда говорил о ней, то начинало казаться, что эта книга действительно очень интересная, потому что мысли, которые этот код вызвал у Ильфа, были очень интересны и разнообразны.
Лев Никулин в своих воспоминаниях об Ильфе отмечает, что, встретив случайно Ильфа, он сказал ему о своей работе над пьесой «Порт-Артур». Ильф немедленно предложил Никулину ряд исторических материалов по русско-японской войне, которые он, Ильф, изучал для собственного удовольствия. Ильф раздобыл издание, воспроизводившее все документы канцелярского дела корпуса жандармов о смерти Льва Толстого. И эта книга его очень заинтересовала. Кстати, текст одной из пугающе бессмысленных телеграмм, которыми засыпает в «Золотом теленке» Остап Бендер миллионера Корейко, взят из книги о смерти Толстого: «Графиня изменившимся лицом бежит пруду» — это фраза из телеграфной корреспонденции журналиста, присутствовавшего в Астапове в ноябре 1910 года, в Петербург, в редакцию газеты.
«Ильф и Петров», с. 127—128.

Вот лишь немногие названия сохранившихся книг (кроме художественной литературы): журнал «Военная мысль», № 1, Воениздат, 1937; «Царская Россия. Мемуары Мориса Палеолога»; Дж. Брайан, «Эдисон. Жизнь и работа». Пер. с англ., Л., 1927; И. П. Мюллер, «Моя система. 15 минут ежедневной работы ради здоровья»; А. Лагорио, «Современная кинотехника», М., 1925; А. Е. Снесарев, «Афганистан», М., 1921; «Русские судебные ораторы в известных уголовных процессах», т. 1, М., изд. А. Ф. Скорова, 1899; «Дело о вредительстве на электрических станциях в СССР. Официальный стенографический отчет специального присутствия Верховного суда СССР», вып. 1. Заседание 12 и 13 апреля 1933 года, М., 1933; вып. 2. Заседание 14 и 15 апреля; В. Паже, «Автомобиль «Форд» модели А», М., 1931; «Русский универсальный телеграфный код», СПб., б. г.; «Мифы в искусстве»; В. Розанов, «О легенде «Великий инквизитор»; «Сенсационные разоблачения карточной игры. Тайны всех новейших карточных приемов и  клубной  организации»,  М.,  тип.  П. В. Бельцова, 1912; С. Раппопорт, «Деловая Англия», М., 1903, тип. Т-ва И. Д. Сытина; «Переписка Николая и Александры Романовых. 1914—1915», т. 3, М.—Пг., ГИЗ, 1923; Н. Е. Кудрин, «Галерея современных французских знаменитостей. С приложением 17 портретов», СПб., 1906; Г. Иссерсон, «Канны мировой войны», М., Госвоениздат, 1926; Людендорф, «Мои воспоминания о войне 1914—1918». Пер. с нем., т. 2, М., 1924; «Правила плавания в Суэцком канале, изданные всеобщей компанией Суэцкого канала», М., 1936; «Первая Червонная (1917—1929)». Под ред. Н. Дубинского и Н. Савко, М., Госвоениздат, 1931; Т. О. Конрой, «Японская угроза», М., 1934; Андре Виолис, «Япония и ее империя», М., 1934; Арима, «Уличные бои японских морских десантов в Шанхае», М., 1935; О. Танин и Е. Иоган, «Военно-фашистское движение в Японии». Предисл. К. Радека, М., 1933; Э. Лиссагарэ, «История Парижской коммуны в 1871 г.». Пер. с франц., СПб., 1906; Н. К. (Н. Е. Кудрин), «Очерки современной Франции», СПб., 1904; В. Г. Островский, «Треть века подо льдом (Андрэ и его экспедиция к Северному полюсу)», Л., 1931; «Гибель экспедиции Андрэ. На «Орле» к полюсу». Пер. с норвежск., М.—Л., ГИХЛ, 1931; Руал Амундсен, «Плавание северо-западным проходом на судне «Йоа». Пер. с норвежск., Л., 1935; Н. Пинегин, «В ледяных просторах. Экспедиция Г. Л. Седова к Северному полюсу», Л., 1933. (Архив А. И. Ильф.)

Мы всегда мучились перед тем, как написать книгу, во время ее написания и даже через неделю после ее окончания.

Безошибочное чувство меры.

АРДОВ: Я очень боюсь, что сказанное может у кого-нибудь создать представление, будто Илья Ильф был ходячей палатой мер и весов, будто он бесстрастно оценивал все, что ни попадется на пути. Меньше всего Ильф был похож на тех людей, которые, решив, что они являются обладателями мощного мозгового аппарата, стараются, как орех, раскалывать любой предложенный им вопрос. У Ильфа все это происходило от огромной любознательности гражданина и писателя. Как писатель, Ильф должен был решить для себя основные вопросы своего отношения к нашей действительности и к миру вообще.
«Ильф и Петров», с. 128.

 

Трудно писать об Ильфе как о каком-то другом человеке

[Набросок второй]

Я  поступаю  в  «Гудок».  Провинциал в Москве. Москва 23—26 годов.
Как Валя убедил меня писать рассказ. Работа профессионального журналиста.

КАТАЕВ: ...Он поселился у меня. Его все время мучило, что он живет, ничем не занимаясь, на моих хлебах. Он решил поступить на службу. Но куда? В стране все еще была безработица. У него имелись отличные рекомендации уездного уголовного розыска, и он пошел с ними в московский уголовный розыск... Я настаивал, чтобы он бросил свою глупую затею. Он уперся. Тогда я решил сделать из него профессионального журналиста и посоветовал что-нибудь написать на пробу. Он уперся еще больше.
— Но почему же? — спрашивал я с раздражением.
— Потому что я не умею, — почти со злобой отвечал он.
...Тогда я решил употребить самое грубое средство.
— Ты что же это? Рассчитываешь сидеть у меня на шее со своим нищенским жалованьем?
Мой брат побледнел от оскорбления, потом покраснел, но сдержался и, еще сильнее стиснув зубы, процедил, с ненавистью глядя на меня:
— Хорошо. Я напишу. Говори, что писать.
— Напиши про Гуся и про доски.
— Сколько страниц? — спросил он бесстрастно.
— Шесть, — сказал я, подумав.
Он сел за мой письменный столик между двух окон, придвинул к себе бумагу, обмакнул перо в чернильницу и стал писать — не быстро, но и не медленно, как автомат, ни на минуту  не  отрываясь  от  писания, с  яростно-неподвижным лицом, на котором без труда прочел покорность и отвращение.
Примерно через час, не сделав ни одной помарки и ни разу не передохнув, он исписал от начала до конца ровно шесть страниц и, не глядя на меня, подал свою рукопись через плечо.
— Подавись, — тихо сказал он.
Рукопись полетела на «юнкерсе» в Берлин, где печаталось «Накануне», и вернулась обратно уже в виде фельетона, напечатанного в литературном приложении под псевдонимом, который я ему дал.
— Заплатите как можно больше, — сказал я представителю московского отделения «Накануне».
После этого я отнес номер газеты с фельетоном под названием «Гусь и доски» (а может быть, «Доски и Гусь») на Мыльников и вручил ее брату, который был не столько польщен, сколько удивлен.
— Поезжай за гонораром, — сухо приказал я.
Он поехал и привез домой три отличных, свободно конвертируемых червонца, то есть тридцать рублей, — валюту того времени.
— Ну, — сказал я, — так что же выгоднее: служить в Бутырках или писать фельетоны?
«Алмазный мой венец», с. 154—157.

«Гудок».

ПАУСТОВСКИЙ: В комнате... сидели за длинными редакционными столами самые веселые и едкие люди в тогдашней Москве — сотрудники «Гудка» Илья Ильф, Олеша, Булгаков и Гехт. Склонившись над столами и посмеиваясь, они что-то быстро писали на узких полосках бумаги, на так называемых гранках.
Редакционная эта комната называлась странно: «Четвертая  полоса».  В  простенке  висела  ядовитая  стенная  газета «Сопли и вопли».
В этой комнате готовили последнюю, четвертую полосу (страницу) газеты «Гудок». На этой полосе печатались письма читателей...
Сотрудники «четвертой полосы» делали из каждого письма короткий и талантливый рассказ — то насмешливый, то невероятно смешной, то гневный, а в редких случаях даже трогательный. Неподготовленных читателей ошеломляли самые заголовки этих рассказов: «Шайкой по черепу!», «И осел ушами шевелит», «Станция Мерв — портит нерв».
Сам редактор «Гудка» без особой нужды не заходил в эту комнату. Только очень находчивый человек мог безнаказанно появляться в этом гнезде иронии и выдерживать перекрестный огонь из-за столов.
В то время никто еще не подозревал, что в этой комнате собралась «Могучая когорта» (так они себя шутливо называли) молодых писателей, которые вскоре завоюют широкую известность.
«Четвертая полоса», с. 80—81.

ЭРЛИХ: Евгения Петрова еще с нами не было. Но мы знали о нем давно, еще с 1923 года, как об авторе очень смешного рассказа о следователе по уголовным делам (одна из юношеских профессий Е. Петрова) и как об авторе многих острых фельетонов и юмористических рассказов в журналах «Крокодил» и «Красный перец».
Евгений Петров появился в «Гудке» с 1926 года, вернувшись из Красной Армии. У него свой богатый опыт, свои обширные наблюдения.
«Начало пути», с. 128.

АРДОВ: Я вижу Петрова уже секретарем редакции журнала «Красный перец» в 1925 году. Как будто оно вышло так: Валентин Петрович Катаев, который одно время фактически вел «Красный перец», уходя из журнала, оставил за себя брата... Необыкновенно быстро из новичка он [Петров] превратился в отличного редакционного организатора. И техникой печатания, и редакционной правкой, и вообще всем укладом журнальной жизни он овладел очень быстро (впоследствии все это пригодилось ему, когда он стал ответственным редактором журнала «Огонек»). Как-то сразу выяснилось, что в журнале он — дома. И писать фельетоны, давать темы для карикатур Петров начал тоже очень скоро. Подписывал он свои вещи либо «гоголевским» псевдонимом «Иностранец Федоров», либо фамилией, в которую он обратил свое отчество — «Петров». Дело было в том, что по щепетильности своей Евгений Петрович полагал нужным уступить свою настоящую фамилию старшему брату, В. П. Катаеву, который в то время «завоевывал Москву» смелой поступью многообразного и сочного дарования. И вот во избежание того, чтобы появился еще один писатель Катаев, возник сперва фельетонист — писатель Евгений Петрович Петров.
А сам Евгений Петрович писал тогда весело, с огромной комической фантазией, которая со временем так расцвела в его знаменитых романах. Органический, ненадуманный юмор отмечал эти ранние вещи. Фельетоны были традиционного склада — в манере Аверченко, с легким и забавным диалогом, со смешными преувеличениями и натяжками...
«Ильф и Петров», с. 117.

Ванька Пирогов. Вечеринки в складчину. Фокстрот «Цветок солнца», «Принцесса Турандот» у Вахтангова. Кассир Ваничка, который и в самом деле растратил деньги.

РОГИНСКАЯ: Как-то решили устроить маленький праздник у Юрия Карловича Олеши. Тогда это называлось «междусобойчик». Была сделана соответствующая перестановка в комнатах, чтобы можно было сидеть за столом, танцевать под патефон (это было тогда очень модно) — в общем, веселиться. Патефон был маленький, чуть побольше консервной коробки. Помню, какие смешные надписи на дверях сделал И[лья] А[рнольдович] в столовой: «Пищеприемник». В комнате, где танцевали: «Здесь танцуют, станцуй и ты!» И еще я помню, что И. А., когда выпивал немного вина или водки, делался необыкновенно добрым и страшно смешливым. Олеша же, наоборот, страшно во хмелю мрачнел и сквернословил. Он сидел на верху матраца, поставленного у стены, как демон на скале, и презирал и ругал весь мир. Это было уже, конечно, после ужина. И. А. (тоже уже подвыпивший) смотрел на него и повторял одно и то же: «Юра, станцюемо хфокстрот!» — и заливался счастливым детским смехом. Кажется, вечеринка закончилась тем, что хозяин-демон разогнал всех гостей, сопровождая их соответствующими напутствиями.
«Воспоминания свояченицы», с. 10.

Пьеса Гоцци «Принцесса Турандот» была поставлена Евг. Вахтанговым в 1922 году. Главные роли исполняли Ц. Мансурова (Турандот), Ю. Завадский (Калаф), Р. Симонов (Труффальдино).

Кассир Ваничка Клюквин — один из героев катаевской повести «Растратчики» (1926).

Работники четвертой полосы — Овчинников со своей репкой, Перелешин, державшийся за подбородок, и чрезвычайно насмешливый 30-летний человек в пенсне с голыми маленькими и очень толстыми стеклами, толстым кривым, поднятым кверху носом, скошенным вбок подбородком и с румянцем на скулах. Атмосфера беспрерывного остроумия. Попадающий в эту атмосферу человек сам начинал острить, но главным образом был мишенью насмешек. Совершенно непонятно, как уживался в этой атмосфере скучный Овчинников. «Сопли и вопли», «Миллионы ржавеют», «Жилищные комочки», «Гигант заработал».

ШТИХ: Бесконечные сводчатые коридоры Дворца Труда... За одной из сотен дверей большая комната с выбеленными стенами, столы и стулья казенно-спартанского образца. И в той же комнате, по неодобрительному замечанию старой гудковской курьерши, «шесть здоровых мужиков ничего не делают, только пишут». Здесь обитает редакционный отдел, заполняющий своей продукцией четвертую — зубодробительную — полосу «Гудка». Из шести «здоровых мужиков» трое — так называемые литобработчики. Илья Ильф, Борис Перелешин и я. Мы делаем из рабкоровских писем злые фельетонные заметки о бюрократах, пьяницах и прочих лиходеях транспорта. Остальные делают свое: Овчинников руководит, художник Фридберг тут же рисует к нашим заметкам устрашающие карикатуры. Олеша пишет в номер очередной стихотворный фельетон.
«В старом «Гудке», с. 93—94.

ЭРЛИХ: И. С. Овчинников, завтракая излюбленной своей репой или морковью, напрасно пытался унять своих подопечных.
«Начало пути», с. 128.

Иван Семенович Овчинников — заведующий «культурно-бытовым» отделом «Гудка», получившим название «Четвертая полоса». «Овчинников со своей репкой» внес свой вклад в создание образа товарища Портищева из «Шахерезады» («В полдень Портищев вынимал из ящика письменного стола желтую репку и, заботливо очистив плод перочинным ножиком, разгрызал его жемчужными зубами») и Корейко из «Золотого теленка» («Ровно в двенадцать часов Александр Иванович отодвинул в сторону контокоррентную книгу и приступил к завтраку. Он вынул из ящика заранее очищенную сырую репку и, чинно глядя вперед себя, съел ее»). Однако, судя по воспоминаниям самого Овчинникова, молодые сотрудники «Гудка» относились к нему чуть ли не с обожанием.
На известной фотографии, сделанной в декабре 1925 года, мы видим сотрудников знаменитой «Четвертой полосы» за работой: заведующего  Овчинникова,  Юрия  Олешу-Зубило,  художника К. Н. Фридберга, обозначенного как «юбиляр», Михаила Штиха, Ильфа и Бориса Перелешина. Надпись со стрелкой в направлении Ильфа: «Ильф за написанием одобренного там (сами знаете где) романа». Сноска к слову «где»: «небось на съезде». Имеется в виду ХIV съезд ВКП(б). Приписка рукой Ильфа: «Перелешин, гений-самоучка, одиночка». Фотография находится в крученыховском альбоме, посвященном Олеше, поэтому часть подписей безусловно сделана позже (как известно, роман писался в 1927 году).

