Опубликовано в журнале:
«Вопросы литературы» 2000, №6

?Соборы кристаллов сверхжизненных....

(?Смысловые формулы. в поэзии О. Мандельштама)


“СОБОРЫ КРИСТАЛЛОВ СВЕРХЖИЗНЕННЫХ...”

(“Смысловые формулы” в поэзии О. Мандельштама)

В этой статье мы попытаемся показать, как два стихотворения Мандельштама, “Стихи о неизвестном солдате” (далее — СНС) и “Может быть, это точка безумия...”, синергетически усиливают и проясняют друг друга.

За последние десятилетия появилось много исследований, пытающихся лучше понять СНС. В первую очередь следует назвать текстологические реконструкции Н. Мандельштам, И. Семенко, публикацию В. Швейцер, а также материалы, вошедшие в двухтомник, выпущенный к юбилею поэта1.

Одной из первых работ в области мотивно-семантического анализа СНС стала интереснейшая статья Ю. М. Левина2. Другим направлением в изучении СНС является исследование фабульной основы стихотворения. К нему следует отнести работу О. Ронена3. Автор находит источник в “Рассказах о бесконечном” Фламмариона. Герои Фламмариона мчатся в космическом пространстве со скоростью большей, чем скорость света. Земные события, в том числе наполеоновские войны, развертываются в обратном временном порядке.

Интересный подтекст стихотворения обнаружил В. Живов в статье  “Космологические  утопии в восприятии  большевистской революции и антикосмологические мотивы в русской поэзии 1920—1930-х годов (“Стихи о неизвестном солдате” О. Мандельштама)”4. Автор рассматривает пласт образности СНС в контексте федоровских идей бессмертия и воскрешения, заселения звездных миров, собирания космического вещества. Вяч. Вс. Иванов изучает параллели между СНС и теорией относительности Эйнштейна5. Л. Ф. Кицис выдвигает гипотезу о “Видении суда” Байрона как о возможном источнике СНС6. М. Мейлах видит возможный источник текста в космологическом мифотворчестве Георгия Гюджиева7. К более общим выводам приходит М. Л. Гаспаров в своей книге “О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 года”, где он говорит: “Да, картина Мандельштама написана апокалиптическими красками. Но кончается ... она светлым видением нового Иерусалима. И начинается она скромнее, чем кажется: не космической темой, а гражданской, даже официозно-гражданской — антивоенной”8.

Все упомянутые работы — прямое свидетельство необыкновенного богатства идей, ассоциаций, образов, создающих, говоря словами поэта, “силовой поток”. Проницательно сказал об этом И. Бродский: “Если честно, я не знаю ничего в мировой поэзии, что может сравниться с откровением четырех строк из “Стихов о неизвестном солдате”, написанных за год до смерти:

Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей,
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей...


Грамматика почти отсутствует, но это не модернистский прием, а результат невероятного душевного ускорения, которое в другие времена отвечало откровениям Иова и Иеремии. Этот размол скоростей является в той же мере автопортретом, как и невероятным астрофизическим прозрением. За спиной Мандельштам ощущал отнюдь не близящуюся “крылатую колесницу”, но свой “век-волкодав”, и бежал, пока оставалось пространство. Когда пространство кончилось, он настиг время”9.

Так, приведенные И. Бродским строки являются естественным продолжением темы, затронутой Мандельштамом в предыдущих — так называемых математических — строфах:

Сквозь эфир, десятично-означенный
Свет размолотых в луч скоростей —
Начинает число, опрозрачненный
Светлой болью и молью нулей.

И за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем,
Весть летит светопыльной обновою,
И от битвы давнишней светло.

Весть летит светопыльной обновою:
— Я не Лейпциг, я не Ватерлоо,
Я не Битва Народов, я новое,
От меня будет свету светло.


Эта часть СНС до сих пор остается предметом текстологичеких споров. Напомним, что писала Н. Я. Мандельштам: “В этом виде О. М. называл это стихотворение “колбасой”, пробовал разбить его на несколько отдельных кусков или вообще выбросить. Раздраженный именно этим моментом в работе, он решил выбросить “математические строфы” (3-й раздел) и до конца не решил, возьмет ли он их в окончательный текст (От “Сквозь эфир...” до “От него будет свету светло...”). Но в то же время он сам удивлялся этой “вести”, которая летит “светопыльной дорогою” и от которой “будет свету светло”... Он говорил: “Тут какая-то чертовщина” и “Что-то я перегнул...”. Он решил отправить эти строфы “к пророку”, то есть выкинуть...”10

Именно эти строки стали предметом многочисленных толкований прежде всего в работах Вяч. Иванова и О. Ронена, о которых мы уже упоминали в начале нашей статьи. Нам кажется, что “чертовщина” проясняется, если рассматривать эту часть стихотворения в контексте стихов “Может быть, это точка безумия...”, написанных параллельно с СНС 15 марта 1937 года.


