О  ПАРАДОКСАЛЬНОСТИ  И  ОСТРОУМИИ

Открытое письмо Юрию Дружникову

“Уважаемый господин Дружников!

Обращается к Вам Шитов Александр Павлович из далекого (для США) Челябинска. Я много лет занимаюсь исследованием творчества Юрия Валентиновича Трифонова. Пишу по поводу Вашей статьи “Судьба Трифонова” (журнал “Время и мы”, 1990, № 108), которую я наконец-то получил от одного американского исследователя русской советской литературы.

Скажу сразу — она мне категорически не понравилась. И не потому, что Ваше мнение о творчестве Трифонова не совпадает с моим. Каждый читатель имеет право на свою точку зрения: у Вас одна, а у меня другая. И это нормально, если бы в статье были видны оценки того или иного произведения, или его прозы в целом, или по частям...

Но Вы касались не литературного труда писателя (как профессор-литературовед?!), а, так сказать, другой стороны его жизни — повседневной, обыденной, бытовой.

И здесь отмечаю только одно: смешение творчества Трифонова с его повседневным поведением страдает у Вас фактологической неточностью и подтасовкой событий, что приводит читателя (не меня) к неправомерным выводам”.

Это было начало моего письма, написанного Вам в январе 1999 года, ибо статью мне удалось прочитать лишь в декабре 98-го. Письмо вместе со своей книгой “Юрий Трифонов. Хроника жизни и творчества”, изданной в 1997 году в Уральском госуниверситете, я послал на адрес журнала в США, но ответа не получил и до сих пор. Не берусь комментировать причину — предполагаю Вашу занятость в написании очередного труда о каком-либо писателе. Ведь за границей так легко “думается” в отличие от непонятной, но такой “родной” России.

Из Вашего интервью в “Литературной газете” (3 сентября 1997 года) я знал, что готовится к изданию Ваша книга “Русские мифы”, где Вы пишете о Ю. Трифонове. Эту книгу мне удалось купить и прочитать лишь в августе 1999 года.

Поэтому все мои дальнейшие рассуждения строятся на прочтении этой книги, где практически без изменений от журнального варианта опубликована статья “Судьба Трифонова, или Хороший писатель в плохое время”.

Позволю себе два отступления не “по Трифонову”.

Ваши рассуждения, в частности о Пушкине, Гоголе, или, как написано в аннотации к книге, “парадоксальность и остроумие инакомыслящего русского писателя, живущего в Калифорнии”, “который был запрещен в Советском Союзе в течение пятнадцати лет”, — это, на мой взгляд, книжно-рыночный подход к продажности книги со стороны Санкт-Петербургского “Пушкинского фонда”. Как мне говорили, Вы эмигрировали в начале “горбачевской” перестройки, в ходе которой уже публиковались уж такие запрещенные книги, о которых раньше и заикаться-то было небезопасно. Но Ю. Дружников был по-прежнему “запрещен” в СССР?!

И еще об одном: о “парадоксальности и остроумии” автора (так в аннотации), разрушающих привычные мифы о тех или иных персонажах русской советской истории и литературы. Когда в “Новом мире” (1966, № 2) была опубликована статья В. Кардина “Легенды и факты”, то это был истинный “взрыв” в общественном мнении, привыкшем оценивать историю по навязанным обществу “легендам”. Взвешенные аргументы автора статьи были использованы в оголтелой кампании против А. Твардовского и редакции “Нового мира”, закончившейся разгромом журнала и отставкой, а затем и скорой смертью его главного редактора.

Когда Аркадий Белинков парадоксально и остроумно (без кавычек) написал книгу “Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий ОЛЕША”, то это была книга, “написанная со страстью и горечью, пером ярким и острым”, позволяющая мне, читателю, понять драму писателя — писателя, кстати, парадоксального и остроумного.

Вы можете спросить: какое отношение имеют эти примеры к Вашей книге? Отвечу: никакого и одновременно имеют отношение. Если воспользоваться небрежной фразой одного известного критика в адрес Ю. Трифонова (“Моя статья не о вашей книге, так же как ваша книга не о моей статье”), то Ваша статья, господин Дружников, не имеет никакого отношения к Юрию Трифонову (об аргументах далее). Если же иметь в виду Ваши “парадоксальность и остроумие”, то они , на мой взгляд, в отличие от В. Кардина и А. Белинкова (хороших примеров множество), соответствуют расхожему национальному выводу: “Ломать — не строить!”

Думаю, нет — уверен, что все-таки цель деятельности любого нормального человека, а интеллигента в частности — созидательная, а не разрушительная. Аргументы приведенных мной В. Кардина и А. Белинкова способствовали моему, читателя, стремлению более подробно и внимательно разобраться в тех или иных легендах (мифах) на основе фактов и чтения произведений, а не отбросить книгу того или иного автора (писателя, поэта, деятеля), о котором Вы пишете “парадоксально и остроумно”. (Быть может, Вам понравилась книга Суворова “Очищение”, “разрушающая” миф о преступлениях Сталина перед народом накануне войны, — ведь автор описывает парадокс “наоборот”: прав, прав был Сталин, что уничтожил весь этот пресловутый цвет РККА в 1937 году; зато войну с Гитлером мы встретили “очищенные” от этой пьяни, бездарности и т. п. Правда, обернулось это “очищение” пленом четырех миллионов человек за первые полгода войны, а в итоге — безвозвратными потерями для страны в 46 миллионов человек, — но это так, мелочи жизни. Я же большую часть этой книги дочитал с отвращением, и не потому, что мне во всем нравятся описываемые Тухачевский, Дыбенко , Блюхер и другие, — мне хотелось понять до конца мысль Суворова. Когда я понял ее, то память подсказала — надеюсь, известное Вам — суждение Л. Чуковской в письме Шолохову, выступившему на партийном съезде с призывом “поставить к стенке” Андрея Синявского и Юлия Даниэля.)

Но вернемся к сути моего письма о Вашей статье “Судьба Трифонова, или Хороший писатель в плохое время”, опубликованной в книге “Русские мифы” (СПб., 1999, с. 295—327). Цитаты с указанием страниц приводятся по этой публикации (в отосланном Вам в январе письме я цитировал журнальную статью). Повторю: она страдает у Вас фактологической неточностью и подтасовкой событий.