— Ты что, Коля, всю ночь работал?
— Нет, а что?
— Почему же у тебя вся задница в морщинах?

Приходили с опозданием. Новый редактор обещал карать за это. Самый трусливый из сотрудников — Миша Штих, преодолевая чудовищный страх, все-таки опаздывал. Он проходил во «Дворец Труда» с заднего хода и, держа калоши в руках, с позеленевшим от ужаса лицом шел на цыпочках по коридору.

ИЛЬФПЕТРОВ: Редактор следит, чтобы являлись вовремя на службу. Считает сотрудников, как ослепленный Циклоп... Если не хватало, он говорил:
— Двух не хватает. Узнайте — кого.
«Летучий голландец» [1929]. — Илья Ильф, Евгений Петров, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 1, М., 1994, с. 500, 504.

Меня поразило, что работать на четвертой полосе начинали только часа в два и то после долгих понуканий. Зато заметки писались с молниеносной быстротой.

ИВАН ОВЧИННИКОВ: Правщики «Четвертой полосы» как чиновники литературного департамента являлись на работу вместе с бухгалтерами, машинистками и курьерами ровно в девять.
Фельетонист Олеша и художник Фридберг пользовались льготой: приходили и в одиннадцать, и в двенадцать — когда им было удобно.
И. Овчинников, «В редакции «Гудка». — «Воспоминания о Михаиле Булгакове», М., 1988, с. 141.

Писал Юрий Карлович на удивление легко и свободно. Когда этого требовала газета, Олеша писал два фельетона, один за другим, не вставая с места.
И. Овчинников, «Воспоминания о Юрии Олеше»,
М., 1975, с. 46.

ЛИДИЯ БЕЛОЗЕРСКАЯ: Писал Михаил Афанасьевич [Булгаков] быстро, как-то залпом. Вот что он сам рассказывает по этому  поводу:  «...сочинение  фельетона  строк  в  семьдесят пять—сто отнимало у меня, включая сюда и курение и посвистывание, от восемнадцати до двадцати минут. Переписка его на машинке, включая сюда и хихиканье с машинисткой, — восемь минут. Словом, в полчаса все заканчивалось».
Л. Е. Белозерская, «Страницы жизни. Знакомство». —
«Воспоминания о Михаиле Булгакове», с. 197.
(Далее — «Страницы жизни».)

Олеша-Зубило. Приходил в новом костюмчике с короткими брюками и остроносыми ботинками. После долгой голодовки и лишений страна начинала жить.

Как пили пиво. Агнивцев — «Дай-ка, милый, корзинку».

МИХАИЛ БУЛГАКОВ: Москва живет шумной жизнью, в особенности по сравнению с Киевом. Преимущественный признак — море пива выпивают в Москве... Сотрудники «Гудка» пьют много. Сегодня опять пиво.
Михаил Булгаков, «Мой дневник».  — В его кн.:
«Дневник. Письма. 1914—1940», М., 1997, с. 50, 51.
(Далее — «Мой дневник».)

Николай  Яковлевич  Агнивцев  (1888—1932) — поэт и автор популярных куплетов и песенок. В 1921 году уехал в Берлин, где выпустил сборник стихов «Мои песенки» (1922) и пьесы (1923). В 1923 году вернулся в советскую Россию, сотрудничал в сатирических журналах, писал для эстрады и цирка, издал более 20 книжек для детей.

Как «Гудок» приветствовал первый день продажи водки.

В конце 1924 года СНК издал декрет о разрешении продажи водки. В 1924—1930 годах председателем Совнаркома был А. И. Рыков (1881—1938).
«Из всех деяний большевиков — «рыковка» самое замечательное, но и наиболее соответствующее самой натуре большевиков... И если все хозяйственные мероприятия большевиков непременно кончаются «ножницами» ...то в деле с «рыковкой» неизменно наблюдается «смычка»... Доход от питейного дела составил в 1922—23 году — 15,6 млн. рублей, в 1924—1925 году — 130,0 млн. руб.» (газета «Рассвет», 8 октября 1925 года).

БУЛГАКОВ:

29 декабря 1924
Водку называют «Рыковка» и «Полурыковка». «Полурыковка» потому, что она в 30╟, а сам Рыков (горький пьяница) пьет в 60╟.
«Мой дневник», с. 81.

Не случайно в булгаковском «Собачьем сердце» (1925) встречается такой диалог:
«Красавец тяпнутый налил прозрачной.
— Ново-благословенная? — осведомился он.
— Бог с вами, голубчик, — отозвался хозяин. — Это спирт.
— Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная — 30 градусов.
— А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30. Это, во-первых, — наставительно перебил Филипп Филиппович — а, во-вторых, Бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать — что им придет в голову?
— Все что угодно, — уверенно молвил тяпнутый.
— И я того же мнения, — добавил Филипп Филиппович».

— Я требую жертв.
Он говорил так: «Жерьтв».

Скорее всего это фраза нового редактора (см. ниже). В одной из записных книжек Ильфа (1927—1928) есть запись: «Я требую жертв» (с. 152). В повести «Светлая личность» (1928) Каин Александрович, заведующий отделом благоустройства Пищ-Ка-Ха, выражается столь же высокопарно:
«— ...Я не могу работать с привидениями. Это мистика. Я требую жертв.
— Что же вы хотите? — спросил председатель месткома.
— Я требую жертв, — повторил Каин Александрович».
Илья Ильф, Евгений Петров, Собр. соч. в 5-ти томах,
т. 1, с. 349.

Рабкоры. Отдел писем. Работа над письмами. Заголовок. Новый редактор делал все, чтобы загубить газету в наиболее короткие сроки.

Очевидно, запись связана с задуманной соавторами повестью «Летучий голландец» (о ней упомянуто в «Двойной автобиографии», 1929), где изображались быт и нравы редакции некоей профсоюзной газеты:

«И все поняли, что редактор дурак.
Редактор... исправил все хорошие заголовки на плохие.
Как выкинули сотрудника, который допустил миниатюрную ошибку в стенограмме речи миниатюрного вождя.
Газета «Труба» работает только потому, что ее основали. Иногда приносит пользу, иногда вред, но все это делается бессознательно.
Характер руководства. Полное неуважение к своим сотрудникам. Их считали жуликами. И необыкновенное уважение к мнению совершенно посторонних людей. Паразитировали на том, что какой-то вождь когда-то похвалил газету. Жили как за каменной стеной».
Илья Ильф, Евгений Петров, Собр. соч.
в 5-ти томах, т. 1, с. 498—505.

СЛАВИН: Мы с Ильфом работали когда-то в одной редакции. Редактором у нас был человек грубый и невежественный. Однажды после совещания, на котором редактор особенно блеснул этими своими качествами, Ильф сказал мне:
— Знаете, что он делает, когда остается один в кабинете? Он спускает с потолка трапецию, цепляется за нее хвостом и долго качается...
Лев Славин. «Я знал их». — «Воспоминания», с. 52.
(Далее — «Я знал их».)

Мы  никогда  не  понимали,  хорошо  мы  написали  или плохо.
— Кажется, ничего себе. А?
Ильф кривился.
— Вы думаете?

Ужасно, что я совершенно не помню характера ильфовской фразы, его голоса, манеры разговаривать.

ПЕТРОВ: Я не могу вспомнить, как и где мы познакомились с Ильфом. Самый момент знакомства совершенно исчез из моей памяти. Не помню я и характера ильфовской фразы. Его голоса, интонаций, манеры разговаривать. Я вижу его лицо, но не могу услышать его голоса.
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 15.

Маленькой девочке: Будем с тобой жить в стенном шкафу. Сделаем запас манной каши и будем жить. Хочешь?

Получив книгу «12 стульев» на французском языке, мы с Ильфом взяли по экземпляру и ходили показывать знакомым. Это было ужасное хвастовство. Так же было с первой русской книгой. А потом привыкли и, получив «12 стульев» чуть ли не на 15-ти языках, остались равнодушны. Но по-прежнему волновались по поводу впервые напечатанного произведения. Перечитывали по многу раз.

АРДОВ: ...Я слышал от многих, в том числе и от Ильфа с Петровым, будто в Издательство художественной литературы явилась старушка-переводчица, которая сказала:
— Ну, вот, вы всегда говорите, что по краткой аннотации вам не ясно, стоит ли переводить на русский язык всю книгу. Я, значит, перевела прекрасный французский роман. И рукопись со мною, можно прямо набирать... Роман называется «Douze chaises». По-русски — «Двенадцать стульев».
Бедная старушка «переперла» французский перевод романа Ильфа и Петрова обратно... — на русский язык! Когда ей рассказали, как она промахнулась, старуха горевала чуть не год.
«Ильф и Петров», с. 140.

ИЛЬФ:
— Ваша книга уже переведена на французский язык.
— О!
— И международная буржуазия уже использует его [роман] в своих интересах.
— Ну?
— Да, она употребляет его на подтирку.
«Записные книжки» (1928—1929), с. 254.

Очень хорошо рисовал странных животных. Верблюд-автобус. Чудо в пустыне.

Я требовал, чтобы Ильф во время работы не ходил. Когда он писал — он тоже требовал. Нас мучило требование равенства во всем. Один делает. Значит, и другой должен делать. Даже письма писали вместе.

ИЛЬФ: Как мы пишем вдвоем? Вот как мы пишем вдвоем: «Был летний (зимний) день (вечер), когда молодой (уже немолодой) человек (-ая девушка) в светлой (темной) фетровой шляпе (шляпке) проходил (проезжала) по шумной (тихой) Мясницкой улице (Большой Ордынке)». Все-таки договориться можно.
«Записные книжки» (1936—1937), с. 589.

Ильф очень сердился, когда какая-то читательница выразила уверенность, что он зарабатывает 30 тысяч в месяц. Он никак не мог втолковать ей, что зарабатывает сравнительно немного и живет скромно.

Нас обоих томила мысль, что мы бездельники. В самом деле мы были очень трудолюбивы. И эта вечная неудовлетворенность мешала отдыхать. Только неделю после книги мы отдыхали по-человечески. Потом начинались страдания.

Однажды он сказал: Женя, я принадлежу к людям, которые любят оставаться сзади, входить в двери последними.
Постепенно и я стал таким. Мы неизменно отказывались от участия в вечерах, концертах. В тех редких случаях, когда мы все-таки выступали, мне приходилось читать, а Ильф выпивал всю воду из графина. При этом он страшно мучился и потом говорил, что безумно устал. И это была правда. Его тяготило многолюдное общество, однако он обожал небольшое общество.

АРДОВ: Мы даже шутили: Петров читает общую рукопись, а Ильф пьет воду в президиуме и покашливает, будто у него, а не у Петрова пересыхает в горле от чтения.
«Ильф и Петров», с. 142.

Наша последняя работа — «Тоня». И последний фельетон, который так и остался недописанным. В тот вечер мы попрощались так, как прощались десять лет подряд:
— Значит, завтра в десять.
— Лучше в одиннадцать.
Но «завтра» он уже лежал.

Почти супружеские сцены. Такие бывают у хороших супругов, небольшие грозы, после которых солнце сверкает еще ослепительнее, зелень становится еще зеленее, и т. д.

— Бедный Женя! Я помешал Вам слушать симфонию.
Умирающий, он всех жалел.
Он прощался с миром мужественно и просто, как хороший и добрый человек, который за всю свою жизнь никому не причинил...
(уголок листа оборван).

* * *

— Не надо бороться за чистоту, надо подметать.

МУНБЛИТ: Суждения его обо всем, что попадалось ему на глаза, были неизменно хозяйскими... Только чувствуя себя настоящим хозяином всего, что тебя окружает, можно так деловито, заинтересованно и обдуманно судить обо всем. Я помню шутливый лозунг, который он любил повторять, глядя на  многочисленные  городские  неустройства  Москвы  начала  30-х  годов:  «Не  надо  бороться  за  чистоту,  надо подметать!»
Г. Мунблит, «Илья Ильф, Евгений Петров». — «Воспоминания», с. 224. (Далее — «Илья Ильф, Евгений Петров».)

Выкрикивал какое-нибудь словечко.

Любил стекло. Стаканчики, вазочки и т. д.
Любил вещи, но не хотел этого показать.

— Все равно про меня напишут: «Он родился в бедной еврейской семье».

ИЛЬФ:
— Закройте дверь. Я скажу вам всю правду. Я родился в бедной еврейской семье и учился на медные деньги.
«Записные книжки» (1936—1937), с. 563.

В то время в Москве считалось модным и правильным ругать оперу, Малый и Художественный театры.
Это было сплошное отрицание.

— Ну, вот видите, вы опять рисуете!

— Женя, Вы слишком уважаете то, что Вы написали. Вычеркните. Не бойтесь. Уверяю Вас, от этого ничего страшного не произойдет. Вычеркните.
Это была моя слабость. Я действительно уважал написанное. Трясся над ним, как скупец над золотом, перечитывал по двадцать раз. И вычеркивал с большим трудом.

Ильф любил входить в комнату с каким-нибудь торжественным заявлением:
— Женя, я совершил подлый поступок.

Старушка, которой он соврал, что он брат Ильфа.

«Мясо» в литературе.

ИЛЬФПЕТРОВ: Литературная работа, сочинительство — вещь необычайно сложная, в ней есть тысяча тонкостей. Когда же работа закончена, к ней... подходят с топором.
У нас в литературе создана школьная обстановка. Писателям беспрерывно ставят отметки. Пленумы носят характер экзаменов, где руководители Союза перечисляют фамилии успевающих и неуспевающих... Неуспевающим читают суровую нотацию, так сказать, отповедь. Неуспевающие плачут и ученическими голосами обещают, что они больше не будут. Один  автор  так  и  написал недавно в «Литературной газете» — «Вместе с Пильняком я создал роман под названием «Мясо». Товарищи, я больше никогда не буду». (Смех, аплодисменты.)
«Писатель должен писать». — «Литературная газета»,
6 апреля 1937 года.

Революция лишила нас накопленной веками морали. Этим объяснялся нигилизм, а иногда и цинизм нэповских времен. При этом — презрение к нэпманам и непонимание нэпа. Только любовь к Ленину, абсолютное доверие к нему помогло примириться с нэпом — «Партия все знает, надо идти вместе с ней».
Для нас, беспартийных, никогда не было выбора — с партией или без нее. Мы всегда шли с ней. И нас всегда возмущали и смешили писатели, выяснявшие свое отношение к советской власти. И с этими писателями возились.

Маяковский: «А я что — валютчик?»

Строка из стихотворения Маяковского «Послание пролетарским поэтам».

Многие
пользуются
 напостувской тряскою,
с тем
чтоб себя
обозвать получше.
— Мы, мол, единственные,
мы пролетарские... —
А я, по-вашему, что — валютчик?

«Комсомольская правда», 13 июня 1926 года.

Собственно, в какой-то степени Маяковский был нашим вождем. Его честность, чистота, непримиримость к бездарностям.

СЛАВИН: Надо понять, чем в то время был для нас Маяковский. Его поэзия прогремела, как открытие нового мира — и в жизни и в искусстве... Эту первую, юношескую влюбленность в Маяковского Ильф пронес через всю жизнь.
[...] Маяковский высоко ценил Ильфа и Петрова. Пьесы «Клоп» и «Баня» появились после романа «Двенадцать стульев», которым Маяковский всегда восхищался...
«Я знал их», с. 41—42.

КАТАЕВ: Он [Маяковский] ...часто подхватывал чью-нибудь крылатую фразу и в течение долгого времени не расставался с ней, повторяя на все лады, так что иногда создавалось впечатление, что это придумал он сам. Так, одно время он без конца повторял шуточный стишок Ильфа: «Марк Аврелий, не еврей ли?»
В. Катаев, «Святой колодец. Трава забвенья»,
М., 1969, с. 271.