Может быть, это точка безумия,
Может быть, это совесть твоя —
Узел жизни, в котором мы узнаны
И развязаны для бытия.

Так соборы кристаллов сверхжизненных
Добросовестный свет-паучок,
Распуская на ребра, их сызнова
Собирает в единый пучок.

Чистых линий пучки благодарные,
Направляемы тихим лучом,
Соберутся, сойдутся когда-нибудь,
Словно гости с открытым челом, —

Только здесь, на земле, а не на небе,
Как в наполненный музыкой дом, —
Только их не спугнуть, не изранить бы —
Хорошо, если мы доживем...

То, что я говорю, мне прости...
Тихо, тихо его мне прочти...

В литературе уже была сделана попытка связать это стихотворенье с идеями “Разговора о Данте”. Интерпретация М. Л. Гаспарова такова: стихотворение “о выборе своего места в последней борьбе. Этот выбор и есть “это” начальных строк: верный выбор — дело совести, неверный выбор — обрушит мир в безумие, по сделанному выбору узнается человек и решается бытие человечества. Этот образ “узла” подкрепляется двумя другими зрительными образами: во-первых, взглядом снизу в стрельчатый купол готического собора, где сходятся его ребра, во-вторых, взглядом снизу в небесный купол, где в перспективе сходятся “чуть-чуть красные” лучи, возвращающиеся к звездам. “Соборы” здесь подсказаны недавними стихами о Реймсе и Лаоне, “кристаллы” — давней образностью “Разговора о Данте”, гл. 3 и 6, а с “паучком” купольное перекрестие сравнивалось (как отмечено мандельштамоведами) еще у Гюисманса. Дальше прямая перспектива изображения меняется на обратную: эти лучи, связующие землю и мироздание и пучками сходящиеся к звездам, когда-нибудь сойдутся к земле, “как в наполненный музыкой дом”, “словно гости с открытым челом”, это и будет достигнутое счастье”11. Это одно из возможных прочтений стихотворения. Но оно оставляет неясным прихотливый и сложный ход мысли поэта — того, что Бродский называл “библейскими откровениями”, а сам Мандельштам — “какая-то чертовщина”. Для точности понимания внутреннего смысла стихотворения необходимо найти связь между стихотворениями этого периода и мировоззренческими поисками и раздумьями поэта. Из записей Н. Я. Мандельштам следует, что две группы стихов, “небесные” и “античные”, создавались параллельно в период с 9 до 27 марта и оба цикла “вышли” из “Солдата”. “Вероятно, — пишет Н. Я. Мандельштам, — между ними существует внутренняя связь, но ее нужно еще найти”12. Эта связь особенно просматривается в “Может быть, это точка безумия...”. Оно принадлежит к “небесному” циклу, непосредственно связанному с СНС.

СНС — стихотворение о смерти и свете, уносящем “весть” о ней сквозь пространство. “Может быть, это точка безумия...” — о бессмертии, о том, что свет собирает и уносит информацию о жизни и жизнь эта восстанавливается в других мирах. Чтобы убедиться в правильности такой интерпретации, следует проанализировать научную атмосферу того времени, которая и определила многие философско-поэтические поиски Мандельштама. И прежде всего особый интерес Мандельштама к биологии13.

Одним из ближайших друзей Мандельштама в 30-е годы стал московский биолог Борис Сергеевич Кузин. Родился он в 1903 году и жил в Замоскворечье на Б. Якиманке, был зоологом, занимался насекомыми и выезжал в экспедиции в Среднюю Азию, что в ту пору было редко и воспринималось как экзотика. Он был не дарвинистом, а ламаркистом и в 1929 году защищал свои позиции на диспуте в Комакадемии, стригся под машинку № 0, носил крахмальный воротничок, был длиннорук, похож на обезьяну. Был у него чисто московский говор, усвоенный не из литературы, а от няни. На лице его были легкие следы от оспы. Знал иностранные языки, постоянно перечитывал по-немецки Гете. Вращался в профессорской среде и рассказывал анекдоты из быта московских ученых. Сам же служил в Зоологическом музее университета. Н. Я. Мандельштам вспоминает: “С каждым приходящим к нам в дом у О. М. был особый разговор. Кузин и биологи разговаривали о генетике, бергсоновской жизненной силе и аристотелевой энтелехии”14.