И еще об одном. Допускаю, что Вам это будет неприятно: ну не знаю такого “русского писателя” и советского журналиста Юрия Дружникова, чьи произведения были запрещены в моей стране. Юрия Трифонова знаю и люблю давно, а Дружникова случай не сподобил. Так получилось. Хотя, поверьте на слово, читал и газет, и книг, и “самиздат” с “тамиздатом” достаточно, и “голоса” по радио различные слушал, и слышал о них очень много, но... Так и хочется (по Горькому) спросить: а был ли мальчик?

В своей аргументации я не стал делить Ваши неточности и подтасовки на “мелкие” и “крупные” или группировать их по этим или другим признакам. Иду только по тексту, не изменяя в принципе ранее отосланное Вам письмо. Когда требуют обстоятельства, я цитирую ту или иную Вашу мысль.

1. С. 295: Гослитархив ничего не публиковал из наследия Ю. Трифонова. Различных публикаций, подготовленных вдовой писателя (нередко с автором настоящего письма), с середины 80-х годов было немало. Думаю, что продолжение ею публикаций рабочих дневников писателя и другая работа с его архивом позволяют (и позволят) сделать вывод о “соответствии” дум и текстов автора.

2. С. 297 : “. ..в связи с отъездом Трифонова пригласили в ЦК, меня в ЧК... Трифонов уехал в Америку, а я стал отказником”.

Так и хочется Вам участвовать в “размене”, как в 1976 году, когда известного правозащитника В. Буковского выслали на Запад в “обмен” на руководителя компартии Чили Л. Корвалана.

3. С. 297: “Скрытый протест созрел и только что вылился в “Обмен”. Трифонова начинала читать интеллигенция”.

Трифонова читал читатель. О том, что его читает (чтит) интеллигенция, писатель узнал из статей критиков да еще из писем к нему. Писатель говорил (и справедливо), что он устал объяснять: не пишет он об интеллигенции, а пишет о характерах людей, живущих в городах (а В. Шукшин, например, о жителях деревни, которых он знает лучше). Но почему “интеллигенция” (и Вы в своем выводе о “скрытом протесте”) не реагировала на рассказы “Однажды душной ночью...”, “Прозрачное солнце осени”, “Был летний полдень”, “Вера и Зойка”, “Голубиная гибель”, “Самый маленький город”, “Победитель”, “В грибную осень”, “Игры в сумерках”, написанные в 1961—1968 годах, наконец, на роман “Утоление жажды” (1963) и повесть “Отблеск костра” (1965), где тот самый “скрытый протест” был открытым. Думаю, что сплетнической цедээловской толпе (вспомните себя в эти годы) названные мной произведения были не интересны, потому что вокруг них не было шума в прессе, особенно официозной, который в свою очередь давал возможность этой толпе попротестовать (конечно же, в кулуарах). А в вышеназванных мной произведениях Трифонова читатели узнали самих себя, о чем они и писали ему. Прикрываясь восприятием интеллигенцией того или иного произведения — нужное для общества или нет, — Вы, естественно, как ее представитель, и дальше рассуждаете о читательском восприятии читателей, как о само собой разумеющейся своей точке зрения.

4. С . 297 : “...запреты и запугивания иссушали душу... напечатанное стыдно было видеть”.

Повторю — не довелось читать мне “журналиста” Дружникова. М. б., и мне вместе с ним было бы стыдно читать напечатанное. Но ведь Аграновского-то я читал, не стыдясь за него, впрочем, как и других талантливых журналистов, в тех же “Известиях” или “Комсомольской правде”. М. б., причина Вашего “стыда” за напечатанное в другом, общеизвестном? Конечно, я говорю о таланте...

5. С. 299: По тексту о “пиетете” — непонятно, о чем речь. Во-первых, в “МК” после двух фельетонов в 1947 и 1948 годах Трифонов не печатался и каких-либо статей о его творчестве в этой газете не было. Во-вторых, в статьях о его творчестве 70-х годов, но в других изданиях, он часто упоминался отнюдь не с “добрыми эпитетами”, а наоборот.

6. С. 300—301: Не мне судить о правильности или неправильности поведения Трифонова в связи с Вашей ситуацией (исключение из СП СССР). Но при чтении Вашей оценки об этом и в дальнейшем — о других ситуациях в статье — у меня был вопрос к Вам: а как же тогда судить о поведении А. И. Солженицына, его реакции на данный пример (примеры с другими), о чем он (сам, а не кто-то из критиков!) откровенно написал в “Теленке...”?

7. С. 301: “...но это же отказники, — сказал он. — Локальная культура и интересы...”.

Не обижая, подчеркиваю, не обижая тех или иных “отказников”, но когда я читал их произведения в эмигрантских журналах или в “самиздате”, то они мне не показались интересными. Я не знаю, о ком мог рассуждать Трифонов в ответ на Ваше приглашение встретиться с ними. Но я знаю, что Юрий Трифонов не терпел, когда в его поведение даже друзья привносили вначале слово “должен”: он должен открыто критиковать сталинизм и КПСС, должен писать о евреях и интеллигенции только хорошо, иначе другое — на руку номенклатуре и т. д. Не знаю, как у Трифонова, но у меня не раз были ситуации, когда, помогая и защищая диссидентов (на своем челябинском уровне), впоследствии слышал от них: ты должен сделать то или это, ведь я страдаю за твою будущую свободу, а ты пользуешься определенными благами жизни (то есть работой, которой он не имеет) от этого ненавистного режима. Поэтому я разделяю поведение Трифонова в описанной Вами ситуации.

8. С. 301: “...те, кого он оперировал, помогали хирургу публиковаться. Не ясно, что у него было хобби: литература или медицина... хирург этот был посредственностью в обеих областях”.

Ну, хирург-то Лопаткин, что он Вам сделал плохого, за что Вы его “мордой об стол”? М. б., операцию Трифонову он сделал неудачно. Может быть. Я не специалист в медицине, и не мне судить об этом. М. б., и произведения его, опубликованные при поддержке “выживших” под его скальпелем пациентов, были несовершенны — не читал, не знаю. Но как Вы палачески судите о человеке, хирурге божьей милостью Лопаткине, спасшем (как мне рассказывали) жизни сотням людей? По Вашему грязному намеку получается: не “договорился” он с Трифоновым по рекомендации на печатание его очередного опуса, вот врач и “сделал” ему операцию...