ПЕТРОВ: В начале апреля [1937 года] я спустился в обычное время к Ильфу. Он лежал на широкой тахте... и читал Маяковского.
— Попробуйте перечитать его прозу, — сказал Ильф, поднявшись и отложив книгу, — здесь все отлично.
Ильф очень любил Маяковского. Его все восхищало в нем. И талант, и рост, и голос, и виртуозное владение словом, а больше всего литературная честность.
«К пятилетию со дня смерти Ильфа», с. 332.

Они встречались. С середины 20-х годов их биографии то и дело сталкивались и переплетались. В 1924—1925 годах Маяковский был тесно связан с журналом «Красный перец» — как раз тогда, когда там начинал Петров. С 1925 года он появлялся в «Гудке», где работал Ильф. В 1928 году одним из самых первых он приветствовал появление в литературе двойного писателя Ильфа и Петрова. Их роман «Двенадцать стульев» он назвал «замечательным романом», а Гаврилу, который «то порубал бамбуки, то испекал булки», — «классическим Гаврилой» (В. Маяковский, «Выступления на собрании Федерации объединений советских писателей 22 декабря 1928 года». — Владимир Маяковский, Полн. собр. соч. в 13-ти томах, т. 12, М., 1959, с. 367). В 1929—1930-м все трое были частыми авторами «Чудака».

В набросках к роману «Великий комбинатор» (1930) есть запись:
«Остап на похоронах Маяковского.
Начальник милиции, извиняясь за беспорядок:
— Не имел опыта в похоронах поэтов. Когда другой такой умрет, тогда буду знать, как хоронить.
И одного только не знал начальник милиции, что такой поэт бывает раз в столетье».
РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1 Ед. хр. 37.

Наш фельетон «Любовь должна быть обоюдной».

Говорили о том, что хорошо было бы погибнуть вместе, во время какой-нибудь катастрофы. Страшно было подумать, что наступит такой момент, когда один из нас останется с глазу на глаз с пишущей машинкой. В комнате будет тихо и пусто, и надо будет писать.

Всегда была уверенность в друге. С ним не пропадешь.

Нам стали понятны секреты писательской профессии. Когда прочитывается, выглядит приятнее, чем когда пишется. Напечатанное лучше написанного.

Неверие в собственные силы и огромная вера в силы друга.

Любил делать черту, когда еще не было самого заголовка.

Спешил разрезать бумагу.


[Набросок третий]

МОЙ ДРУГ ИЛЬФ

Г л а в а 1. — Я еду в Москву переводиться в Моск[овский] угол[овный] розыск. В кармане у меня револьвер. Я очень худой и гордый молодой человек. И провинциальный. В поезде слышу разговоры о лиге «Время» и о сменовеховцах. Но что это такое — не знаю.

«Лига Времени», или лига «Время», — одно из недолговечных грандиозных начинаний послереволюционной эпохи, — была основана в 1923 году по инициативе видного  общественного  деятеля,  старого  большевика П. М. Керженцева (1881—1940). Целью «Лиги Времени» была научная организация труда и досуга. Борьба за время, за его экономию, правильный учет и распределение стала одной из больших массовых кампаний 1923—1925 годов.

Старушка: мой сын тратит все свое жалованье на театры. Я ужасаюсь ценам в вагоне-ресторане. Мне рассказывают ужасы о ценах в Москве. Котлеты на сельхозвыставке стоят пятьсот рублей. Уже есть червонцы, но в хождении валюта, подвергнувшаяся деноминации.

«С началом нэпа была осуществлена денежная реформа, стабилизировавшая курс рубля. В марте 1921 года Госбанк приступил  к  выпуску червонцев (банкноты  в 10 рублей), обеспеченных золотом и товарами, и разменной монеты — серебряной и медной. Старые денежные знаки стали изыматься из обращения. Все это укрепило денежное обращение» («СССР. Энциклопедический справочник», М., 1982, с. 135).

БУЛГАКОВ:

24 мая 1923
Хлеб белый — 14 миллионов фунт. Червонцы (банкноты) ползут в гору и сегодня 832 миллиона.

25 июля 1923
Банкнот (червонец) сегодня стал 975 милл., а золотой рубль — 100.
Курс Госбанка.

2 сентября 1923
Сегодня банкноты, с Божьей помощью, 2050 руб. (2 миллиарда 50 милл.).

30 сентября 1923
Червонец сегодня — 4000 руб. Дензнаки 1923 г. (4 миллиарда).

18 октября 1923
Червонец, с Божьей помощью, сегодня 5500 рублей (51/2 миллиардов).
Французская булка стоит 17 миллионов, фунт белого хлеба — 65 миллионов. Яйца, десяток, вчера стоили 200 рублей.
«Мой дневник», с. 50, 51, 52, 55,58.

ИЛЬФПЕТРОВ: И молодые люди без определенных занятий кучками бродили по улицам, бесшабашно распевая песенку о деньгах, потерявших свою цену:

Залетаю я в буфет,
Ни копейки денег нет,
Разменяйте десять миллио-нов...

«Золотой теленок» — Илья Ильф,
Евгений Петров, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 2, с. 47.

ГЕХТ: ...В Москве двадцать третьего года... зрелищ было немало. К лету главным из них сделалась первая советская сельскохозяйственная выставка. Ее открыли на Крымском валу, на пустыре, где теперь Парк культуры и отдыха имени Горького... Необыкновенное начиналось у входа, с праздничного кустарного павильона... Рядом с кустарным павильоном Наркомат финансов демонстрировал бумажные деньги, выпущенные за все годы революции. Простыни керенок, деникинские колокольчики, киевские карбованцы, местные боны, ассигнации с шестизначными цифрами и грошовой стоимостью. На выставке был и киоск Госбанка. Наша валюта окрепла, в киоске рубли менялись на любую валюту — доллары, фунты стерлингов.
«Семь ступеней», с. 110—111.

Сентябрь. Станция Тихонова пустынь. Повеяло холодом. Я южанин и не привык к этому. Пейзаж, как на картине Нестерова «Святая Русь». Вот-вот выйдут святители в скуфейках и с дарами в сухих ручках. Бревенчатые постройки. У меня глубоко зашит червонец. Проезд по Москве в извозчичьей высокой и грязной коляске.

ПЕТРОВ: У обочин стояли извозчики — странные экипажи с очень высокими колесами и узеньким сиденьем, на котором едва помещались два человека. Московские извозчики были похожи на птеродактилей с потрескавшимися кожаными крыльями — существа допотопные и к тому же пьяные [...]
В Москву понаехало множество провинциальных молодых людей для того, чтобы завоевать великий город. Днем они толпились возле биржи труда. Ночевали они на вокзалах и бульварах. А наиболее счастливые из завоевателей устраивались у родственников и знакомых. Сумрачные коридоры больших московских квартир были переполнены спящими на сундуках провинциальными родственниками.
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 14.

Я приехал без завоевательных целей и не строил никаких планов.

Г л а в а 2. — Мой брат Валя. Его комната с примусом и домработницей в передней. Мы выходим в город. Валя водит меня по редакциям. Я вспоминаю, что когда-то он тоже водил меня по редакциям. «Женька, идем в редакцию!» Я ревел. Он водил меня потому, что ему одному было идти страшно. Детство.

Знакомство первого дня. Зозуля. Марцелл Рабинович. «Огонек», театральный журнал, «Крокодил», «Накануне».

Ефим Давыдович Зозуля (1891—1941) — прозаик. После  литературной  работы  в  Одессе  и  Петербурге переселяется в Москву (1919). Основное место работы — издательство «Огонек» и редакция журнала «Прожектор».

Зозуля, огоньковский гений,
Любил, садяся за обед,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.

В набросках к «Великому комбинатору» есть забавная сценка: Остап Бендер заходит в акционерно-издательское общество «Огонек»:
«... Великий комбинатор поднялся наверх. У вывески с золотыми буквами «Е. Д. Зозуля» он остановился как вкопанный.
— Под такой вывеской, — пробормотал Остап, — обычно валяются денежные знаки. Пропустить этот случай просто смешно.
— Если вы с книжечкой для библиотеки, — сказала ему близорукая секретарша, — то я вас прошу зайти к 12-ти часам 3 октября 1934 года. Вы знаете, Ефим Давыдович такой добряк. Он накупил книжек на четыре года. И теперь мы не знаем, что с ними делать.
— А я вот как раз ему и посоветую, что с ними делать, — сказал Остап, проходя в кабинет, где сидел сам добряк с глобусным животом».
РГАЛИ, Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 37.

Марцелл Рабинович — скорее всего журналист. В записях Ильфа 1925 года, посвященных командировке «гудковцев» в Среднюю Азию, упоминается некто Марцел. Имя редкое (см.: «Записные книжки», с. 31).

Богатство Москвы.

БЕЛОЗЕРСКАЯ: Москва только что шумно отпраздновала встречу нового, 1924 года. Была она в то время обильна разнообразной снедью, и червонец держался крепко.
«Страницы жизни», с. 182.

ИЛЬФ: Петровка всем своим видом хочет доказать, что революции не было. Что если она даже была, то ее больше не будет. Оттого эта улица так пыжится.
Оттого так перемараны там пудрой дамские лица. Оттого так пахнет, будто ее облили духами из целой пожарной бочки. Оттого магазинные витрины доверху напичканы шелком всех карамельных цветов и шелком всех возможных на земле фасонов кальсон.
«Принцметалл» [1924]. — Илья Ильф, Евгений Петров,
Собр. соч. в 5-ти томах, т. 5, с. 34.

Охотный ряд. Автомобиль-каретка форда модель «Т». «Рабочая газета» с экраном на крыше. Нэп. Нэпманы. Мое представление о революции. Я всегда был честным мальчиком. Когда я работал в уголовном розыске, мне предлагали взятки, и я не брал их. Это было влияние папы-преподавателя. С революцией я пошел сразу же. Нэп поразил меня своим великолепием. Мне было обидно. Но я понял, что это уже какой-то жизненный фундамент. До сих пор я жил так: я считал, что жить мне осталось дня три, четыре, ну максимум неделя. Привык к этой мысли и никогда не строил никаких планов. Я не сомневался, что во что бы то ни стало должен погибнуть для счастья будущих поколений. Я пережил войну, гражданскую войну, множество переворотов, голод. Я переступал через трупы умерших от голода людей и производил дознания по поводу семнадцати убийств. Я вел следствия, так как следователей судебных не было. Дела сразу шли в трибунал. Кодексов не было, и судили просто — «Именем революции...». Я твердо знал, что очень скоро должен погибнуть, что не могу не погибнуть. Я был очень честным мальчиком. Но тут в нэповской Москве я вдруг увидел, что жизнь приобрела устойчивость, что люди едят и даже пьют, есть казино с рулеткой и золотой комнатой.

КАТАЕВ: Современному читателю может показаться странным, даже невероятным, что два советских гражданина запросто отправляются в казино играть в рулетку. Но не забудьте, что ведь это был нэп, — и верьте не верьте! — в столице молодого Советского государства, центре мировой революции, имелось два игорных дома с рулеткой: одно казино в саду «Эрмитаж», другое на теперешней площади Маяковского, а тогда Триумфальной, приблизительно на том месте, где сейчас находится Зал имени Чайковского, Театр сатиры и сад «Аквариум», а тогда был цирк и еще что-то...
«Алмазный мой венец», с. 71.

Немой фильм «В угаре нэпа» (1925). Режиссер Б. Ф. Ромашков (1892—1968), в главной женской роли Г. С. Веселовская.
Ср. в «Золотом теленке»: «Я сидел... при нэпе, д о у г а р а нэпа, и в о в р е м я у г а р а, и п о с л е угара».  (Илья  Ильф,  Евгений  Петров, Собр. соч. в 5-ти томах, т. 2, с. 149).

Извозчики кричали: «Пожалте, ваше сиятельство! Прокачу на резвой!»
В журналах печатались фотографии, изображающие заседания синода, а в газетах объявления о балыках и т. д. Я понял, что предстоит долгая жизнь, и стал строить планы. Я представлял себе богатство, славу и все прочее. Во мне проснулся бальзаковский молодой человек-завоеватель.

БУЛГАКОВ:

11 июля 1923 г.
Недавно же произошло еще более замечательное событие: патриарх Тихон вдруг написал заявление, в котором отрекается от своего заблуждения по отношению к Сов[етской] власти, объявляет, что он больше не враг ей и т. д. ...На заборах и стенах позавчера появилось воззвание патриарха, начинающееся словами: «Мы, Божьей милостью, патриарх Московский и всея Руси...»
«Мой дневник», с. 51.

Г л а в а 3. — Я пишу рассказ и придумываю неудачный псевдоним. Первый гонорар. До сих пор я писал только протоколы и заключения. Но нужна служба. Денег нет. Я поступаю в «Красный перец». Как я стал выпускающим.

Смерть Ленина. Положение в стране. Институт слова.

Г л а в а 4. — Ильф и Олеша. Легендарный «Гудок». Чем и как жила Москва в эти годы. Дворец Труда. Червонцы. Пивные. Появление водки. Театр. Литература.

ПАУСТОВСКИЙ: «Гудок» и «На вахте» помещались во Дворце Труда, на набережной Москвы-реки, около Устьинского моста... Во Дворце Труда жили десятки всяких профессиональных газет и журналов, сейчас уже почти забытых.
«Четвертая полоса», с. 84, 85.

БУЛГАКОВ:

21 июля 1924 г.
Приехали из Самары Ильф и Юрий Олеша. В Самаре два трамвая. На одном надпись «Площадь Революции — тюрьма», на другом — «Площадь Советская — тюрьма». Что-то в этом роде. Словом, все дороги ведут в Рим.

В ночь с 20 на 21 декабря 1924 г.
В Москве событие — выпустили 30╟ водку, которую публика с полным основанием назвала «рыковкой». Отличается она от царской водки тем, что на десять градусов она слабее, хуже на вкус и в четыре раза ее дороже. Бутылка ее стоит 1 р. 75 коп.
«Мой дневник», с. 66, 73.

2 января 1925
Если бы к «Рыковке» добавить «Семашковки», то получилась бы хорошая «Совнаркомовка».
Рыков напился по смерти Ленина по двум причинам: во-первых, с горя, а во-вторых, от радости.
Троцкий теперь пишется «Троий» — ЦК выпало.
Там же с. 82.

5 января 1925
Анекдот: Когда Троцкий уезжал, ему сказали: «Дальше едешь, тише будешь».
Там же, с. 87.

Г л а в а 5. — Красная Армия. Единственный человек, который прислал мне письмо, был Ильф. Вообще, стиль того времени был такой: на все начхать, письма писать глупо, МХАТ — бездарный театр, читайте «Хулио Хуренито». Эренбург привез из Парижа отрывки из фильма «Авангард» — замедленная съемка. «Париж уснул». Увлечение кинематографом. «Кабинет доктора Калигари», «Две сиротки», Мэри Пикфорд. Фильмы с погонями. Немецкие фильмы.

ОЛЕША: Я помню, как с Ильфом мы ходили в кино, чтобы смотреть немецкие экспрессионистские фильмы с участием Вернера Крауса и Конрада Вейдта и американские с Мэри Пикфорд или с сестрами Толмэдж. Кино «Уран» на Сретенке...
«Книга прощания», с. 316—317.

Первые фокстроты. При этом жили очень бедно. Как создавался быт. Привозили матрац, ставили его на четыре кирпича. Появлялись молодая жена и примус, и организация быта считалась законченной.

ОЛЕША: Ильф был моим близким приятелем. Я жил с ним в одной комнате. Эта комната была нам предоставлена редакцией газеты «Гудок», где мы оба работали. Комната была крошечная. В ней стояли две широкие так называемые тахты — глаголем, то есть одна перпендикулярно вершине другой.
«Памяти Ильфа», с. 33—34.

ПЕТРОВ: Ильфу повезло. Он поступил на службу в газету «Гудок» и получил комнату в общежитии типографии в Чернышевском переулке. Но нужно было иметь большое воображение и большой опыт по части ночевок в коридоре у знакомых, чтобы назвать комнатой это ничтожное количество квадратных сантиметров, ограниченное половинкой окна и тремя перегородками из чистейшей фанеры. Там помещался матрац на четырех кирпичах и стул. Потом, когда Ильф женился, ко всему этому был добавлен еще и примус. Четырьмя годами позже мы описали это жилье в романе «Двенадцать стульев», в главе «Общежитие имени монаха Бертольда Шварца».
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 14—15.

И вот Ильф прислал мне письмо в армию. Я не помню содержания этого письма. Помню только, что написано оно было чрезвычайно элегантно и легко. Моя жизнь в армии.

Г л а в а 6. — Я поступаю в «Гудок». Путешествие с Ильфом на Кавказ. Валя собирается создать литературную артель на манер Дюма-отца. Мы решаем с Ильфом писать вместе.

ПЕТРОВ: Как случилось, что мы с Ильфом стали писать вдвоем? Назвать это случайностью было бы слишком просто. Ильфа нет, и я никогда не узнаю, что думал он, когда мы начинали работать вместе. Я же испытывал по отношению к нему чувство огромного уважения, а иногда даже восхищения. Я был моложе его на пять лет, и, хотя он был очень застенчив, писал мало и никогда не показывал написанного, я готов был признать его своим метром. Его литературный вкус казался мне в то время безукоризненным, а смелость его мнений приводила меня в восторг. Но у нас был еще один метр, так сказать, профессиональный метр. Это был мой брат, Валентин Катаев. Он в то время тоже работал в «Гудке» в качестве фельетониста и подписывался псевдонимом Старик Собакин. И в этом качестве он часто появлялся в комнате четвертой полосы.
Однажды он вошел туда со словами:
— Я хочу стать советским Дюма-отцом.
Это высокомерное заявление не вызвало в отделе особенного энтузиазма. И не с такими заявлениями входили люди в комнату четвертой полосы.
— Почему же это, Валюн, вы вдруг захотели стать Дюма-пером? — спросил Ильф.
— Потому, Илюша, что уже давно пора открыть мастерскую советского романа, — ответил Старик Собакин, — я буду Дюма-отцом, а вы будете моими неграми. Я вам буду давать темы, вы будете писать романы, а я их потом буду править. Пройдусь раза два по вашим рукописям рукой мастера — и готово. Как Дюма-пер. Ну? Кто желает? Только помните, я собираюсь держать вас в черном теле.
Мы еще немного пошутили на тему о том, как Старик Собакин будет Дюма-отцом, а мы его неграми. Потом заговорили серьезно.
— Есть отличная тема, — сказал Катаев, — стулья. Представьте себе, в одном из стульев запрятаны деньги. Их надо найти. Чем не авантюрный роман? Есть еще темки... А? Соглашайтесь. Серьезно. Один роман пусть пишет Илья, а другой — Женя.
Он быстро написал стихотворный фельетон о козлике, которого вез начальник пути какой-то дороги в купе второго класса, подписался «Старик Собакин» и куда-то убежал. А мы с Ильфом вышли из комнаты и стали прогуливаться по длиннейшему коридору Дворца Труда.
— Ну что, будем писать? — спросил я.
— Что ж, можно попробовать, — ответил Ильф.
— Давайте так, — сказал я, — начнем сразу. Вы — один роман, а я — другой. А сначала сделаем планы для обоих романов.
Ильф подумал.
— А может быть, будем писать вместе?
— Как это?
— Ну, просто вместе будем писать один роман. Мне понравилось про эти стулья. Молодец Собакин.
— Как это вместе? По главам, что ли?
— Да нет, — сказал Ильф, — попробуем писать вместе, одновременно каждую строчку вместе. Понимаете? Один будет писать, другой в это время будет сидеть рядом. В общем, сочинять вместе.
«Из воспоминаний об Ильфе». с 16—18.

Г л а в а 7. — Мы пишем «12 стульев».

ПЕТРОВ: В этот день мы пообедали в столовой Дворца Труда и вернулись в редакцию, чтобы сочинять план романа. Вскоре мы остались одни в громадном пустом здании. Мы и ночные сторожа. Под потолком горела слабая лампочка. Розовая настольная бумага, покрывавшая соединенные столы, была заляпана кляксами и сплошь изрисована отчаянными остряками четвертой полосы. На стене висели грозные «Сопли и вопли».
Сколько должно быть стульев? Очевидно, полный комплект — двенадцать штук. Название нам понравилось. «Двенадцать стульев». Мы стали импровизировать. Мы быстро сошлись на том, что сюжет со стульями не должен быть основой романа, а только причиной, поводом к тому, чтобы показать жизнь. Мы составили черновой план романа в один вечер и на другой день показали его Катаеву. Дюма-отец план одобрил, сказал, что уезжает на юг, и потребовал, чтобы к его возвращению, через месяц, была бы готова первая часть.
— А уже тогда я пройдусь рукой мастера, — пообещал он.
Мы заныли.
— Валюн, пройдитесь рукой мастера сейчас, — сказал Ильф, — вот по этому плану.
— Нйчего, нйчего, вы негры и должны трудиться.
И он уехал. А мы остались. Это было в августе или сентябре 1927 года. [...]
...Мы окончили первую часть романа вовремя. Семь печатных листов были написаны в месяц. Это еще не был роман, но перед нами уже лежала рукопись, довольно толстенькая пачка больших, густо исписанных листов...
Мы торжественно понесли рукопись Дюма-отцу, который к тому времени уже вернулся. ...Он прочел рукопись, все семь листов прочел при нас, и очень серьезно сказал:
— Вы знаете, мне понравилось то, что вы написали. По-моему, вы совершенно сложившиеся писатели.
— А как же рука мастера? — спросил Ильф.
— Не прибедняйтесь, Илюша. Обойдетесь и без Дюма-пера. Продолжайте писать сами. Я думаю, книга будет иметь успех.
Мы продолжали писать.
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 18—21.

Г л а в а 8. — Мы печатаем «12 стульев». Первая рецензия в «Вечерке». Потом рецензий вообще не было. Наша литературная робость.

ПЕТРОВ: Все случилось так, как мы мечтали. Шел снег. Чинно сидя на санках, мы везли рукопись домой. Но не было ощущения свободы и легкости. Мы не чувствовали освобождения. Напротив. Мы испытывали чувство беспокойства и тревоги. Напечатают ли наш роман? Понравится ли он? А если напечатают и понравится, то, очевидно, нужно писать новый роман. Или, может быть, повесть.
Мы думали, что это конец трудов, но это было только начало.
Там же, с. 22.

ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ: ...Приведу совсем уже позорный и комический пример «незамечания» значительной книги. Широчайшие слои сейчас буквально захлебываются книгой молодых авторов Ильфа и Петрова, называемой «Двенадцать стульев». Единственным отзывом на этот брызжущий весельем памфлет были несколько слов, сказанные Бухариным на съезде профсоюзов. Бухарину книга Ильфа и Петрова для чего-то понадобилась, а рецензентам пока не нужна.
О. Мандельштам, «Веер герцогини». —
«Вечерний Киев», 25 января 1929 года.

В воспоминаниях о Петрове Владимир Беляев цитирует его слова:
— О нас с Ильфом почти ничего не писали в течение нашей десятилетней работы (первые пять лет — ни строчки).
В. Беляев, «Письмо». — «Воспоминания», с. 136.

Г л а в а 9. — Повесть «Светлая личность». Моя поездка за границу. 1928 год. СССР и капиталистический мир.

Очерки Петрова «Римляне ХХ века» и «Римские пророки» были опубликованы в журнале «30 дней» (1928, № 10, 11); в дальнейшем объединены в очерк «Гослото» (см.: Е. Петров, «Шевели ногами», М., 1930). Рассказ «Маленький Виетато» появился в журнале «Чудак» (1929, № 7) в рубрике «Шевели ногами» с нижеследующим обращением редакции:
«Через несколько месяцев наши читатели будут потрясены и раздавлены роскошным приложением к «Чудаку» — «Путешествием чудаков по Западной Европе». Но уже и сейчас, в целях широкого просвещения и культурного строительства в массах, наш журнал открывает, наряду с театральным («Деньги обратно!») и спортивным («Милый стадион»), еще и отдел туризма: «Шевели ногами». Доверчиво держась за палец «Чудака», читатель без лишних затрат посетит все уголки мира, от необозримых жилплощадей пустыни Сахары до девственных зарослей Марьиной Рощи. Первый туристский очерк, ввергающий нас в пучины фашистской Италии, принадлежит перу бесстрашного советского путешественника Евг. Петрова».
Проблема «СССР и капиталистический мир» рассматривается в двух первых очерках.

Г л а в а 10. — «Чудак».

«Чудаку», где активно сотрудничал Маяковский в 1929—1930 годах, посвящены его рекламные стихи.

Хочется посмеяться.
Но где
да как?
Средство для бодрости —
подписка на «Чудак»...
В бюрократа,
рифма,
 вонзись глубока!
Кто вонзит?
Сотрудники «Чудака».
Умри,
подхалим,
с эпиграммой в боку!
Подхалима
сатирой
распнем по «Чудаку»...
«Литературная газета», 13 января 1930 года.

Мы пишем историю Колоколамска и Шехерезаду.

Творческие мучения. Мы чувствуем, что надо писать что-то другое. Но что?

Г л а в а 11. — Мы начинаем писать роман «Великий комбинатор». Начало пятилетки. Селедка в разных видах. Ужасные папиросы. Начало стройки. Получили французский перевод «12 стульев». Ходили по всему городу и позорно хвастались.

В издательство Метюен [Methuen]

Совершенно случайно мы получили английский перевод нашего романа «12 стульев» под названием [«Diamonds to Sit On»], выпущенный в свет Вашим издательством. Мы очень польщены таким вниманием, тем более что книга издана прекрасно. Нас несколько смущает лишь то обстоятельство, что выход книги не был согласован с авторами. Мы просим Вас, если это не затруднит издательство, выслать авторские экземпляры книги и в дальнейшем выслать нам отзывы прессы. Мы желали бы также выяснить: принято ли в Вашем издательстве платить гонорар иностранным авторам, и если такая традиция еще существует, то соблаговолите написать, в какой сумме  выражается  гонорар  за  нашу  книгу.  Просим  Вас  ответить по  адресу: Москва, Страстной бульвар, 11, издательство «Огонек» для И. Ильфа и Евг. Петрова.
С уважением
«Записные книжки» (1930), с. 287.

Г л а в а 12. — Ильф купил фотоаппарат. Из-за этого работа над романом была отложена на год.

АРДОВ: ...В тридцатом, кажется, году Ильфа заинтересовал фотоаппарат «лейка» — тогда они были внове. В сущности, фотографирование было для Ильфа еще одним способом поглубже залезать в делишки этой планеты. Ильф стал страстным фотографом-любителем. Он снимал с утра до ночи: своих родных, друзей, знакомых, сослуживцев по издательству, просто прохожих...
Евгений Петров с комической грустью жаловался:
— У меня было на сберкнижке восемьсот рублей и был чудный соавтор. А теперь Илья увлекся фотографией. Я одолжил ему мои восемьсот рублей на покупку фотоаппарата. И что же? Нет у меня больше ни денег, ни соавтора... Мой бывший соавтор только снимает, проявляет и печатает. Печатает, проявляет и снимает...
Чем же кончилась эта история с фотографированием? К 1935 году, когда друзья поехали в Америку, Ильф снимал уже настолько хорошо, что его снимки с «расширенными», как говорят в редакциях, подписями составили целую повесть в журнале «Огонек», это был первый вариант знаменитой ныне «Одноэтажной Америки».
«Ильф и Петров», с. 133.

Между прочим, именно «руке» Ильфа принадлежат две редкие  фотографии,  сделанные  на  похоронах  Маяковского 17 апреля 1930 года: на одной — М. Файнзильберг (брат Ильфа), Катаев, Булгаков, Олеша и поэт Иосиф Уткин; на другой — М. Файнзильберг, Петров, Катаев, Серафима Густавовна Суок-Нарбут, Олеша и Уткин. Есть и фотография Маяковского на балконе дома в Соймоновском проезде (вид сверху, с балкона 6-го этажа).

Петров посылает жене фотографию, сделанную Ильфом, — вид Нью-Йорка с 27-го этажа гостиницы, — и пишет:
«Ильф неутомим. Он накупил множество приборов для своего превосходного аппарата и по целым дням щелкает затвором», («Влюбленный Валентин. Влюбленный в Валентину», Одесса, 1998, с. 124).

ДВОЙНАЯ АВТОБИОГРАФИЯ

Составить автобиографию автора «Двенадцати стульев» довольно затруднительно. Дело в том, что автор родился дважды: в 1897 году и в 1903 году. В первый раз автор родился под видом Ильи Ильфа, а во второй раз — Евгения Петрова. Оба эти события произошли в городе Одессе.
Таким образом, уже с младенческого возраста автор начал вести двойную жизнь. В то время, когда одна половина автора барахталась в пеленках, другой уже было шесть лет и она лазила через забор на кладбище, чтобы рвать сирень. Такое двойное существование продолжалось до 1925 года, когда обе половины впервые встретились в Москве.
Илья Ильф родился в семье банковского служащего и в 1913 году окончил техническую школу. С тех пор он последовательно работал в чертежном бюро, на телефонной станции, на авиационном заводе и на фабрике ручных гранат. После этого был статистом, редактором юмористического журнала «Синдетикон», в котором писал стихи под женским псевдонимом, бухгалтером и членом Президиума Одесского союза поэтов. После подведения баланса выяснилось, что перевес оказался на литературной, а не бухгалтерской деятельности, и в 1923 году И. Ильф приехал в Москву, где и нашел  свою,  как  видно  окончательную, профессию — стал литератором,  работал  в  газетах  и  юмористических  журналах.
Евгений Петров родился в семье преподавателя и в 1920 году окончил классическую гимназию. В том же году сделался корреспондентом Украинского телеграфного агентства. После этого в течение трех лет служил инспектором уголовного розыска. Первым его литературным произведением был протокол осмотра трупа неизвестного мужчины. В 1923 году Евг. Петров переехал в Москву, где продолжал образование и  занялся  журналистикой.  Работал в газетах и юмористических журналах. Выпустил несколько книжечек юмористических рассказов.
После стольких приключений разрозненным частям удалось наконец встретиться. Прямым следствием этого и явился роман «Двенадцать стульев», написанный в 1927 году в Москве.
В таких случаях авторов обычно спрашивают, как это они пишут вдвоем. Интересующимся можем указать на пример певцов, которые поют дуэты и чувствуют себя при этом отлично.
После «Двенадцати стульев» нами выпущены в свет — сатирическая повесть «Светлая личность» и две серии гротескных новелл: «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска» и «1001 день, или Новая Шахерезада».
Сейчас мы пишем роман под названием «Великий комбинатор» и работаем над повестью «Летучий голландец». Мы входим в недавно образовавшуюся литературную группу «Клуб чудаков».
Несмотря на такую согласованность действий, поступки авторов бывают иногда глубоко индивидуальными. Так, например, Илья Ильф женился в 1924, а Евгений Петров в 1929 году.
Илья Ильф, Евг. Петров.
Сочинено 25 июля 1929 г. Москва.

Впервые напечатано 2 августа 1929 года по случаю выхода «Двенадцати стульев» на французском языке в парижском литературном еженедельнике «Le Merle».

Поездка на Турксиб.

В последних числах апреля 1930 года вместе с группой советских и зарубежных журналистов и делегацией ударников с фабрик и заводов Ильф и Петров выехали на открытие одной из первых строек пятилетки — Туркестано-Сибирской железной дороги, Турксиба, а затем совершили поездку по Средней Азии. Это дало писателям возможность развязать сюжетный узел романа «Великий комбинатор»: на открытие магистрали и в Среднюю Азию был отправлен Остап Бендер. Путевые очерки Ильфа и Петрова «Осторожно, овеяно веками!» («30 дней», 1930, № 6, с фотоиллюстрациями В. Иваницкого и Ильфа) легли в основу третьей части «Великого комбинатора», а также глав «Золотого теленка» — «Пассажир литерного поезда», «Позвольте войти наемнику капитала» и «Гремящий ключ».

Г л а в а 13. — «Золотой теленок».

В 1931 году «Золотой теленок» был напечатан в журнале «30 дней» (в № 8 опубликовано предисловие А. В. Луначарского к будущему американскому изданию); уже во время публикации начались разговоры об опасном сочувствии авторов Бендеру. По словам одного из современников, Л. Митницкого, сотрудничавшего тогда в «Рабочей газете» (на ее страницах выступал и Петров), в те дни «Петров ходил мрачный и жаловался, что «великого комбинатора» не понимают, что они не намеревались его поэтизировать». Те же претензии к образу Бендера содержались и в статье Луначарского. Роман уже печатался, когда авторы решительно переделали концовку. Была снята последняя, 35-я глава и вместо нее дописаны две другие. Исправления носили принципиальный характер: вместо главы «Адам сказал, что так нужно», роман завершает новая глава — «Кавалер Золотого Руна». Тем не менее отдельным изданием книга вышла лишь в январе 1933 года (изд. «Федерация», 10.200 экз.).


Дорогие товарищи Ильф и Петров!
Простите, что я так по-свински задержал Вашу рукопись. Но я был исключительно занят последние месяцы в связи с отсутствием Авербаха и Киршона.
Что Ваша повесть остроумна и талантлива, об этом Вы знаете и сами. Но сатира Ваша все же поверхностна. И то, что Вы высмеиваете, характерно главным образом для периода восстановительного. Похождения Остапа Бендера в той форме и в том содержании, как Вы изобразили, навряд ли мыслимы сейчас. И мещанин сейчас более бешеный, чем это кажется на первый взгляд. С этой стороны повесть Ваша устарела. Плохо еще и то, что самым симпатичным человеком в Вашей повести является Остап Бендер. А ведь он же — сукин сын. Естественно, что по всем этим причинам Главлит не идет на издание ее отдельной книгой.
С тов. приветом
 /ФАДЕЕВ/
19/II-32 г.
Публикуется впервые (Архив А. И. Ильф).

АРДОВ: ...За «Теленка» заступился Горький. Илья Арнольдович рассказывал мне, как однажды Алексей Максимович спросил у него и Петрова, что слышно с их новой книгой. А узнав о затруднениях, обратился к тогдашнему наркому просвещения РСФСР А. С. Бубнову и выразил свое несогласие с гонителями романа. Бубнов, кажется, очень рассердился, но ослушаться не посмел, роман сразу был принят к изданию.

«Чудодеи», с. 209.

ВЛАДИМИР НАБОКОВ: Были писатели, которые поняли, что если избрать определенные сюжеты и определенных героев, то они смогут в политическом смысле проскочить. Другими словами, никто их не будет учить, о чем писать и как должен оканчиваться роман. Два поразительно одаренных писателя — Ильф и Петров — решили, что если главным героем они сделают негодяя и авантюриста, то, что бы они ни писали о его похождениях, с политической точки зрения к этому нельзя будет придраться, потому что ни законченного негодяя, ни сумасшедшего, ни преступника, вообще никого, стоящего вне советского общества, — в данном случае это, так сказать, герой плутовского романа, — нельзя обвинить ни в том, что он плохой коммунист, ни в том, что он коммунист недостаточно хороший. Под этим прикрытием, которое им обеспечивало полную независимость, Ильф и Петров, Зощенко и Олеша смогли опубликовать ряд совершенно первоклассных произведений, поскольку политической трактовке такие герои, сюжеты и темы не поддавались.
Из интервью Альфреду Аппелю, сентябрь 1967 года.

О толстых журналах. Уголок юмора.

ИЛЬФПЕТРОВ:
— Почему вы печатались в полутолстых «30 днях», а не в каком-нибудь совсем уже толстом журнале?
— О, это очень сложно! В толстый журнал нас приглашали только затем, чтобы предложить завести «уголок юмора» — шутки, экспромты, блестки, юморески (редакционные панычи очень любят слово «юмореска»). Заодно предлагали делать шарады, логогрифы, ребусы и шашечные этюды. В общем, все то, что раньше называлось «Смесь», а сейчас «Рабочая смекалка». И выражали удивление, когда мы надменно отказывались. «Ведь вы же юмористы, — говорили в толстом журнале. — Что вам стоит?»
«Под сенью изящной словесности». —
«Литературная газета», 23 августа 1932 года.

Впервые  Ильф  и  Петров  печатают  в  толстом журнале  киносценарий «Однажды  летом» («Красная  новь», 1932, № 8).

Г л а в а 14. — Наши беседы о литературе. РАПП.

О характере бесед Ильфа и Петрова о литературе можно судить по циклу рассказов и фельетонов, объединенных заголовком «Под сенью изящной словесности», и «Искусство для Главискусства».

ПЕТРОВ: За последние годы (главным образом в рапповские времена) было создано много дутых, фальшивых репутаций, и это приносило страдания не только читателям, но и самим обладателям таких искусственно созданных репутаций. [...] Главная беда заключалась в том, что одновременно с усиленным раздуванием фальшивых репутаций искусственно принижались репутации больших мастеров литературы. На их литературные репутации ставилось клеймо, о каждом из таких художников составлялась коротенькая и злющая характеристика, которая от беспрерывного повторения приобретала большую, иногда даже сокрушающую силу. [...] Сейчас смешно вспомнить, но ведь это факт, что в течение многих лет имя Алексея Толстого не упоминалось иначе как с добавлением: «буржуазно-феодальный писатель», о Владимире Маяковском осмеливались писать «люмпен-пролетарий от литературы, гиперболист». Михаил Шолохов котировался на рапповской бирже в качестве «внутрирапповского попутчика, страдающего нездоровым психологизмом и недооценивающего рост производственных процессов в казачьем быту». Валентин Катаев был просто какой-то мелкий буржуа с крупными недочетами, Юрий Тынянов — «представитель оголтелого мертвого академизма», а Эдуард Багрицкий — «оголтелого индивидуалистического биологизма». Такие, например, писатели, как В. Лебедев-Кумач, К. Паустовский, К. Тренев, не вошли даже в эту идиотическую схему. Их просто не считали за людей, о них никогда не писали, хотя уже тогда они пользовались прочными симпатиями читателей и зрителей.
«Реплика писателя». — «Литературная газета»,
10 августа 1938 года.

ИЛЬФПЕТРОВ: Если писатель, не дай бог, сочинил что-нибудь веселое, так сказать, в плане сатиры и юмора, то ему немедленно вдеваются в бледные уши две критические серьги — по линии сатиры: «Автор не поднялся до высоты подлинной сатиры, а работает вхолостую»; по линии юмора: «Беззубое зубоскальство». Кроме того, автор обвиняется в ползучем эмпиризме. А это очень обидно, товарищи, — ползучий эмпиризм! Вроде стригущего лишая.
Холодный философ, «Отдайте ему курсив». —
«Литературная газета», 29 мая 1932 года.

Г л а в а 15. — Мы пишем фельетоны под псевдонимами. Холодный философ.

С 1932 года Ильф и Петров начинают печататься в «Правде». В 1933 году выходят сборники их рассказов и фельетонов. С 1932—1933-го постепенно отпадают их временные псевдонимы: Дон Бузильо, Пселдонимов, Коперник; реже встречаются Холодный философ и Ф. Толстоевский. Их вытесняют Илья Ильф и Евгений Петров. С 1932 по 1937 год Ильф и Петров напечатали в «Правде» более сорока рассказов и фельетонов.

Г л а в а 16. — Путешествие с Ильфом за границу.

Г л а в а 17. — Париж.

ЕФИМОВ: Париж очень понравился друзьям. Они называли его лаконично, с неподражаемой южной интонацией:
— Тот город!
...Женя Петров с подлинно мальчишеским азартом увлекся непривычными блюдами французской кухни, подстрекая и нас с Ильфом отведывать всевозможные виды устриц под острым соусом, жаренных на сковородке улиток, суп из морских ракушек, морских ежей и прочие диковины. [...]
Но Ильф вскоре взбунтовался.
— Надоели гады! — кричал он. — Хватит питаться брюхоногими, иглокожими и кишечнополостными! К черту! Притом имейте в виду, что несвежая устрица убивает человека наповал, как пуля. Я хочу обыкновенный антрекот или свиную отбивную! Дайте мне простой московский бифштекс по-гамбургски!
«Москва, Париж...», с. 171, 172.

Г л а в а 18. — Смерть Луначарского. Довгалевский. Рассказы о дипломатических курьезах.

Валериан Савельевич Довгалевский (1885—1934) — советский государственный деятель. В 1927—1934 годах — полпред во Франции. Член ЦИК СССР.

Г л а в а 19. — Работа в «Правде». Как писались фельетоны. Мехлис.

Лидия ЯНОВСКАЯ: В декабре 1932 года в «Правде» был опубликован фельетон Ильфа и Петрова «Клооп». Арон Эрлих, в 30-е годы заведовавший отделом литературы в «Правде», много лет спустя рассказывал мне, как после публикации «Клоопа» его вызвал главный редактор «Правды» Л. З. Мехлис и спросил: «Вы хорошо знаете Ильфа и Петрова?» — «Да», — с готовностью ответил Эрлих. — «И ручаетесь за них?» — «Д-да», — ответил Эрлих, окончательно угасая (и даже в пересказе слышалась эта его обреченная интонация). — «Вчера я был у Иосифа Виссарионовича, — сказал Мехлис. — Эти вопросы были заданы мне. Я ответил на них так же, — продолжил он благосклонно. — Но помните: вы отвечаете за то, чтобы «Клооп» не повторился».
Л. Яновская, «Наш друг Ильф». — В кн.: «Записки
о Михаиле Булгакове», Израиль, 1997, с. 50.
(Далее — «Записки о Михаиле Булгакове».)

ЯКОВ ЛУРЬЕ: От писателей ждали разоблачения отдельных отрицательных явлений, создания необходимой светотени для единой прекрасной картины. Они же писали правду — ту правду, которая совсем не нужна была в одноименном печатном органе. А между тем во главе центральной газеты страны стоял человек, вовсе не склонный к либерализму, — Лев Мехлис, бывший секретарь Сталина, которого еще не уничтоженные партийные вольнодумцы именовали прозвищем, полученным на последней работе: «Мехлис, спичку!» (Это прозвище, как говорили, не раз вспоминал Ильф.)
Я. С. Лурье, «В стране непуганых идиотов. Книга об Ильфе
и Петрове». — В кн.: Я. С. Лурье, «Россия древняя
и Россия новая», СПб., 1997, с. 291—292.
«К.Л.О.О.П.» — «Правда», 9 декабря 1932 года.

Г л а в а 20. — Что такое советская сатира. Юмор в литературе.

ИЛЬФПЕТРОВ: В ужасных препирательствах прошла молодость.  Мы  спорили  без  конца.  Враги  говорили, что юмор — это низкий жанр, что он вреден. Плача, мы возражали. Мы говорили, что юмор вроде фитина. В небольших дозах его можно давать передовому читателю.
Холодный философ, «Литературный трамвай». —
«Литературная газета», 11 августа 1932 года.

ИЛЬФПЕТРОВ: Теперь уже окончательно выяснилось, что юмор — это не ведущий жанр.
«Листок из альбома». — «Литературная газета»,
23 марта 1933 года.

БУЛГАКОВ: ...Сатира в СССР абсолютно немыслима.
Не мне выпала честь выразить эту криминальную мысль в печати. Она выражена с совершеннейшей ясностью в статье В. Блюма (№ 6 «Лит. Газ.»), и смысл этой статьи блестяще и точно укладывается в одну формулу:
ВСЯКИЙ САТИРИК В СССР ПОСЯГАЕТ НА СОВЕТСКИЙ СТРОЙ.
Из письма М. А. Булгакова Правительству СССР,
28 марта 1930. — «Дневник. Письма. 1914—1940», с. 226.

ИЛЬФПЕТРОВ: Уже давно граждан Советского Союза волновал вопрос: «А нужна ли нам сатира?» [...]
— Она не нужна, — сказал Блюм, — сатира.
...И снова он [Блюм] утверждал, что сатира нам не нужна и что она вредна.
Дон Бузильо, «Волшебная палка». — «Чудак», 1930, № 2.

Диспут «Нужна ли нам сатира?» состоялся 8 января 1930 года в московском Политехническом музее. В диспуте приняли участие М. Кольцов, В. Маяковский, Е. Петров, Е. Зозуля, В. Ардов и др. Критик В. И. Блюм, выступавший на диспуте докладчиком, утверждал: «...сатира нам не нужна. Она вредна рабоче-крестьянской государственности... Понятие «советский сатирик» заключает непримиримое противоречие. Оно так же нелепо, как понятие  «советский  банкир»  или  «советский  помещик» («Литературная газета», 1930, № 2).

С этого диспута Ильф унес забавные записочки, нацарапанные слушателями на клочках рекламы журнала «Чудак» и адресованные в президиум (главным образом на имя Кольцова):
«Какое участие могут принять дураки, а не чудаки в деле культурной революции?», «Правда ли, что вас несколько раз вычищали за острые словечки или вы болеете?», «Будет ли Маяковский?», «Пересолил товарищь немножко. Т. Блюм не так-то не любит пресных блюд», «Почему Вл. Маяковский так груб и дерзок, точно животное, c выступавшим т. Блюмом? Это не поэтично», «Если Блюм выступает как представитель советских журналистов, то он клеймит глупостью всю советскую журналистику», «Товарищ Маяковский. Рубанули вы сплеча/Топором да сгоряча./Уж очень вы спесивы/Да несдержанны», «По-видимому тов. Блюм находит формальное сходство между мещанским сюсюканьем и клеветническим тоном, с одной стороны, и советской сатирой — с другой стороны», «Журнал «Чудак» — лучший сатиристический. Но тем не  менее  почему-то  все  время  говорят  о  его  закрытии,  во-вторых,  за  что-то  был  снят  (возможно,  на  время)  т. Кольцов» и «Почему все диспутанты смываются после своих речей?».
Публикуется впервые. (Архив А. И. Ильф.)

Невозможно удержаться, чтобы не процитировать несколько строк из фельетона «Волшебная палка»:
«После краткой, кипучей речи В. Маяковского к эстраде, шатаясь, подошла девушка с большими лучистыми глазами и швырнула на стол голубенькую записку: «Почему Вл. Маяковский так груб и дерзок, точно животное, с выступавшим т. Блюмом? Это не поэтично и весьма неприятно для уха».
Записка подействовала на Маяковского самым удручающим образом. Он немедленно уехал с диспута в Ленинград. Кстати, ему давно уже нужно было туда съездить по какому-то делу».

ИЛЬФПЕТРОВ:
— А про Зощенко все еще ничего не пишут. Как раньше не писали, так и сейчас. Как будто и вовсе его на свете нет.
— Да. И знаете — похоже на то, что этот ленинградский автор уже немножко стыдится своего замечательного таланта. Он даже обижается, когда ему говорят, что он опять написал смешное. Ему теперь надо говорить так: «Вы, Михаил Михайлович, по своему трагическому дарованию просто Великий Инквизитор». Только тогда он слегка отходит, и на его узких губах появляется осмысленно-интеллигентная улыбка. Приучили человека к тому, что юмор — жанр низкий, недостойный великой литературы. А разве он Великий Инквизитор? Писатель он, а не инквизитор.
Холодный философ, «Литературный трамвай». —
«Литературная газета», 11 августа 1932 года.

Н. ЗАРХИ: Где наша сатира? До сих пор не поставлены блестящие сатирические сценарии Маяковского, и никто не продолжил его опыта, его традиций! У кино нет своего Ильфа и Петрова, нет своего кинокрокодила... В кинематографии нет еще ни своего «братишки», ни своего Левинсона, нет своего Михайлова, нет Остапа Бендера, нет Кавалерова.
Выступление Н. Зархи 28 августа 1934 г. — «Первый
Всесоюзный съезд писателей», с. 465, 466.

КОЛЬЦОВ: У наших писателей-сатириков свой мощный путь. Возьмите таких писателей, как Ильф и Петров. Это — отличные по технике и талантливые писатели, которым сейчас надо будет сильно задуматься на пороге своих новых вещей. Книги «12 стульев» и «Золотой теленок» имели большой и заслуженный успех и в нашей стране и за границей. Но в этих двух романах сатирически отражена почти исключительно потребительская сторона советской жизни. Но Ильф и Петров еще не проникли со своей сатирой в сферу производства, т. е. в ту сферу, где советские люди проводят значительную часть своей жизни.
Выступление Михаила Кольцова 22 августа 1934 г. —
«Первый Всесоюзный съезд писателей», с.222—223.

Г л а в а 21. — Идея «Подлеца». Очевидно, это и был новый роман. Идея была нам ясна, но сюжет почти не двигался. Мы мечтали об одном и том же. Написать очень большой роман, очень серьезный, очень умный, очень смешной и очень трогательный.

Замысел «Подлеца» относится, по-видимому, к середине 1932 года. 20 июня Ильф и Петров подписывают с художественным руководителем Красного театра Госнардома (Ленинград) В. Е. Вольфом договор на пьесу (комедию) под условным названием «Подлец», которую обещают закончить не позже 15 апреля 1933 года. Начиная с осени 1932 года и на протяжении большей части 1933 года журнал «30 дней» анонсирует роман «Подлец», но в печати роман так и не появился. В декабре 1933 года (то есть спустя полтора года после возникновения замысла) авторы все еще не расстались с мыслью о романе. Об этом они рассказывают в Париже своему соотечественнику, другу Ильфа по Одессе П. Ставрову, с которым встретились осенью 1933 года. «Когда будет готов ваш новый роман (о котором вы нам говорили), — пишет Ставров писателям некоторое время спустя, — я думаю, что немедленный его перевод на французский, чешский и английский обеспечен, если вы захотите поручить это дело мне».

П. Ставров и Виктор Ллона были первыми переводчиками «Золотого теленка» на французский язык.

ЭРЕНБУРГ: Ильф не раз говорил еще до поездки в Америку: «Репертуар исчерпан» или: «Ягода сходит». [...]
...Как-то в Париже Ильф и Петров обсуждали, о чем написать третий роман. Ильф вдруг помрачнел:
— А стоит ли вообще писать роман? Женя, вы, как всегда, хотите доказать, что Всеволод Иванов ошибался и что в Сибири растут пальмы...
«Из книги», с. 181—182.

Но писать смешно становилось все труднее. Юмор — очень ценный металл, и наши прииски были уже опустошены. А жизнь требовала от писателя непосредственного участия. Мы с упорством продолжали работать в «Правде». Вообще очень равнодушные к критике, мы сердились, что наша газетная работа остается незамеченной у критики. Зато нас утешало отношение к ней читателей.

Г л а в а 22. — «Под куполом цирка». Мы приобщились к театру. Это было мучительно. Стоит ли шутить, писать смешные вещи. Это очень трудно, а встречается в штыки.

ИЛЬФПЕТРОВ: Под драматургом мы подразумеваем всякого человека, написавшего сочинение, уснащенное ремарками: «входит», «уходит», «смеется», «застреливается».
Дон Бузильо, «Великий лагерь драматургов». —
«Чудак», 1929, № 44.

Пьеса-обозрение «Под куполом цирка» (1933) была написана Ильфом и Петровым совместно с Катаевым. Премьера состоялась 23 декабря 1934 года в московском Мюзик-холле. Спектакль с успехом шел в Москве, а затем на сцене ленинградского Мюзик-холла. В 1935 году пьеса без особых изменений была превращена тремя соавторами в киносценарий. Фильм «Цирк» режиссера Г. В. Александрова вышел на экран в 1936 году. Ильф и Петров вернулись из Америки, когда съемки были закончены, и узнали, что сценарий без их ведома подвергся переделкам и изменениям. Ильф, Петров и Катаев потребовали снять их имена из титров фильма, превратившегося из сатирической комедии в помпезную мелодраму.

ИГОРЬ ИЛЬИНСКИЙ: ...Мне стало ясно, что Ильф и Петров не терпят трескотни, помпезности и шумихи вокруг своих произведений. Помню, как они были огорчены, когда в фильме «Цирк» талантливый режиссер Г. В. Александров сделал в их сценарии целый ряд добавлений и украшений. Богатая «постановочность» картины испугала наших авторов. Они явно хотели, чтобы режиссер держался ближе к их замыслу. По их мнению, Г. В. Александров сделал не тот фильм, о котором они мечтали, — видимо, им казалось, что все в фильме должно быть проще, сдержаннее и скромнее.
Игорь Ильинский, «Однажды летом». —
«Воспоминания», с. 151.

Ильф и Петров написали водевили «Подхалимка» (1930; совместно с М. Д. Вольпиным), «Путешествие в неведомую страну» (1930; совместно с М. Д. Вольпиным), «Вице-король» (1931), «Сильное чувство» («30 дней», 1933, № 5), «Нервные люди» («Крокодил», 1934, № 19).

Из протокола заседания репертуарной секции художественно-политического совета московского Мюзик-холла от 13 июня 1930 года можно извлечь «забавные» оценки и формулировки, возникшие при знакомстве с планом обозрения «Путешествие в неведомую страну»:

«Собрание служащих (молебен) слишком утрировано»; «Такие сцены, как «Отелло», могут быть непонятными для рабочего зрителя»; «Идеологический недостаток плана в том, что положительные моменты недостаточно сильны против хорошо показанных отрицательных моментов»; «Дом отдыха — сам по себе явление положительного порядка».
Постановили: Заслушав план обозрения Ильфа, Петрова и Вольпина «Путешествие в неведомую страну», репертуарная секция худполитсовета отмечает, что основная идея обозрения — показ психологических изменений, происшедших за двенадцать лет после Октябрьской революции, является нужной и ценной, считает необходимым:
1. Изменить главный персонаж;
2. Более ярко выявить положительные моменты;
3. Изменить или заменить отрицательные моменты.
РГАЛИ. Ф. 1821. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 1.

Постановление Главреперткома от 10 сентября 1930 года
о запрещении пьесы «Подхалимка»
(РГАЛИ. Главискусство. Ф. 645. Оп. 1. Ед. хр. 522. Л. 2).

Г л а в а 23. — Поездка в Америку.

ИЗ ПИСЕМ ИЛЬФА К М. Н. ИЛЬФ

Нью-Йорк, 17 октября 1935
Сейчас я смотрел «Квадратуру круга», которая идет на Бродвее. Очень старомодный небольшой зал. Человек в цилиндре покупает билет в кассе. Передайте Вале [В. П. Катаеву], что первый человек в цилиндре, которого я видел в Нью-Йорке, покупал билет на его пьесу. Перед началом представления пять американцев в фиолетовых косоворотках исполняют русские народные песни на маленьких гитарах и громадной балалайке. Потом подняли занавес. За синим окном идет снег. Если показать Россию без снега, то директора театра могут облить керосином и сжечь. Действующие лица играют все три акта, не снимая сапог. В углу комнаты стоит красный флаг.

29 октября 1935
Позавчера видел Хемингуэя. Он большой, прочный и здоровый мужчина. [...] Потом Дос Пасcос повел нас в ресторан «Голливуд» на Бродвее — обедать. Он сказал, что мы увидим мечту нью-йоркского приказчика. Действительно, это было счастье матроса, после двухлетнего плавания сошедшего на берег. Посреди зала, на низенькой эстраде, танцевали девушки и девки, полуголые, голые на три четверти и голые на девять деcятых. В общем, на уровне художественных воззрений Гришки Александрова.

4 ноября 1935
Только что я пришел со спектакля «Порги и Бесс». Это опера из негритянской жизни. Спектакль чудный. Там столько негритянского мистицизма, страхов, доброты и доверчивости, что я испытал большую радость. Ставил ее армянин Мамульян, музыку писал еврей Гершвин, декорации делал Судейкин, а играли негры. В общем, торжество американского искусства.

Оклахома, 20 ноября 1935
Памятники паршивые. Собираются воздвигнуть еще один — всем героям Твена сразу и ему самому заодно. Он обойдется в миллион долларов и при такой сравнительно небольшой цене будет одним из самых безобразных памятников в мире.

Голливуд 15 декабря 1935
Он [Майльстон] предложил нам написать для него большое либретто сценария. Тему мы предложили из «Двенадцати стульев», но очень видоизмененную. Действие происходит в Америке, в замке, который богатый американец купил во Франции и перевез к себе в родной штат. Майльстон один из лучших режиссеров Голливуда. Он ставил «На Западном фронте без перемен». Сюжет ему очень понравился. Мы будем писать его десять дней, а потом он сам будет делать из него сценарий.

Голливуд, 22 декабря 1935
...Приехали в Пасадену... На стадионе играли в бейсбол... Впереди меня сидел старик в несвежем фланелевом костюме и дико суковатой палкой в руках. На кого-то он был похож, этот старик. Это был Эптон Синклер... Мы познакомились тут же. Он очень обрадовался и долго твердил, что никогда так не смеялся, как читая «Золотого теленка».

ИЗ ПИСЕМ ПЕТРОВА К В. Л. ПЕТРОВОЙ-КАТАЕВОЙ

Нью-Йорк, 23 октября 1935
Жизнь в Нью-Йорке чрезвычайно утомительна. Мы заняты с утра до ночи различными визитами и поездками. Я очень утомлен. Нью-Йорк грохочет и безумно воняет отработанным бензином. Моросит реденький дождик. Душно. До сегодняшнего дня были блистательные солнечные погоды. Улицы маленьких городков, которые мы проезжали по дороге в Вашингтон, Южный Норволк и Гартфорд, были засыпаны желтыми и красными листьями. Дороги в Америке умопомрачительны. На них хочется танцевать.

Чикаго, 15 ноября 1935
...Сейчас идем обедать. Американская кухня мне безумно надоела. Все здесь очень добросовестное, умеренное по цене, чистое, но на редкость безвкусное. Здесь не едят, а питаются. Как коровы, которым приготовляют особое пойло, которое благотворно влияет на удой.
Голливуд, 10 декабря
Хочу домой, в Москву. Там холодно. Жена, сын, приходят симпатичные гости, звонят по телефону из редакции. Там я каждый день читал газеты, пил хороший чай, ел икру и семгу. А котлеты! Обыкновенные рубленые котлеты! С ума можно сойти! Или, например, щи со сметаной, или беф-строганов. Ну, размечтался!..

Мы пишем совместную автобиографию.

КАК МЫ РАБОТАЕМ

Мы начали работать вдвоем в 1927 году случайно. До этого каждый из нас писал самостоятельно. Это были маленькие рассказы, фельетоны, иногда даже весьма сомнительные стихи. Когда мы стали писать вдвоем, выяснилось, что мы друг к другу подходим, как говорится, дополняем один другого. Выяснилось еще одно обстоятельство. Писать вдвоем труднее, сложнее, чем одному. Но зато, как нам кажется, для нас лично это оказалось плодотворнее. Мы не можем рекомендовать такого способа работы как обязательно дающего хорошие результаты. Но в отношении себя мы убеждены, что каждый из нас в отдельности писал бы хуже, чем мы пишем сейчас вдвоем. Что касается метода нашей работы, то он один. Что бы мы ни писали — роман, фельетон, пьесу или деловое письмо, мы все это пишем вместе, не отходя друг от друга, за одним столом. Вместе ищется тема, совместными усилиями облекается она в сюжетную форму, все наблюдения, мысли и литературные украшения тщательно выбираются из общего котла, и вместе пишется каждая фраза, каждое слово. Разумеется, каждый шаг работы подвергается взаимной критике, критике довольно придирчивой, но зато нелицемерной, не допускающей компромиссов и приятельских одолжений. Даже эту маленькую заметку мы составляем сейчас совместно. И так как мы уже говорили, что писать вдвоем трудно, то мы на этом и заканчиваем.
«Рабочая Москва», 10 января 1935 года,
рубрика «Наша анкета».

Г л а в а 24. — Болезнь Ильфа.

ПЕТРОВ: ...Жарким и светлым январским днем мы прогуливались по знаменитому кладбищу Нового Орлеана, рассматривая странные могилы, расположенные в два или три этажа над землей. Ильф был очень бледен и задумчив. Он часто уходил один в переулочки, образованные скучными рядами кирпичных побеленных могил, и через несколько минут возвращался, еще более печальный и встревоженный.
Вечером, в гостинице, Ильф, морщась, сказал мне:
— Женя, я давно хотел поговорить с вами. Мне очень плохо. Уже дней десять, как у меня болит грудь. Болит непрерывно, днем и ночью. Я никуда не могу уйти от этой боли. А сегодня, когда мы гуляли по кладбищу, я кашлянул и увидел кровь. Потом кровь была весь день. Видите?
Он кашлянул и показал мне платок.
Через год и три месяца, 13 апреля 1937 года, в десять часов тридцать пять минут вечера Ильф умер.
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 12—13.

Г л а в а 25. — Мы пишем «Одноэтажную Америку».

ПЕТРОВ: Привычка думать и писать вместе была так велика, что, приступая к сочинению нашей последней книги — «Одноэтажной Америки», которую мы писали порознь, по главам, мы очень мучились. Ильф был уже болен в то время, и мы жили лето тридцать шестого года в совершенно противоположных дачных районах. Мы составили план и, так сказать, для затравки вместе написали первую главу. Потом разъехались по домам, распределив, кто какую главу будет писать. Мы решили встретиться через месяц с громадными рукописями.
Помню, что я просидел за пустым листом бумаги целый день и целую ночь и потом опять целый день — и не мог сочинить ни строчки. [...]
В отчаянии я поехал к Ильфу в Красково, где он снял на ле-то маленький домик. Там была песчаная почва и сосны, и считалось, что это подходящее место для больного туберкулезом.
Ильф очень мне обрадовался, даже как-то неестественно бурно обрадовался. [...]
— Знаете, Женя, — сказал он, — у меня ничего не получается.
[...] Я сказал, что приехал к нему с такой же печальной новостью. Мы даже не рассмеялись. Дело было слишком серьезное. Мы долго думали и наконец решили, что нас обоих устрашил объем задачи и что нам следует написать всего лишь по одной главе — и тогда я приеду к нему, мы выправим рукопись, подробно обсудим следующие две главы, снова встретимся и так далее, пока не кончим книгу. [...]
Я очень волновался, когда через три дня ехал к Ильфу со своей первой в жизни самостоятельно написанной главой. Никогда я так не боялся критики, как тогда. Сначала Ильф показал мне свою главу. Пока я читал ее, он то заглядывал мне через плечо, то прохаживался по террасе, тяжело дыша. Видно, он испытывал то же чувство, что и я.
Я читал и не верил своим глазам. Глава Ильфа была написана так, как будто мы написали ее вместе. Ильф давно уже приучил меня к суровой критике и боялся и в то же время жаждал моего мнения, так же как я жаждал и боялся его суховатых, иногда злых, но совершенно точных и честных слов. Мне очень понравилось то, что он написал. Я не хотел бы ничего убавить или прибавить к написанному.
«Значит, выходит, — с ужасом думал я, — что все, что мы написали до сих пор вместе, сочинил Ильф, а я, очевидно, был лишь техническим помощником».
— Мне нравится, — сказал я, — по-моему, ничего не надо изменять.
— Вы думаете? — спросил он, не скрывая радости. — Когда я работал, мне все время казалось, что я пишу какую-то чепуху.
Я вынул из бокового кармана свою главу и хотел было сказать: «Теперь прочтите этот бред» или что-нибудь в таком же роде, но не смог произнести ни слова. Я всегда волнуюсь, когда чужой глаз впервые глядит на мою страницу. Но никогда, ни до, ни после, я не испытывал такого волнения, как тогда. Потому что то был не чужой глаз. И то был все-таки не мой глаз. Вероятно, подобное чувство переживает человек, когда в тяжелую для себя минуту обращается к своей совести.
Ильф долго, внимательно читал мою рукопись. Потом сказал:
— Мне нравится. По-моему, хорошо.
Как быстро разрешилось то, что нас мучило! Оказалось, что за десять лет работы вместе у нас выработался единый стиль.  А  стиль  нельзя  создать  искусственно,  потому  что стиль — это литературное выражение пишущего человека со всеми его духовными и даже физическими особенностями. На мой взгляд, стиль — это то, что не поддается даже анализу (во всяком случае, уже после смерти Ильфа один чрезвычайно умный, острый и знающий критик проанализировал нашу «Одноэтажную Америку» в твердом убеждении, что он легко определит, кто какую главу написал, но не смог правильно определить ни одной главы). Очевидно, стиль, который выработался у нас с Ильфом, был выражением духовных и физических особенностей нас обоих. Очевидно, когда писал Ильф отдельно от меня или я отдельно от него, мы выражали не только каждый себя, но и обоих вместе.
Итак, книга была написана быстро и без особенных мучений в течение лета. Но зимой 36—37-го годов мы снова стали писать вместе, как писали всегда. Мы написали так большой рассказ «Тоня» и несколько фельетонов.
«К пятилетию со дня смерти Ильфа», с. 329—332.
«Одноэтажная Америка» печаталась в журнале «Знамя»,
1936, № 10—11.

Г л а в а 26. — Америка и СССР. Маниакальное желание помочь, что-то сделать, внести предложение. Чувство родины. Мы с удовольствием сделались бы хозяйственниками. Мы только вскользь захватили тему о СССР, но, собственно, впервые мы стали широко, с  обобщением думать о нашей стране. Мы увидели ее издали. Равнодушие во всех его проявлениях казалось нам самым страшным преступлением.

26.II. 36
От тт. Ильфа и Петрова

Товарищу И. В. СТАЛИНУ
ЦК ВКП(б)

С резолюцией:
Членам ПБ
и тт. Шумяцкому,
Ягоде, Благонравову.
Подписано: И. Сталин

[...] Нас поразил высокий уровень американской жизни. Однажды мы ехали по пустыне, в штате Аризона, направляясь из Гранд-Кеньон в Зайан-Кеньон. Это была пустыня в полном смысле слова. Не было ни людей, ни растений. Мы проехали две сотни миль, не встретив ни одной живой души, если не считать нескольких шоссейных рабочих, исправлявших дорогу. Потом мы проехали превосходный мост через речку Литтль Колорадо и увидели бензиновую станцию и небольшой дом. Кроме этих двух сооружений вокруг ничего не было. До следующего населенного пункта было тоже не менее двух сотен миль. И вот в домике, где проезжим сдавались комнаты, мы нашли: электричество, горячую и холодную воду, превосходные постели, идеальной белизны простыни и полотенца, ванну, радио, водяное отопление и нормальный американский обед (не слишком вкусный, но разнообразный и питательный). Здесь, в пустыне, было решительно все, что можно найти в Нью-Йорке, Вашингтоне или Сан-Франциско. Даже мебель была такая же, как в Нью-Йорке или Вашингтоне, — стандартные переносные лампы с твердыми бумажными абажурами, качающиеся кресла, стулья, камин. И плату с нас взяли умеренную — такую же, как в Вашингтоне или Нью-Йорке, хотя, пользуясь безвыходным положением путешественников, могли бы содрать сколько угодно.
Мы привели этот пример не в качестве исключения, а в качестве правила. 16 000 километров пути дают нам право утверждать, что в любом пункте Соединенных Штатов человек может найти абсолютно все удобства. В некоторых местах эти удобства будут более совершенны (электрическая плита, комнатный рефрижератор), в некоторых — менее совершенны (газ, нефтяная печка), но они будут всюду. Они несомненно носят массовый характер. [...]
На обратном пути из Америки мы познакомились на пароходе с группой инженеров и рабочих из кузовного цеха автозавода им. Сталина. Они ездили совершенствоваться в своем деле. Мы подружились с ними. Позже мы снова встретились с ними уже на нашей пограничной станции Негорелое. Трудно передать волнение и радость этих людей, очутившихся, наконец, в родном доме. Они восторженно глядели на пограничников, с наслаждением пили в буфете русский чай из блюдечка, требовали черный хлеб. Они были до краев переполнены одним из самых замечательных человеческих чувств — чувством родины. Вечером мы опять увидели автозаводцев — в вагоне-ресторане курьерского поезда «Негорелое—Москва». Они на что-то сердились.
— Что с вами, товарищи? — спросили мы.
— Грязь, — ответил один из них. — Вы только посмотрите, как грязно в вагоне-ресторане.
В течение нескольких минут они, как в микроскопе, успели рассмотреть пятнышки на скатерти, бывшую в употреблении салфетку, идиотский пыльный цветок на столе, успели заметить, что у бессмысленно суетившейся и тараторившей официантки нет косынки и в разные стороны торчат нечесаные волосы, что на белом кителе официанта красуется несколько винных пятен, что сам официант работает дурно, но тем не менее позорно угодлив и почтителен, успели почувствовать тяжелый запах кухни.
Они не были безразличны, как может быть безразличен только враг. Они испытывали почти физическую боль. Они страдали так, как может страдать лишь человек, крепко любящий свою родину.
— И это, вероятно, самый лучший вагон-ресторан на транспорте, — сказал другой товарищ, — так как он поставлен обслуживать заграничную линию.
— Ответьте нам на один вопрос, — спросили мы наших новых друзей, — только честно, положа руку на сердце. Если бы вы до поездки за границу работали, скажем, в Советском Контроле и вам поручили бы обследовать этот вагон-ресторан, что вы сказали бы о такой вот скатерти?
— Если говорить честно, мы нашли бы ее вполне удовлетворительной.
— А теперь?
— Теперь мы считаем, что это грязная половая тряпка.
Затем они с жаром принялись толковать о том, какие порядки заведут в своем кузовном цехе и какая идеальная будет там чистота. Уж они-то теперь знают, что такое чистота, знают, как надо поставить работу.
Этот  разговор,  который  мы  передаем  со  стенографической точностью, окончательно подкрепил те мысли, которые запали нам на ум еще в Америке и волновали нас всю дорогу.
Американский уровень надо воочию увидеть, увидеть не только людям техники, инженерам, которых периодически посылают в Америку и которые в основном занимаются только вопросами техники, но и специально с этой целью посланным  в  Америку  в  качестве  туристов  рядовым  инженерам партии — секретарям районных партийных комитетов. [...]
Мы уже не говорим о колоссальном культурном, образовательном и политико-воспитательном значении таких экскурсий, если только они хорошо подготовлены и организованы, если составлены правильные маршруты и умно подобраны объекты для изучения. [...]
Мы понимаем, что в основе поднятия уровня жизни лежит общее увеличение производства предметов широкого потребления и улучшение качества этих предметов; но вопрос вкуса, развитие вкуса у людей, которые непосредственно на местах изо дня в день строят новую жизнь, играет, как нам кажется, также большую роль. Поэтому хорошо организованные поездки в Америку партийных работников могут принести стране большую пользу.

Илья Ильф
Евгений Петров.

Архив Политбюро [АП]. Ф. 3. Оп. 34. Ед. хр. 206. Лл. 54—63. Цит. по: «Искусство кино», 1992, № 11, с. 87—89.

Г л а в а 27. — «Тоня». Рассказ в новом для нас жанре писался с мучительным трудом. Мы сидели на подоконнике и смотрели вниз, на Нащокинский переулок.
«Тоня». — «Знамя», 1937, № 12.

АРДОВ: По возвращении из-за границы [начало 1936 года] Ильф и Петров принялись нащупывать для себя новый жанр: они стали отходить от чистой юмористики к беллетристическим вещам, в которых описывались реальные люди. Первым шагом на этом пути стал рассказ «Тоня». [...] Ильф и Петров даже отложили самое мощное и испытанное свое оружие: смех.
«Ильф и Петров», с. 140, 141.

СЛАВИН: Когда-то сходный процесс переживал и Чехов, уходя от «осколочных» фельетонов с их сатирической гиперболизацией в большую реалистическую литературу. Первым опытом Ильфа и Петрова в новом для них направлении явился очаровательный рассказ «Тоня».
«Я знал их», с. 52—53.

Дети и похороны.

Г л а в а 28. — Мой друг Ильф. Его прогулки. Его друзья. Его чтение. Дети — «Писатели приехали!» Новый дом.

СЛАВИН: В пору молодости, в 20-х годах, Ильф увлекался более всего тремя писателями: Лесковым, Рабле и Маяковским.
«Я знал их», с. 41.

ЕВГЕНИЙ ОКС [Одесса, 1919]: Вот круг его литературных симпатий в то время. Стивенсон, Стерн, Диккенс, Конан-Дойль — его исторические романы. Из французов — Флобер, Мопассан, Франс. Отчасти Бальзак, Мериме. Стендаль был известен только как автор «Итальянских хроник» и книги «О любви».
Неопубликованные воспоминания об Ильфе (Архив Л. Е. Окс).

СЕРГЕЙ БОНДАРИН [Одесса, 1920]: Часто играли в игру «Что возьмем с собою на необитаемый остров?». Твердо помню, что с Диккенсом Ильф расстаться не хотел даже на необитаемом острове... Мы жадно листали иллюстрированные журналы, смакуя с одинаковым удовольствием и Бенуа и Жироду, но Илья Арнольдович показывал пример серьезного отношения к таким писателям и поэтам, как Франсуа Вийон, Рабле, Стерн, Франс, наш Лесков. Обновлялось отношение к хрестоматийным именам и наряду с этим возникало пристальное внимание к современникам — к Маяковскому, Асееву, Пастернаку, которых мы слушали в отличном чтении Багриц-кого...
Сергей Бондарин, «Милые давние годы». —
«Воспоминания», с. 61—62.

ГЕХТ: Я знал Ильфа в пору его писательской юности. Мы работали с ним в одной газете. Отслужив положенные часы, мы отправлялись бродить по Москве. Ходили на новостройки — поглазеть на несколько домов, что начаты были перед первой мировой войной и теперь достраивались. Таким было, например, здание телеграфа на углу улицы Огарева, здание Моссельпрома на пересечении Кисловских переулков. Ильф говорил о себе: «Я зевака». Я годился ему в попутчики, потому что был таким же. Оговорюсь: зеваками мы становились после работы.
«Семь ступеней», с. 110.

АРДОВ: Очень часто Ильф с Петровым ходили гулять, чтобы думать и разговаривать, медленно отмеривая шаги. Сперва любителем таких прогулок был только Ильф, но потом он приучил к этому «творческому моциону» и своего друга. Много раз я видел их идущими по Гоголевскому бульвару, будто бездельничающими, а на деле — занятыми самой серьезной работой.
«Чудодеи», с. 196.

ОЛЕША: Он очень любил прогулки и всегда после этих прогулок приносил домой необычайные рассказы о том, что видел, с кем разговаривал, о чем думал. Эти рассказы были поразительны... Ни разу этот человек не сказал пошлости или общей мысли.
«Памяти Ильфа», с. 36.

ГЕХТ: ...Чем человек душевней, тем реже рвутся нити прежних отношений. У Ильфа они сохранились. Художники Перуцкий или Соколик, с которыми Ильф сошелся в ранней юности, были завсегдатаями в его доме до последних дней. [...] Ильф всегда был рад шумному, доброму Глушкову, который был очень доволен образом Изнуренкова и даже поцеловал за это Ильфа в плечо.
«Семь ступеней», с. 116.

ЕЛЕНА БУЛГАКОВА:
1936, 26 ноября
Вечером у нас: Ильф с женой, Петров с женой... Ильф и Петров — они не только прекрасные писатели. Но и прекрасные люди. Порядочны, доброжелательны, писательски, да, наверное, и жизненно — честны, умны и остроумны.
«Дневник Елены Булгаковой», с. 126.

ЯНОВСКАЯ: Вот что она [Елена Сергеевна Булгакова] рассказала мне об Ильфе сразу же, когда я познакомилась с нею [в 1962 году]. Когда в жизни Булгакова — а это было в марте 1936 года — в очередной раз разразилась катастрофа и пьесы его снимали со сцены, а театры требовали возвращения авансов и в доме не было ни гроша, приходил Ильф и предлагал деньги...
Помнится, меня тогда поразило сочетание двух слов: «Ильф» и «деньги». Видите ли, литературовед иногда входит в биографию писателя, так сказать, с черного входа. Незадолго перед тем я работала с «Записными книжками» Ильфа. Записи Ильф делал не для читателей, а для себя. И из записей этих у меня сложилось весьма прочное ощущение, что чего другого — а денег у Ильфа не было.
Мое простодушное изумление вызвало гнев Елены Сергеевны. Мне была дана достойная отповедь (дескать, если она говорит, то знает, что говорит, и никакие сомнения здесь не уместны). И повторено: «Приходил Ильф. Предлагал деньги».
«Записки о Михаиле Булгакове», с. 61—62.

Г л а в а 29. — Рецензия в «Известиях».

Рецензия: В. Просин, «Развесистые небоскребы». — «Известия», 21 марта 1937 года. В рецензии содержались серьезные упреки политического характера.

МУНБЛИТ: Как писатели Ильф и Петров, несмотря на их популярность, были беззащитны, очень ранимы и никогда не принадлежали к касте «неприкасаемых»... Когда появилась «Одноэтажная Америка», ее никто не хотел печатать. В те времена объективность в писаниях об Америке была не в чести, а Ильф и Петров сочинили правдивую книжку, и им нелегко было уговорить редакцию [журнала «Знамя»] напечатать ее. Время было трудное, и после выхода «Одноэтажной Америки» авторы стали ждать критического «кирпича», который не замедлил упасть. В тот день утром Ильф позвонил мне по телефону с почты в Лаврушинском переулке [на Большой Ордынке] и сообщил, что «Известия» напечатали разгромную рецензию некоего Просина. Ильф был очень печален, и я не знал, как утешить его.
А. Вулис, «Юбилей половины Толстоевского». —
«Крокодил», 1987, № 29, октябрь.