Кузин оказал большое влияние на творчество поэта. О. Мандельштам писал в начале апреля 1933 года М. Шагинян по поводу ареста Б. С. Кузина: “Так случилось с моим другом — Борисом Сергеевичем Кузиным — московским зоологом и ревнителем биологии. Личностью его пропитана и моя новенькая проза, и весь последний период моей работы. Ему и только ему я обязан тем, что внес в литературу период т<ак> н<азываемого> “зрелого Мандельштама”... У меня отняли моего собеседника, мое второе я, человека, которого я мог и имел время убеждать, что революция есть и интеллект, и виталистическое буйство, и роскошь живой природы. Я переставил шахматы с литературного поля на биологическое, чтобы игра шла честнее. Он меня по-настоящему будоражил, революционизировал, я с ним учился понимать, какую уйму живой природы, воскресшей материи поглотили все великие воинствующие системы науки, поэзии, музыки”15.

Подтверждением безусловного влияния биологических идей на поэта мы находим в трактате “Разговор о Данте”, написанном в том же 1933 году. Здесь мы читаем: “Вникая по мере сил в структуру “Divind Commedid”, я прихожу к выводу, что вся поэма представляет собой одну, единственную, единую и недробимую строфу. Вернее, — не строфу, а кристаллографическую фигуру, то есть тело. Поэму насквозь пронзает безостановочная, формообразующая тяга. Она есть строжайшее стереометрическое тело, одно сплошное развитие кристаллографической темы. Немыслимо объять глазом или наглядно себе вообразить этот чудовищный по своей правильности тринадцатитысячегранник. Отсутствие у меня сколько-нибудь ясных сведений по кристаллографии — обычное в моем кругу невежество в этой области, как и во многих других, — лишает меня наслаждения постигнуть истинную структуру “Divind Commedid”, но такова удивительная стимулирующая сила Данта, что он пробудил во мне конкретный интерес к кристаллографии, и в качестве благодарного читателя — lettore — я постараюсь его удовлетворить”16.

Кажется, до сих пор не была замечена исследователями эта связь “кристаллов сверхжизненных” с идеями генетики того времени — в частности, с работами одного из ведущих русских генетиков Николая Константиновича Кольцова (1872—1940). Он окончил Московский университет в 1894 году. И был командирован в Неаполь на морские зоологические станции в 1899 году. С 1899-го — приват-доцент Московского университета. С 1917 по 1930 год  Кольцов  заведовал  кафедрой  экспериментальной  зоо-логии Московского университета. Огромное число людей, работавших в самых разных областях биологии, прошли школу Н. К. Кольцова в университете. Несомненно, Кузин был одним из них.

Н. К. Кольцов в 1928 году разработал гипотезу строения и матричной репродукции хромосом (“наследственной молекулы”), предвосхитившую главные принципиальные положения современной молекулярной биологии и генетики.

Сегодня мы знаем, что весь план развития и функционирования любого живого организма закодирован в хромосомах, состоящих из молекул ДНК. Эти молекулы являются двойными спиралями, вдоль которых одни и те же атомы могут располагаться в различной последовательности. Эти последовательности образуют “текст”, состоящий из “букв” — атомов. Текст содержит всю без исключения информацию о жизни данного организма. В 30-е годы не было еще столь конкретной картины жизни, но уже была идея о генетическом “тексте”, интенсивно развивавшаяся и популяризированная Н. К. Кольцовым.

Кольцов представлял себе этот “текст” как некий необычный кристалл, состоящий из белковых молекул. В статье “Наследственные молекулы” он писал: “Я развил гипотезу, что генома есть не что иное, как огромная белковая молекула или пучок одинаковых молекул — мицелла”17. В другой статье, “Жизнь”, Н. К. Кольцов утверждал, что “мицеллы” — это “кристаллические агрегаты молекул”18. В той же статье Н. К. Кольцов объяснил биологическую эволюцию тем, что кристаллы делятся, размножаются и изменяются: “Такие мицеллы-победители в борьбе за существование имеют шансы выжить и стать исходным пунктом для дальнейшей эволюции, вступая периодически в новые, редкие и редчайшие комбинации”19. Позднее наследственное вещество было названо Шредингером “апериодическим кристаллом”.

Нам представляется, что стихотворение “Может быть, это точка безумия...”, датированное 15 марта 1937 года, одновременно с выработкой окончательного варианта СНС, является попыткой Мандельштама разъяснить ту “чертовщину”, которая раздражала его во время работы над “математическими строфами”. Внимательное чтение подтверждает сходство идей этого стихотворения и СНС. Поэтическая формула — “Соборы кристаллов сверхжизненных” — не что иное, как кольцовские мицеллы, или, пользуясь современной терминологией, ДНК. То есть луч света, который, по мысли Фламмариона, вечно хранит информацию и — перенесет и воссоздаст жизнь в другом мире. “Если световой луч, исходящий от земли, никогда не угаснет, тогда каждое земное событие само по себе вечно. То, что раз сделано, никогда не обращается в ничто. Никакие силы не могут уничтожить совершившегося факта”20.


Чистых линий пучки благодарные,
Направляемы тихим лучом,
Соберутся, сойдутся когда-нибудь,
Словно гости с открытым челом, —
Только здесь, на земле, а не на небе...