9. С. 302: Не скрывал Трифонов имя отца при поступлении в Литинститут: в анкете он написал, что В. А. Трифонов умер (как и было в справке НКВД).

10. С. 302: “В период, когда травят космополитов, Трифонова чествуют... умер затравленный Андрей Платонов, а Трифонову вешают на грудь позолоченный жетон с профилем великого отца всех народов. Зощенко и Ахматова, неиздаваемые, сидят дома в ожидании ареста, а Трифонов сидит в президиумах в ожидании выхода на трибуну и аплодисментов. На фоне его триумфа вокруг идут аресты космополитов. Разоблачение Сталина. Сталинские авторы в опале — Трифонов на коне... Двоюродный брат писателя Михаил Демин просит политического убежища на Западе. Строчит антисоветчину, служит на вражеских “голосах”, — Трифонова это не коснулось. И позже — Пастернака, Гроссмана доводят до смерти. Солженицына выпроваживают. Культура ищет спасения на Западе. А у Трифонова в это затхлое время все печатается”.

Позволю на этом закончить цитирование судорожно-панического потока “мысли”. Надо же дух перевести! Фантом какой-то этот Трифонов! Все рушится, всех сажают, умирают великие писатели, а живые ждут ареста, культура ищет спасения на Западе, двоюродный брат (вот смелый человек!) строчит на Западе антисоветчину, а этот, кто за все это отвечает, — Трифонов, — не просто живет, так ведь еще и издает, подлец, все, что написал...

Пойдем по порядку фактологии написанных строк.

По “логике” Дружникова, те граждане еврейской национальности, которых не травили и не репрессировали, должны быть очень огорчены, что выжили, что их не убили, как С. Михоэлса, не расстреляли, как членов Антифашистского еврейского комитета (И. Фефер и другие), не арестовали по “делу врачей” и т. д. Зачем же поддерживать антисемитизм “наоборот”? Вы бы еще к вооруженному восстанию против власти Сталина призвали всех граждан еврейской национальности, а этого прячущегося Трифонова потребовали поставить впереди восставших. А Вы сами-то где? (Вероятно, как у Жванецкого в диалоге между государством и человеком: “Ты куда?” — “Да вы не отвлекайтесь, у вас дел много, а я тут на минуточку” — и шасть за угол.)

Почему же не уточняется, что Трифонов “сидит в президиумах в ожидании выхода на трибуну и аплодисментов” в связи с обсуждением его “Студентов”? В подтексте этого абзаца: идут аресты космополитов, а Трифонов только и ждет своей очереди, чтобы выступить с очередным их разгромом. Ведь в опубликованных в 1951 году (при Сталине!) стенограммах обсуждения “Студентов” нет никаких разгромных монологов Трифонова о космополитах. Более того, касаясь Козельского, Трифонов в диспутах высказывался очень осторожно .

Далее. Ну зачем же противопоставлять смерть “дворника” А. Платонова (великого писателя) и награждение Трифонова премией? А как же быть с другими, не менее великими писателями, “не пошедшими” по пути Платонова?

Здесь же о Михаиле Демине (это литературный псевдоним Георгия Евгеньевича Трифонова, двоюродного брата Ю. Трифонова). Но он не “строчил антисоветчину” и остался-то во Франции в декабре 1968 года! А до этого был добросовестный член Союза писателей. И тут же травля (1958 год!) и смерть Пастернака (1960 год!). Солженицына “выпроводили” в 1974 году! А Вы все привели к 1951 году (получение Сталинской премии). И тем не менее, считаете Вы, Трифонов в ответе за все, что сотворила эта власть. Почему? Да потому, что он не уехал на Запад, не протестовал открыто или “втихаря” на кухне, размазывая слезы протеста по щекам, или не писал тихо “в стол”, с тем чтобы через “тамиздат” опубликовать за границей, а жил в своей стране, но самое главное — его печатали, и значит, он продался этой власти.

Нельзя же так произвольно мешать время и подтасовывать события!

Да, некоторые выдающиеся представители культуры действительно “искали спасения на Западе”, а многих власть вынуждала это сделать. Но ведь культура-то страны не ограничивается 4—5 фамилиями. Ну не хотел Трифонов уезжать из России, не был диссидентом, не был... (Я что-то не помню фамилию Дружникова среди диссидентов, хотя удавалось слушать и “Голос Америки” и “Свободу”, читал и в Москве “самиздат”.)

О сталинских лауреатах, попавших в опалу после смерти тирана. Это К. Симонов и А. Твардовский были в опале? Тогда бы для большей убедительности после Трифонова Вам надо бы добавить эти две фамилии, которые и после смерти Сталина печатали свои произведения — и какие!

Мне неизвестно, о каком периоде “затхлого времени” пишете. Предположим, что речь идет о времени, закончившемся высылкой А. И. Солженицына, тогда период в 27 лет можно обозначить рамками 1947—1974 годов. За названный период “затхлого времени” было напечатано Трифоновым: 31 рассказ, 5 повестей, 3 романа и множество заметок, статей, рецензий о спорте, литературе и искусстве. О книгах (без комментариев): что касается сталинско-лауреатских “Студентов”, то книга трижды издавалась в Москве (1951, 1952, 1960) и по одному разу в Курске, Магадане (!), Омске (!); других же книг было — 14 (в т. ч. четырежды переизданная “Утоление жажды”). Всего — 20 книг. За этот же период за границей (здесь и бывшие республики, ранее входившие в состав СССР) было издано 38 книг, в т. ч. 22 издания “Студентов” и 10 “Утоления жажды” .

11. С. 303: Каких “не менее талантливых” писателей Вы имеете в виду? По Вашему мнению, советская литература 60—70-х годов должна была бы состоять из кочетовых, панферовых, соболевых, бабаевских и т. п., ибо честный писатель, не желая поддаваться цензуре, должен писать “в стол” или издаваться (эмигрировать) за границей. Могу только представить, чт у Вы отвечали на вопросы американских студентов.

12. С. 303 (несколько абзацев о “Записках соседа”):

“Записки соседа” публиковались один раз (книжка “Продолжительные уроки”, М., 1975, а не “Предварительные итоги”, — книга, вышедшая в Кишиневе в 1985 году, не содержит “Записок”). Этот текст четыре раза переиздавался в других книгах Трифонова и в сборнике воспоминаний об А. Твардовском. Другая публикация (“Вспоминая Твардовского”), в “Огоньке” (1986, № 4), была после смерти Трифонова и лишь немного добавляла к предыдущей публикации. В “Дружбе народов” (1989, № 10) напечатан полный текст по рукописи Трифонова, которую я читал в 1985 году. Если же Вы сличите тексты, то убедитесь, что дополнения к первой публикации относятся в основном к ситуации, связанной с А. И. Солженицыным, рукописью В. Гроссмана и кампанией против “Нового мира”. Ну, о Солженицыне-то в те годы ни один журнал не напечатал бы, и никакие “десять фильтров процеживания” здесь не уместны.

13. С. 304: “Трифонов (пролетарий с завода, заочник)...”

Он поступил в Литинститут в 1944 году, работая на заводе авиационной промышленности № 124 (отсюда и заочник), но уже в 45-м году, осенью, перевелся на очное отделение института, уволившись с завода. Дипломную работу — “Повесть о студентах” — он защищал в июне 1949 года. Он пришел к Федину весной 50-го года с пухлой рукописью “Учебный год” не как “пролетарий с завода, заочник”, а как человек, закончивший Литературный институт и желающий напечатать свое произведение.

14. С. 303: Да никогда Трифонов не был в “клане избранных” и не писал он, как Вы выделяете, “не литературу”! В 50—70-е годы понятие “клан избранных” среди членов СП имел соответствующее содержание, подтверждающееся должностями, загранпоездками, квартирами и даже “шапками” (по В. Войновичу).

15. С. 304: То, что Вы не уважаете давно покойную талантливую Т. Г. Габбе, — не делает Вам чести. Зачем же из нее делать исполнительницу “инструкций из редакции” Твардовского? Да и с редакторско-цензурной работой над рукописью у Вас “нестыковка”: Габбе работала три месяца (апрель—июнь), а затем “трудились... журнальные редакторы... еще полгода” (июль—ноябрь). Но публикация “Студентов” была уже в октябрьском номере “ Нового мира”, а до того идет верстка, цензура и т. п. процессы.

Трифонов один-два раза “выпивал” с Твардовским в “соседней забегаловке” после публикации “Студентов”, а не до того. Но это не помешало Твардовскому резко прервать с Трифоновым отношения; о причинах этого последний и написал с присущей ему откровенностью в “Записках соседа”. Налицо — очередной Ваш грязный намек на талантливых людей: “бутылочное” решение Твардовским многих творческих проблем.

16. С. 305: Я имею все статьи об обсуждении “Студентов”. Вы вновь неправомерно делаете из Трифонова погромщика космополитов, ссылаясь на критические статьи о повести, где ничего подобного нет (даже в таком журнальчике, как “Пропаганда и агитация”, органе МГК ВКП(б), 1951, № 14, или журнале “Молодой большевик ” , 1951, № 1).

17. С. 305: Ваши дальнейшие рассуждения о “еврейской проблеме” подводят к выводу: ну что это Трифонов стесняется своего “еврейства”; если он считает себя русским, то должен вести себя как Кочетов или как будущий “великий писатель” Иван Шевцов. А так Трифонов стремится как-то быть “посередке”. Надо ведь (по Дружникову) или громить евреев со всем усердием (как Бубеннов, Кочетов, Шевцов и другие), или как еврей защищать свою нацию и не писать о них что-либо плохое.

Нет у Трифонова статьи или рассказа о заводе, на котором работал. И не писал он ничего вместе с Яковом Козловским. И прототипом Козельского уж вовсе не был его сокурсник.

18. С. 305: Ваша мысль о счастливых последствиях “поцелуя” (Трифонов писал по поводу награждения премией о Сталине: “...это и была любимая игра: дети целуют руки, обагренные кровью их отцов”) в корне не верна, а, на мой взгляд, просто подлая: ведь покойный не может Вам ответить.

Не открылись перед ним “двери журналов и издательств”: “Студенты” вышли один раз в 1951 году (Москва), еще две книги в 52-м году (Курск и Магадан!), третья — в 53-м (Омск). После “Студентов” первый и слабый рассказ опубликован лишь в 55-м году (“Огонек”, № 39). В ряде газет страны (в т. ч. многотиражках) в течение 1951—1953 годов было напечатано всего пять очерков и две небольшие статьи. Это что — свидетельство эйфории издательств, журналов и газет к сталинскому лауреату?

Его пьесу не “зажали”, а наоборот — поставили: А. Лобанов в Театре Ермоловой, и Киевском драмтеатре. Другое дело, что это пьеса слабая, но “зажатия” со стороны Главреперткома не было. Более того — никакого акцента на разоблачения космополитов в пьесе со стороны автора и Главреперткома не было.

19. С. 305: “Там, закрыв глаза на лагеря, сочиняет что положено, под художественным названием “Утоление жажды”.

Думаю, что работники общества “Мемориал” подтвердят, что не надо было Трифонову “закрывать глаза” на происходящее. А роман “Утоление жажды” не был “положенной литературой”, и отличается он существенно от первых вариантов о Туркменском канале. И рукопись романа в 1962 году была лишь один день (!) в “Новом мире” и не “ходила из одного журнала в другой” (о чем Вы пишете на с. 306). В одном Вы правы: роман был “многократно перекроен” писателем под воздействием редакции “Знамени”. Но речь-то шла о “любовной линии” и о том, чтобы созданные персонажи туркменов не могли испортить нашу интернациональную идеологию. Как ни странно для Вас, Трифонов не изменил “политические” нюансы рукописи.

20. С. 306: На книжной полке Трифонова были только две книги (оставшиеся от бабушки) Сталина: “Вопросы ленинизма” и доклад на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года с короткими надписями Т. А. Словатинской.

И далее. Никогда не думал, что скабрезные рассуждения и подглядывание со “сплетнической свечой” в спальню к кому-либо (у Дружникова — в постель к жене Трифонова) характерны для “интеллигента”, который учит совестливости. Какое-то пакостное ощущение от дружниковских спальных наблюдений... К вящей для Вас радости, эти наблюдения, по известной женской причине, разделяет и недалекий от Трифонова человек. Хороший дуэт для продолжения сплетен...

21. С. 306: “Перед Трифоновым открылась “Роман-газета” — чтиво для средней массы”.

По Вашему мнению, “Один день Ивана Денисовича” или “Солдатами не рождаются” (в “Роман-газете” примеров множество) — это чтиво “для средней массы”? Ведь в начале 60-х годов (до снятия Н. С. Хрущева) это издание печатало очень интересные произведения для миллионов читателей (наряду с конъюнктурными, сиюминутными опусами многих писателей), которые не могли купить книги, но могли (в очередь!) подписаться на “Роман-газету” и в очередь читать произведения.

Роман “Утоление жажды” был выдвинут на Ленинскую премию 1964 года. Но не “актуальность” подвела, а два других обстоятельства. Первое. Одновременно была выдвинута повесть “Один день Ивана Денисовича”. Второе. Премию присуждают в ноябре, а в октябре сняли Хрущева и была тут же сделана “стойка” у цензуры: закрыть “лагерную” тему и тему “репрессированных”.

Ну не выступал Трифонов с “наставлениями другим” на съездах писателей в 60-е годы. Единственный раз он выступил на съезде писателей СССР в 1976 году (!), но никакой связи с “Утолением жажды” это не имело. Он уже был автором пяти “городских” повестей, в т. ч. “Дома на набережной”. А это совсем другое дело, другой период времени, другой его текст — без “наставлений другим”.

22. С. 306: Не думаю, что В. Аксенов, В. Войнович, А. Гладилин, Б. Окуджава, Ю. Трифонов и ряд других писателей написали для “Пламенных революционеров” о “лицемерных прихвостнях Ленина и Сталина” то, что требовалось Агитпропу ЦК КПСС. Не знаю Ваше восприятие, но для меня “Любовь к электричеству”, “Степень доверия”, “Евангелие от Робеспьера”, “Глоток свободы”, “Нетерпение” были откровением, а не поддакиванием ЦК КПСС (хотя в партию я был принят в 1966 году по своим убеждениям, будучи оператором блюминга на металлургическом заводе; около десяти лет работал в комсомоле; из партии вышел, опять-таки, по убеждениям, за год до подобной смелости Ельцина).

23. С. 306—307: Вероятно, Вы не читали внимательно “Отблеск костра” ни в 1965—1966 годах, ни позже.

Создание Красной Гвардии и Красной Армии — это наша история, нравится она Дружникову или нет. А в статье на всю эту историю нашлось только одно слово — “грабили”. Не думаю, что во время учебы в школе и институте, на экзаменах Вы высказывали даже в более широком плане мысль о “грабежах” и о “прихвостнях Ленина и Сталина”, о том, что наша история первых лет советской власти — это “сжигание экономики, культуры, испепеление миллионов людей, гибель страны” и т. д. То, что наша история — не подарок для нас, — это верно, но это отдельная тема, и не в данном контексте статьи, и не Вам, в силу объективного конформизма, об этом судить.

24. С. 307: “...Валентин Трифонов оказался одним из главных карателей... Скольких же он лично подвел под расстрелы и лагеря?.. когда-нибудь узнаем хотя бы общее число жертв этого сталинского оруженосца”.

Убежден, Вы очень плохо знаете нашу историю, невнимательно читали книги о ней, вышедшие за границей как в 30-е годы, так и позже. Я уж не говорю об отечественной исторической литературе конца 80—90-х годов, где Вы не найдете упоминания о В. А. Трифонове как об “одном из главных карателей” или о “сталинском оруженосце”. Думаю, что Вам вообще не удастся найти его фамилии среди исторических персонажей, “прихвостней Ленина и Сталина”.

В. А. Трифонов не был “председателем военного трибунала фронта на юге”. За годы гражданской войны он не занимал такую должность. Как член РВС фронта, он курировал работу ревтрибуналов армий и фронта. Что же касается ситуации на Юге, то Вам достаточно посмотреть опубликованные уже в 90-х годах документы о гражданской войне, чтобы Вы убедились в своей неправоте. Достаточно обратиться к материалам о судьбах командармов Б. М. Думенко и Ф. К. Миронова, чтобы узнать о “роли” В. А. Трифонова:

Карпенко В. “Тучи идут на ветер” (М., 1977) и “Красный генерал” (М., 1978).

Старов Н. “Первая шашка Республики” (“Известия”, 16 августа 1988 года).

Знаменский А. Д. “Красные дни” (Краснодар, 1987).

Медведев Р., Стариков С. “Жизнь и гибель Филиппа Кузьмича Миронова” (М., 1989).

Филипп Миронов. “Тихий Дон в 1917—1921 гг.” (М., 1997).

Далее. Он был председателем Военной коллегии Верховного суда СССР с 1923 по 1925 год. Во главе РККА стоял М. В. Фрунзе. Судя по всему, Сталин пытался “договориться” с Фрунзе и Трифоновым, своими “прихвостнями”, но вождя постигла неудача. Результат: Фрунзе “зарезан” на операционном столе (и появился “народный любимец” Клим Ворошилов), а Трифонов снят с должности (появился известный по процессам 20—30-х годов В. В. Ульрих) и в ноябре 1925 года сослан в Китай. И так Сталин поступил с “одним из главных карателей” и “верным оруженосцем”? А ведь в то время, впрочем и позже, он ценил людей с подобной характеристикой (пример — А. Я. Вышинский).

Я обращался к профессиональным историкам гражданской войны с вопросом о В. А. Трифонове. Обращался к специалистам архивов. Никто не мог подтвердить факт (факты) того, что Вы с легкостью сформулировали в своих выводах. (А если я, ничтоже сумняшеся, буду заявлять: а скольких Дружников “заложил” в ГБ — и развивать популярную мысль об агентах ГБ среди эмигрантов? Ведь вызывали же Вас? Вызывали! Вы написали об одной встрече, а сколько их было на самом деле? Буду утверждать, что видел Вас “у них” неоднократно, и даже назову фамилии, о которых Вы писали в своих заявлениях. Ведь ГБ никому не открыла и не откроет своих архивов по стукачам. Это дикое предположение относится к другому Вашему рассуждению о Трифонове, сидящем с писателями-чекистами. Не Вам говорить об этике.)

В различных публикациях конца 80—90-х годов, публикациях авторов, мягко сказать, не любивших Юрия Трифонова, я не встречал ни одного факта, подтверждающего Ваши рассуждения об отце писателя.

Ваш вывод в конце абзаца о том, что “в повседневной жизни Трифонов... избегал поступать нечестно”, напоминает суждение: “он — подлец, лизоблюд, мерзавец, но человек вообще-то порядочный”.

25. С. 307: “Трифонов писал (да и не могло быть иначе) полуправду, то есть полуложь” — (Это об “Отблеске костра” и “Нетерпении”).

На мой взгляд, должно быть одно понимание двух Ваших выводов:

если советский писатель 60—70-х годов пишет “полуправду”, то для этого есть объективные причины (например, цензура, определившая эзопов язык той литературы), но никак не стремление писать “полуложь”;

если писатель пишет “полуложь”, то делает он это сознательно и никак о нем нельзя сказать, что он написал “полуправду”.

Но у Вас Трифонов пишет “полуправду, то есть полуложь”. Тут уж что-нибудь одно! Если “нет”, то получается, что все наши достойные писатели (В. Некрасов, Ф. Абрамов, В. Шукшин, Б. Окуджава и другие) лгали сознательно: писали “полуправду, то есть полуложь”.

26. С. 307—308: На этих страницах шесть больших абзацев, суть которых сводится к выводу в конце последнего: “Все сегодняшние опубликованные тексты Трифонова, к сожалению, нельзя считать аутентичными, они — коллективный продукт”. Думается, здесь содержится то, что является одним из главных “пунктиков” Вашей статьи: проза Трифонова — это не его проза, а произведения редакторов и цензоров.

Следуя Вашей “логике”, можно вновь сделать вывод о “талантливости” советских писателей (Некрасова, Абрамова, Шукшина, Окуджавы, Войновича и других): это не их произведения, а мы, читатели, имеем дело с “талантом” редакторов и цензоров.

Мне не хочется с Вами дискутировать по этой проблеме — пустое это дело. Я считаю, что этим выводом о Трифонове Вы нанесли пощечину не только хотя бы названным мной писателям, но и читателям. Ведь мы-то, дураки, думали, что читаем Войновича, Некрасова, Трифонова... Но Дружников наконец-то открыл нам глаза.

27. С. 308—309: Вы делаете из Трифонова этакого Маяковского, гордившегося дружбой с ГПУ. Получается у Вас, что все, кто из писателей сидел рядом, например, с известным В. Ильиным, то они, сидящие с писателем-чекистом, “устраивают власть”. Трифонов (и другие) что, должен в начале симпозиума с иностранными коллегами встать, публично пересесть подальше от какого-либо писателя-чекиста? А если он (они) сидит не с В. Ильиным, а с кем-нибудь другим, тем, о котором неизвестно, сексот он или нет, — то как быть тогда? И кто может указать на конкретного человека, определяя его отношения с ГБ? Уж не Вы ли? Тогда надо поступить честнее: опубликовать на Западе список писателей-сексотов, даже в прошлом, и тем самым предостеречь других от позора. А лучше и честнее (по Дружникову) вообще не участвовать в подобного рода симпозиумах, ибо надо по-ни-ма-ать, что тебя разыгрывают в политические карты.

И далее. Любовь к хоккею и футболу характерна для тупиц? Вы с легкостью определили интеллект народа: те, кто на стадионе или смотрит матч по ТV, — это тупая “дань времени”, а те, кто в это время пишет, читает, думает, — тот и есть интеллектуальный человек. А уж о спортсменах и говорить нечего: пустая голова и сильные мышцы стимулируют тупую “дань времени”.

И далее. Мне известны переводы многих статей из немецкой прессы 70-х годов о Трифонове. И нигде не написано о его “шашнях с коммунистами”, а уж пресса ФРГ 60—70-х годов могла себе это позволить.

28. С. 309: А Вы что, читали Цветаеву, Мандельштама, Булгакова, когда учились в институте, где обсуждали “Студентов”? Почему я об этом времени? Ведь Вы тут же пишете о Хемингуэе. А писать, как “старый Хэм”, в то время пытались многие (даже в 60-е годы Аксенов, Гладилин и другие не избежали этого).

А собрание сочинений, как Вам известно, готовил не Трифонов — это состоялось после его смерти. И зачем здесь эта фраза “о странности соединения нового и старого”? По принципу: каждое лыко в строку?

29. С. 309: Да не был Трифонов “официальным советским писателем”. Для этой “чести” было много других. Как читатель согласен даже с одной, вырванной Вами фразой из “Времени и места” об ответе каждого писателя за себя. Ведь произведения писателя N — это не “коллективное” постановление ЦК КПСС, где нет автора , а есть “орган”.

30. С. 310: Мне, в отличие от Вас, трудно судить о мыслях Трифонова, определяющих его отношение к тем или иным коллективным письмам. Могу предположить, что он разделял известную позицию А. И. Солженицына. Да, мне известны его попытки выступить в числе сотни писателей в защиту А. И. Солженицына в 1967 году при Брежневе (!). А также в письме последнему по поводу травли А. Т. Твардовского.

Вы упустили еще один факт, который укладывается в “логику” Ваших рассуждений о “везунчике” Трифонове: 16 мая 1967 года он подписывает письмо “по Солженицыну”, а 25 сентября того же года в “Правде” (органе ЦК КПСС) печатается его большая статья “Труден путь к Олимпу” о психологической подготовке советских спортсменов накануне Олимпийских игр в Гренобле и Мехико. Ну чем не факт “любви” властей к нему!

Далее. Он не “кооперировался с функционерами” и не “занимал официальные посты”, тем более с целью “печатать то, что у других не прошло бы”, — это очередная ложь.

31. С. 310—311: Вам, знающему личную жизнь Трифонова, должно быть известно, что они (с Твардовским) купили дачи почти одновременно. А по Дружникову получается опять кстати: то Сталин умер и спас Трифонова от позора, то случай подвернулся “вернуться” в “Новый мир” через опохмелку Твардовского — вот Трифонов быстренько и купил дачку Слободского. Но Твардовский решил “не поддаваться” пьяному соблазну “пустить” Трифонова в свой журнал и ...заколотил со своей стороны калитку. Но проказник-сосед миновал все-таки новомировских “литературных шестерок” (это, например, об Асе Берзер-то) и через забор всучил-таки рукопись “Обмена” Твардовскому. А тот, с похмелья, дал команду печатать, правда, после “доработки” редактора (редакторов)...

Даже неловко дискутировать с Вами и на эту тему.

32. С. 311: Для меня Трифонов — это не “хорошая литература в ее умеренной форме”. В моем понимании, читателя 70-х годов (я родился в 1946 году), — это высокая литература, дающая возможность понимать многое, что происходит в моей стране, вернее — не что, а почему это происходит в моей стране. Надеюсь, что перечисленные Вами далее писатели не обидятся на меня (в т. ч. и покойные) за то, что, прочитав все ими опубликованное, я говорю, что мне ближе Юрий Трифонов. Но это мой выбор, и я не хулю других...

33. С. 311—312: Ни Вам, ни кому-либо невозможно “разложить по полочкам нашу совесть и бессовестность”. Второй век чернь стремится заглянуть в “замочную скважину” к Пушкину, Лермонтову. Меньший срок, но не меньшее желание “заглянуть” к Достоевскому, Чехову, Толстому (Льву). А проблемы-то какие: честный или не очень, смелый или трусливый, как он с женщинами-то, а заступался-то он за “народ” или нет... Несть числа этим “скважинным” интересам к писателям. А их произведения? Да так, мелкота одна. Скучно...

34. С. 312: “В мрачные годы он издал, не считая миллионнотиражных “роман-газет”, более пятнадцати книг. Двадцать раз его вещи печатали в толстых журналах... он смотрелся как вполне советский преуспевающий писатель, если хотите, литературная номенклатура”.

Предполагаю, что под “мрачными годами” подразумевается период правления Сталина, Хрущева и Брежнева (до марта 1981 года, когда Трифонов скончался). В “Роман-газете” был напечатан один раз один роман “Утоление жажды”. Не было “многомиллионнотиражных” изданий “роман-газет”, ну не повезло номенклатурному Трифонову так “отовариться”, ибо тираж этого единственного “романного” произведения — 700 тысяч экземпляров, даже до одного миллиона “недотянул”.

А книг было не 15, а 31 издание (в т. ч. 5 переизданий “Студентов” и 4 переиздания “Утоления жажды”). И публикаций “в толстых журналах” (думаю, что речь идет о романах и повестях) было 11, а не 20: “Студенты”, “Утоление жажды”, “Отблеск костра”, “Обмен”, “Бесконечные игры”, “Предварительные итоги”, “Долгое прощание”, “Нетерпение”, “Другая жизнь”, “Дом на набережной”, “Старик”. Остальные публикации в журналах и газетах — рассказы, статьи, заметки, рецензии.

Нет ни одного факта в жизни Трифонова, подтверждающего его принадлежность к элите, к номенклатуре. Интересно, Вы когда вышли совсем из этой части общества, которую Солженицын назвал “образованцами”? Не менее интересно: а когда будет и какое общество будет без “образованцев”? Как тут быть с диалектикой развития общества, которую не отрицали ни Кант, ни Гегель, ни другие уважаемые философы?

35. С. 312: “Круг его узок... За узость тематики приходилось платить повторами”.

Ваши выводы можно было бы подкрепить заголовками статей Ю. Андреева (“В замкнутом мирке”. “ЛГ”, 3 марта 1971 года), Л. Аннинского (“Неокончательные итоги”. “Дон”, 1972, № 5), Г. Бровмана (“Измерения малого мира”. “ЛГ”, 8 марта 1972 года), А. Горловского (“Герой или “обломок целого?”. “ЛР”, 19 марта 1971 года), М. Гуса (“Жизнь и существование”. “Знамя”, 1972, № 8), Н. Кладо (“Прокрустово ложе быта”. “ЛГ”, 12 мая 1976 года), Н. Кузина (“На обочине жизни”. “Урал”, 1976, № 3), Л. Финк (“Зыбкость характера или зыбкость замысла”. “ЛГ”, 29 октября 1975 года)... Да, чуть не забыл В. Кожинова, поймавшего Трифонова на “повторах” (см.: “Проблема автора и путь писателя: На материале двух повестей Юрия Трифонова [“Студенты”, “Дом на набережной”]”, “Контекст-1977”, М., 1978, с. 23—47). Неплохая компания, подтверждающая выводы совестливого диссидента Дружникова. Очевидно, что цитируемые выше Ваши выводы об “узости” и “повторности” Трифонова — это их выводы, они Вас опередили. Если налицо такое единение, то за что же Вас запрещали в СССР?

36. С. 312—313: “В “Старике” все положительные герои русские, а все негодяи — творившие беззаконие и расстрелы — инородцы. Примитивный национализм подбадривался властями. Знакомая концепция, которая кажется немыслимой для употребления порядочным писателем, и тем не менее она здесь налицо. Неужели Трифонов так считал? Нет, он платил за публикацию, Чтобы выжить...”

Несмотря на то, что Вы спрятались за ссылку на И. Ефимова (публикация 93-го года), предыдущие и последующие рассуждения говорят за то, что и приведенные выше рассуждения — Ваши. О них и поговорим. Ну не дает Вам покоя придуманная (нет, не Вами) “теория еврейства” у Трифонова. Когда я прочитал “Старика”, то был потрясен этим романом. И в мыслях у меня не было делить персонажи на русских и инородцев. После Вашей статьи я в который раз перечитал его и ...не нашел ни малейшего подтверждения Ваших выводов. Не нашел ни одного персонажа — инородца-палача, творившего беззаконие и расстрелы. Поэтому в очередной раз убеждаюсь, что Ваши измышления — не “полуложь”, а именно ложь со всеми оттенками мыслимой грязи.

37. С. 313—314: “...писателя поддерживали своей властью именно те бездарности, которые активно топили таланты в литературе”.

И дальше — о С. А. Баруздине, в то время главном редакторе “Дружбы народов”. Уверен, что к нему никак не подходит дружниковская характеристика “топителя талантов в литературе”. Дружба с Трифоновым у него еще с довоенных лет. А собрание сочинений Трифонова вышло после его смерти, и он не имел возможности определять состав редсовета, хотя, думаю, он не возражал бы против Баруздина. Теперь о предисловии Ф. Кузнецова к книге Трифонова “Рассказы и повести” (1971). Вам бы уж тогда надо было прочитать этот текст еще раз, чтобы написать о нем правду. Я без интереса отношусь к творчеству данного критика, но вырванные Вами слова из предисловия справедливо относятся к “Отблеску костра”, а не к содержанию книги. Так что очередной намек на то, что Трифонов “продал душу” номенклатурщику и топителю талантов в литературе Ф. Кузнецову, опять несостоятелен.

38. С. 314: “Он оказался подходящим внутренним интеллигентом и внешним коллаборационистом. У него даже лицо становилось похожим на их лица...”

Думаю, что критик Л. Аннинский аплодирует, прочитав эти строчки. У слова “коллаборационист” есть свое устоявшееся, надеюсь, известное Вам, понимание. Вы, как и названный критик творчества Трифонова, с легкостью играете звучными словами, не задумываясь об их значении: “внутренний интеллигент”, “внешний коллаборационист”... Не напоминает ли это “весомые” рассуждения Наума Орлика из “Старика”? И неужели Трифонову надо было делать пластическую операцию лица, чтобы изменить внешность, “преследующую” человека с рождения? А если после операции на политическом горизонте появится какая-либо другая номенклатурная физиономия, на которую ты оказался похож, — делать новую операцию, чтобы дружниковы не упрекнули в “похожести”? С абсурдными выводами сложно дискутировать.

39. С. 314: “И при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе он сполна получал то, что многих обходило стороной”.

Если считать (вслед за Дружниковым), что Трифонов “номенклатурный писатель”, то цитируемый вывод правильный: он напечатал все, что написал (за исключением “Исчезновения”, но это особый разговор). Но удалось это сделать благодаря его таланту, его особому трифоновскому языку, который мне понятен, который делает меня — читателя — умнее. Например, в “Доме на набережной” (за этот роман Трифонов упрекается на с. 310) мне было достаточно написанного, чтобы понять все, что происходило и почему это происходило. А если кому-то кажется, что надо бы дописать это или то, — пусть возьмет перо и сам напишет свое произведение.

“Сполна” в нашей стране получали другие, реально принадлежавшие к писательской элите, которую они и “образовывали”.

Мы все конформисты (и Вы тоже, хотя бы в советский период жизни) в большей или меньшей степени. Мне бы почитать при жизни опубликованные суждения какого-либо советского писателя об осуждении самого себя за те или иные серьезные поступки! Неосуждение самого себя не означает, что писатель считает себя правым.

40. С. 314—324: “Встреча в Америке”.

Я не могу комментировать рассказ о его трехмесячной поездке в США (1977 год) и выступлениях. Вы ведь это делаете с чужих слов .

Но об одном скажу. То, как, с Ваших слов, оценивали уровень Трифонова американские слависты, — это факт их заносчивого “профессионализма”. Ведь в Европе (Германии, Англии, Франции, Италии, других странах), США и Японии ко времени приезда Трифонова в Америку за период до 77-го года уже вышло 165 его книг и многие публикации произведений в неавторских сборниках и литературных журналах, напечатано 543 статьи о его творчестве. Среди авторов: Н. Bцll, R. Baumgart, A. Kaempfe, E. Proffer, W. Ludke, Cl. Prevost, P. Oshos, H. Ssachno, N. Shneidman, A. Vahl, E. Wolffheim, R. Hartmann, W. Kasack и другие.

И американские слависты этого не знают? И считают Трифонова одной породы с Кочетовым или Бондаревым? У меня нет комментариев, но не в адрес зарубежных исследователей, не виноватых в суждениях Дружникова.

41. С. 324: “И тут мы добираемся до сути...”

И дальше о его так называемом “Интервью о контактах” в “Иностранной литературе” (1978, № 6), где Трифонову приписываются, например, рассуждения о Брежневе, о коммунистах США, о “гнилом Западе”, о диссидентах и т. п. Когда я прочитал это интервью, то не поверил напечатанному — так это было не похоже на Трифонова: ни по мыслям, ни по языку, ни по аргументам, ни по... (аргументов много). Как вспоминает его сестра (Т. В. Трифонова рассказала мне об этом в 1995 году), он был взбешен этим текстом, выяснял отношения с работником журнала Е. Стояновской (а Вы знаете, чья она жена), написавшей эту беседу, с главным редактором. Этот текст он не читал ни в рукописи, ни в верстке и не визировал. Он его в глаза не видел. Ему было стыдно за то, что ему приписали много лжи. А Вы знаете примеры опровержений в наших журналах? Я нет. И тем более опровержения известного писателя: что он не говорил о Брежневе, о диссидентах, о “гнилом Западе”, не говорил таких слов о великой Америке, ее университетах, преподавателях, студентах и т. п.! И он что, должен был ходить среди цэдээловской толпы и говорить, что вот, мол, его подставили... (как Дружников после беседы в КГБ)?

42. С. 326—327 : “В этой же недосказанности, между прочим, и заключается причина того, что Трифонов, важный для нас, так и остался неинтересным, непонятным американскому, да и вообще западному читателю. Он давно не переиздается...”

Не мне судить об интересе и понятности Трифонова западному читателю (кстати, а по какому критерию или каким критериям можно это определить?). Да меня это и не волнует. Меня — читателя — волнует мое восприятие произведений писателя и не волнует восприятие тех или иных критиков. То, что меня возмутило восприятие Дружникова, — об этом и мое письмо, ибо причины моего возмущения — не критический взгляд на творчество Трифонова, а иные.

Два слова о непереизданиях Трифонова за границей и о непопулярности его творчества. Если взять период после его поездки в США (1978—1998 годы), то, по моей библиографической информации, за границей было издано 85 книг Трифонова; о его творчестве вышло 14 книг, опубликовано около 300 статей, защищено 16 диссертаций и около 60 дипломных работ студентов в университетах.

Надеюсь что этот процесс будет продолжаться независимо и от статьи Дружникова, который в заключение пишет: “Талантливый, большой писатель, Трифонов пытался освободиться от обязательной советской мифологии, а расплата была — компромиссами”.

Расплатой была жизнь великого писателя Юрия Валентиновича Трифонова, творчество которого для меня — читателя — постоянно востребовано.

А. ШИТОВ

г. Челябинск