Последний фельетон.
Мы прощаемся в лифте и по обыкновению говорим друг другу: «Завтра в десять».

ПЕТРОВ: ...Мы стали писать юмористический рассказ о начальнике учреждения, ужасном бюрократе, который после волны самокритических активов решил исправиться, стать демократом и тщетно зазывал посетителей в свой кабинет. Писать не хотелось. Писали, как говорится, голой техникой.
Мы дописали до половины.
— Докончим завтра, — сказал Ильф.
Вечером мы возвращались домой после какого-то заседания. Мы молча поднялись в лифте и распрощались на площадке четвертого этажа.
— Значит, завтра в одиннадцать, — сказал Ильф.
— Завтра в одиннадцать.
Тяжелая дверь лифта закрылась. Я услышал звонок — последний звонок, вызванный рукой Ильфа. Выходя на своем этаже, я услышал, как захлопнулась дверь. В последний раз захлопнулась дверь за живым Ильфом.
«К пятилетию со дня смерти Ильфа», с. 333—334.

Г л а в а 30. — Смерть Ильфа.

ПЕТРОВ: Я никогда не забуду этот лифт, и эти двери, и эти лестницы, слабо освещенные, кое-где заляпанные известью лестницы нового московского дома. Четыре дня я бегал по этим лестницам, звонил у этих дверей с номером «25» и возил в лифте легкие, как бы готовые улететь, синие подушки с кислородом. Я твердо верил тогда в их спасительную силу, хотя с детства знал, что когда носят подушки с кислородом — это конец. И твердо верил, что когда приедет знаменитый профессор, которого ждали уже часа два, он сделает что-то такое, чего не смогли сделать другие доктора, хотя по грустному виду этих докторов, с торопливой готовностью согласившихся позвать знаменитого профессора, я мог бы понять, что все пропало. И знаменитый профессор приехал и уже в передней, не снимая шубы, сморщился, потому что услышал стоны агонизирующего человека. Он спросил, где можно вымыть руки. Никто ему не ответил. И когда он вошел в комнату, где умирал Ильф, его уже никто ни о чем не спрашивал, да и сам он не задавал вопросов. Наверное, он чувствовал себя неловко, как гость, который пришел не вовремя.
И вот наступил конец. Ильф лежал на своей тахте, вытянув руки по швам, с закрытыми глазами и очень спокойным лицом, которое вдруг, в одну минуту, стало белым. Комната была ярко освещена. Был поздний вечер. Окно было широко раскрыто, и по комнате свободно гулял холодный апрельский ветер, шевеливший листы нарезанной Ильфом бумаги. За окном было черно и звездно.
Там же, с. 334—335.

Г л а в а 31. — Похороны.

АРДОВ: Днем мы собрались у Льва Славина и писали некролог, который потом был от имени Союза советских писателей помещен в газетах. Помнится, когда этот некролог зачитывали на заседании комиссии по похоронам в стенах Союза писателей, кто-то сказал с невеселой улыбкой, обращаясь к Петрову:
— Впечатление такое, Евгений Петрович, будто и вас хоронят...
Петров ответил спокойно и тихо:
— И хороните. Это — и мои похороны...
«Ильф и Петров», с. 142—143.

Смех сквозь слезы. В газете «Правда» от 14 апреля 1937 года бок о бок с некрологом и извещениями в траурных рамках о смерти Ильфа — от редакции «Правды» и Правления Союза советских писателей — помещено сообщение, заставляющее вспомнить о «великом комбинаторе»:
Аферист «под изобретателя».
«Милиция арестовала Г. А. Шлезингера, в течение ряда лет выдававшего себя за изобретателя. Явившись во Всесоюзный научно-исследовательский институт молочной промышленности, Шлезингер заявил, что он может при помощи ультрафиолетовых лучей получить из молока витамин «Д». В течение нескольких месяцев он, получая солидный  оклад, занимался в лаборатории института безуспешными опытами, а потом уволился «по собственному желанию». Научно-исследовательской лаборатории Главмехпрома Наркомлегпрома СССР он предложил при помощи тех же ультрафиолетовых лучей «получение на гладковидных мехах искусственного каракулевого завитка». Для производства опытов Шлезингер был командирован в Среднюю Азию. «Творческая командировка» афериста обошлась институту почти в 15.000 рублей».

Г л а в а 32. — Я смотрю на пройденный путь.

ПЕТРОВ: И вот я сижу один против пишущей машинки, на которой Ильф в последний год своей жизни напечатал удивительные записки. В комнате тихо и пусто, и надо писать. И в первый раз после привычного слова «мы» я пишу пустое и холодное слово «я»...
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 13.

СЛАВИН: Меня поразило внезапно вспыхнувшее в Петрове сходство с Ильфом — через пять лет после его смерти.
Когда хоронили Ильфа, Петров обмолвился горькими словами: «Я присутствую на собственных похоронах...» И вдруг через пять лет я увидел, что Ильф весь не умер. Петров, так никогда, на мой взгляд, и не утешившийся после смерти Ильфа, как бы сохранил и носил в самом себе Ильфа. И этот бережно сохраненный Ильф иногда вдруг звучал из Петрова своими «Ильфовыми» словами и даже интонациями, которые в то же время были словами и интонациями Петрова. Это слияние было поразительно. Его до сих пор можно наблюдать более всего все в той же «Одноэтажной Америке», где двадцать глав написаны Ильфом, двадцать — Петровым и только семь — совместно. Но никто не мог отличить перо Ильфа от пера Петрова. Их литературное братство стало химическим соединением, одним телом.
«Я знал их», с. 50.

ЭРЕНБУРГ: В воспоминаниях сливаются два имени: был «Ильфпетров». А они не походили друг на друга. Илья Арнольдович был застенчивым, молчаливым, шутил редко, но зло, и как многие писатели, смешившие миллионы людей — от Гоголя до Зощенко, — был скорее печальным. [...] А Петров... легко сходился с разными людьми; на собраниях выступал и за себя и за Ильфа; мог часами смешить людей и сам при этом смеялся.
[...] Нет, Ильф и Петров не были сиамскими близнецами, но они писали вместе, вместе бродили по свету, жили душа в душу, они как бы дополняли один другого — едкая сатира Ильфа была хорошей приправой к юмору Петрова. [...]
Евгений Петрович тяжело переживал потерю: он не только горевал о самом близком друге, но понимал, что автор, которого звали Ильфпетров, умер. Когда мы с ним встретились в 1940 году после долгой разлуки, с необычайной для него тоской он сказал: «Я должен все начинать сначала»...
[...] Хорошие люди — лучше не скажешь. Хорошие писатели, — в очень трудное время люди улыбались, читая их книги. Милый плут Остап Бендер веселил, да и продолжает веселить миллионы читателей. А я, не будучи избалован дружбой моих товарищей по ремеслу, добавлю об Илье Арнольдовиче и Евгении Петровиче — хорошие были друзья.
«Из книги», с. 180, 181, 184, 186.

ОЛЕША: Как жаль, что больше нет с нами Ильфа, милого Ильфа, неповторимого человека, нашего друга, спутника молодости!
Я хочу повторить слова поэта Асеева, сказанные им у гроба Ильфа:
«Он из тех людей, которым можно доверить жизнь».
«Об Ильфе», с. 33.

* * *

Я израсходовал свое сердце на пустяки.

Из детства Ильфа: история пенсне со шнурком. Инспектор Шпанер-Шпанион.

Р. АЛЕКСАНДРОВ: В июне 1913 г. [Ильф] закончил с отличием «школу ремесленных учеников» на Старопортофранковской, 93, и получил из рук инспектора школы Р. Я. Шпаниона свидетельство о присвоении звания подмастерья. Пройдет пятнадцать лет, и отзвуком давних воспоминаний появится в его записной книжке придуманная про запас фамилия Шпанер-Шпанион.
Р. Александров, «Здесь жил Илья Ильф». —
«Вечерняя Одесса», 14 октября 1987 года.

Испугался собаки.

Пороховые усы отца.

ИЛЬФ: Сын не видел отца десять лет. Он... целует отца в усы, пахнущие порохом и селитрой.
...Отчего у него усы пахнут порохом? Он ведь не полководец и не севастопольский герой...
...Что из того, что его усы пахнут селитрой! Ветчина тоже пахнет селитрой, и никто, однако ж, не требует, чтобы она водила полки в бой.
«Блудный сын возвращается домой». — «Огонек», 1930, № 2.

Прочитав этот фельетон в «Огоньке», Арье Беньяминович Файнзильберг написал сыну из Одессы 19 января 1930 года:
«Теперь, дорогой, я тебе предъявляю претензию, вытекающую из следующих обстоятельств, а именно: ты мне припаял звание духовного раввина, еще со снятием чего-то... а также придал моим усам запах пороха и селитры...»
Архив А. И. Ильф.

В этом человеке уживались кролик и лев.

ПЕТРОВ: Он был застенчив и ужасно не любил выставлять себя напоказ.
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 25.

ПАУСТОВСКИЙ: У него был микроскопический взгляд на пошлость. Поэтому он замечал и отрицал очень многое, чего другие  не  замечали  или  не  хотели  замечать... Перед ним нельзя было лгать, ерничать, легко осуждать людей и, кроме того, нельзя было быть невоспитанным и невежливым. При Ильфе невежи сразу приходили в себя. Простое благородство его взглядов и поступков требовало от людей того же.
«Четвертая полоса», с. 88—89.

Э. ШУЛЬМАН: ...Земляк Ильфа — молодой одессит Сема Кирсанов — выступил со стихами.
— Кто ваши любимые авторы? — спросили его.
— Хлебников, Маяковский, Петников.
— А Пушкин? [...]
— Не слышал такого.
И тогда откуда-то сверху, из амфитеатра, раздался тихий и внятный голос:
— Пошел вон.
Это был Ильф.
Эдуард Шульман, «Коротышки». —
«Вопросы литературы», 2000, № 2, с. 363.

СЛАВИН: Люди, знавшие Ильфа, сходятся на том, что он был добр и мягок. Так-то это так. Добрый-то он добрый, мягкий — мягкий, но вдруг как кусанет — долго будешь зализывать рану и жалобно скулить в углу. Ничего не может быть хуже, чем обсахаривание облика почивших учтивыми некрологами... Да, Ильф был мягок, но и непреклонен, добр, но и безжалостен. «За письменным столом мы забывали о жалости», — пишет Евгений Петров в своих воспоминаниях об Ильфе. ...Сатирический дар его сложился рано. Ильф родился с мечом в руках.
«Я знал их», с. 40—41.

Ему выдали паек — два ведра вина. Он нес эти ведра по улице.

Журнал «Синдетикон».

— Боря! У вас вид газели, которую изнасиловал беспартийный козел.
Эту цветистую фразу «в восточном вкусе»
Ильф адресовал своему другу, писателю Борису Левину.

Журнал «Рельсы».

«И осел ушами шевелит» (ПЧ (?) вспомнил через три года).

ПЕТРОВ [о четвертой полосе «Гудка»]: Ильф делал смешные и совершенно неожиданные заголовки. Запомнился мне такой: «И осел ушами шевелит». Заметка кончалась довольно мрачно: — «Под суд!»
«Из воспоминаний об Ильфе», с. 15.

— Под суд! (По всем поводам).

ЭРЛИХ: Ильф часто произносил эти слова, отбрасывая только что прочитанный им новый роман или свежий номер журнала.
— Под суд! — восклицал он, поблескивая стеклами пенсне. — Написал фальшивую, лживую книгу? Под суд! Как ты смеешь писать о том, чего не знаешь? Морочить читателя? Издеваться над ним? Писать книги только затем, чтобы заполнить их одной только видимостью? Бредом сивой кобылы? Под суд! Выпустил плохую картину, без всяких признаков мысли, воодушевления, страсти? Под суд!..
«Начало пути», с. 131—132.

ИЛЬФ: Об этом уже надо писать статью под названием «Нет, Жан, это не недоразумение». Пароход «Экстения» в двадцать девятом году совершает переход из Нью-Йорка в Шербург за четверо суток. Это рекорд, которого не перекрыла даже «Квин Мери» в тридцать шестом году. Что до «Нормандии», то ей такая скорость может только сниться. Некто Меерзон раскачивает шезлонг, в котором сидит его любовница. Занятие совершенно бесполезное — это не гамак и не качалка. Палестинские пальмы имеют мохнатые ветви. Я таких не видел ни в Батуме, ни в Калифорнии. «Обильные косы». «Маджестик», новый французский пароход, пришел в Яффу. А он английский, не новый и в Яффу не ходит. Нет, нет, Жан, это не недоразумение.
«Записные книжки», с. 572.

Всегда требовал чай. Любил также пить воду.

МУНБЛИТ: Помню его на премьере пьесы «Под куполом цирка». Это была очень праздничная, торжественная премьера. Ею открывался впервые организованный в Москве Мюзик-холл, в спектакле участвовали лучшие комедийные актеры, зал был полон, спектакль то и дело прерывался аплодисментами — словом, было от чего возликовать авторским сердцам. Они, вероятно, и ликовали, хотя у Ильфа, сидевшего в глубине литерной ложи, как мне удалось заметить, на лице было написано только смущение. А когда спектакль кончился и в этой самой ложе, где сидели авторы и приглашенные на премьеру гости, возник шепоток о том, что не худо бы отпраздновать успех где-нибудь в ресторане, Илья Арнольдович разыскал меня в очереди у гардероба и спросил со свойственной ему застенчивой резкостью:
— Слушайте, у вас найдется дома стакан чаю?
И битых два часа рассказывал мне и еще одному приятелю, составившему нам компанию, о морских сражениях адмирала Нельсона, ни словом не упоминая о только что происходившем триумфе.
«Илья Ильф. Евгений Петров», с. 220—221.

— Женя, Вы оптимист собачий.

— Женя, не цепляйтесь так за эту строчку. Вычеркните ее.
Я медлил.
— Гос-споди, — говорил  он  с  раздражением, — ведь это же так просто.
Он брал из моих рук перо и решительно зачеркивал строку.
— Вот видите! А Вы мучились.

Как надо расставлять мебель.

Почему Х — писатель, а Z — не писатель (оконч[ивший] гимназист).

ИЛЬФПЕТРОВ: Не очень давно в редакцию явился довольно обыкновенный человек и предложил свое сотрудничество.
— Я, — сказал он, — в общем, не писатель. В общем, я интеллигент умственного труда, бывший гимназист, ныне служащий. Но я, видите, женился, и теперь, вы сами понимаете, мне нужна квартира. А чтобы купить квартиру, мне нужно укрепить свою материальную базу. Вот я и решился взять на себя литературную нагрузку: сочинять что-нибудь.
Ф. Толстоевский, «Я, в общем, не писатель». —
«Крокодил», 1932, № 15-16.

Это была особенная дружба.
Мы никогда не вели так называемых мужских разговоров.

Меня всегда преследовала мысль, что я делаю что-то не то, что я самозванец. В глубине души у меня всегда гнездилась боязнь, что мне вдруг скажут: «Послушайте, какой вы к черту писатель: занимались бы каким-нибудь другим делом!»

Красноносая весна. Открытие окна. Холодный, яркий день.

ПЕТРОВ: Окно было широко раскрыто, и по комнате свободно гулял холодный апрельский ветер, шевеливший листы нарезанной Ильфом бумаги. [...]
Это случилось пять лет назад. Об этом последнем своем апреле Ильф написал в записной книжке: «Люблю красноносую весну».
«К пятилетию со дня смерти Ильфа», с. 334—335.

Духовная стерильность Ильфа.


Предисловие, составление и публикация А. И. ИЛЬФ.



Версия для печати