Иными словами, “кристаллы жизни” как бы фотографируются, луч света переправляет фотографию и, собравшись “в единый пучок”, восстанавливает исчезнувшую жизнь, проектируя ее в других мирах. Таким образом, в этом стихотворении — мечта о бессмертии, закодированная словом “луч”, которая имеет ту же природу, но здесь она более многозначна, поскольку луч переносит и хранит не только информацию о жизни, но и историю в целом. Между тем именно эта идея бессмертия как жизни, унесенной светом, играет важную роль и в СНС.

Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей,
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей.

Миллионы убитых задешево
Протоптали тропу в пустоте...


“Тропу в пустоте” можно интерпретировать как траекторию светового луча. Итак, важнейшим образом и “смысловой формулой” СНС становится световой луч. В то же время в стихотворении “Может быть, это точка безумия...” появляется еще одна важнейшая поэтическая смысловая формула — “сверхжизненный кристалл”. Согласно современной биологии, наследственное вещество всех живых организмов — это ДНК. Генетическая информация “записана” с помощью четырех “букв” — химических оснований, составляющих текст. Одной молекулы ДНК (одной копии текста) достаточно, чтобы воссоздать весь живой организм. Во времена Н. К. Кольцова и Мандельштама не было известно, что “текст” записан в структурах ДНК, однако идея “текста”, содержавшего в е с ь живой организм, явно присутствует в работах Н. К. Кольцова. Он считал, что “текст” записан в кристаллоподобных структурах. Эта мысль была, очевидно, воспринята Мандельштамом и легла в основу его поэтики и миропонимания.

В данном случае огромное значение открытий современной науки в формировании нового поэтического мировоззрения зрелого Мандельштама несомненно.


Дарья МАКОГОНЕНКО


США, Принстон

1 Н. Я. М а н д е л ь ш т а м, Книга третья, Париж, 1987, с. 246—258; И. М. С е м е н к о, Творческая история “Стихов о неизвестном солдате”. — В кн.: И. М. С е м е н к о, Поэтика позднего Мандельштама, М., 1986, с. 102—126; О. М а н д е л ь ш т а м, Воронежские тетради. Подготовка текста, примечания и послесловие В. Швейцер, Анн-Арбор, 1980, с. 121—129; материалы, вошедшие в двухтомник, выпущенный к юбилею поэта: Осип М а н д е л ь ш т а м, Сочинения в 2-х томах, т. 1, М., 1990, с. 241—245, 417—428, 561—565.

2 Ю. Л е в и н, Заметки о поэзии Мандельштама тридцатых годов, “Стихи о неизвестном солдате”. — “Slavica Hierosolymitana”, 1979, № 4, с. 185—213.

3 О. Р о н е н, К сюжету “Стихов о неизвестном солдате”. — “Slavica Heirosolymitana”, 1979, № 4, с. 214—222.

4 “Сб. статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана”, Тарту, 1992.

5 Вяч. Вс. И в а н о в, “Стихи о неизвестном солдате” в контексте мировой поэзии. — В кн.: “Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама”, Воронеж, 1990.

6 Л. Ф. К и ц и с, Эсхатология и байронизм позднего Мандельштама (К анализу “Стихов о неизвестном солдате”). — “Столетие Мандельштама, материалы симпозиума”, СПб., 1994.

7 М. М е й л а х, Об одном экзотическом подтексте “Стихов о неизвестном солдате”. — “Столетие Мандельштама, материалы симпозиума”.

8 М. Л. Г а с п а р о в, О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 года, М., 1996, с. 11.

9 И. Б р о д с к и й, Сын цивилизации. — В кн.: “Набережная неисцелимых”, М., 1992, с. 42.

10 “Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама”, с. 299.

11 М. Л. Г а с п а р о в, О. Мандельштам: Гражданская лирика 1937 года, с. 60.

12 “Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама”, с. 301.

13 См. подробнее работу Вяч. Вс. Иванова “Мандельштам и биология”. — В сб.: “Осип Мандельштам. К 100-летию со дня рождения. Поэтика и текстология”, М., 1991, с. 4.

14 Н. Я. М а н д е л ь ш т а м, Воспоминания, М., 1989, с. 215.

15 “Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама”, с. 73—74.

16 О. М а н д е л ь ш т а м, Слово и культура, М., 1987, с. 120.

17 “Классики советской генетики. 1920—1940”, Л., 1968, с. 116.

18 Н. К. К о л ь ц о в, Жизнь. — “Научное слово”, 1928, № 9, с. 36.

19 Т а м ж е, с. 39.

20 C. F l a m m a r i o n, Recits de l’infini: Lumen, histoire d’une ame; Histoire d’une comete; La vie universelle et eternelle, Paris, 1892, p. 102.


 






© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте