Новелла МАТВЕЕВА

ОТКРОВЕНИЯ КОРИННЫ,

или

СОНЕТЫ О “КНИЖНОСТИ”

Вряд ли нам требуется быть “книжными” и залитературенными, чтобы знать, к примеру, о том, что Коринной звалась эллинская знаменитая поэтесса, современница Сапфо, и что другая (позднейшая) Коринна является главной героиней книги мадам де Сталь “Коринна, или Италия” — романа, которым зачитывались барышни пушкинской эпохи, и Татьяна Ларина — в их числе.

И однажды (в 70-е годы) мне подумалось: вызови я из небытия какую-нибудь еще третью Коринну — она-то уж неизбежно должна будет стать... не столько новым персонажем, сколько уже нарицательным именем всякой писательницы вообще. Во всяком случае, для меня это будет так. Правда, лишь при том условии, если она (моя Третья Коринна) унаследует от предшественниц всю честность и долготерпение женского творчества.

Вот, собственно, откуда имя Коринны и в названии цикла сонетов о так называемой “книжности”. Ведь с некоторых пор почти все занимающие меня проблемы творчества я начала перекладывать на плечи Коринны...

Два слова о предлагаемом цикле. Сонеты “Книжность”, “Проволочный скворец” и “Когда моим простым хореям...” были опубликованы в моей книге стихов “Хвала работе” (М., 1987); “Сонет в защиту поэтов аполлонической школы” был напечатан в журнале “Смена” (1998, № 3). Все же остальные сочинились летом 1997 года и на читательский суд выносятся впервые.

И кстати, чтобы не забыть: Коринна моих сонетов — это все-таки не совсем я. Однако почти что под каждым словом ее я готова подписаться безоговорочно.

Н. Матвеева

20—21 июня 1998 года

 

ОСТАЕТСЯ ДОБАВИТЬ

	1. * * *

Когда моим простым хореям
Ученость книжну ставят в счет,
В мою защиту (шиш злодеям!)
Мое невежество встает.

Да как же может зваться тот
И книжником, и фарисеем,
И просто даже книгочеем,
Чья норма — строчка через год?

Мой выбор чтенья слишком сдержан:
Не до закниживанья тут!
Нелюбопытство — вот мой стержень.
А книжность, качество зануд,

Ищите не в литературе,
А ближе: в собственной натуре.

		2. “КНИЖНОСТЬ”

“Веселый Бомарше”, “Торквато величавый”,
“Суровый Дант”, Гомер, Глюк, Моцарт, Апулей,
Вержье, Парни, Грекур, Шенье, Назон, Орфей,
“Фернейский злой крикун” Вольтер... Эрот кудрявый,

Мом, Феб, Анакреонт, Эол... Страна теней
Элизиум... Плутон, Парнас, Пифон кровавый.
... Сталь, Дидерот, Руссо... В красе и силе всей
Весь восемнадцатый с его задорной славой...
Фонвизин. Дон Гуан. Баян. Лорд Байрон. Во —
Литературщина! Во — светопреставленье!
Сам Пушкин (дожила ведь, братцы, до чего?)
К другим писателям пошел на иждивенье!

Грех, батюшка, от книг. “А чтобы зло пресечь”,
Так надо бы “собрать все книги, да и сжечь”!

		3. ПРОВОЛОЧНЫЙ СКВОРЕЦ

За нелакейство чувств — “литературным”
Прослыв, преодолеешь ли когда
Наветы, стих мой? К тогам и котурнам
Отброшен ты на долгие года.

И кем! Как раз картонным (вот беда!),
Каркасным, как бы вовсе бесфактурным
Скворцом! Аранжировщиком ажурным,
Составленным из хитрости и льда;

Слепым копировальщиком: арбитром,
Чья рыбья кровь искусственности литром
Разведена; кто видит не предмет,

А тень его, сто тридцать третью сразу;
Кто перехватчив на чужую фразу,
Но в ком самостоятельности нет.


		* * *

Есть верных у меня друзей запас,
Которые не встанут и со стула,
Пока не подсчитают — сколько раз
Я имя “книжное” упомянула.

Для них ведь “книжны” все, в ком не угас
Гражданский дух; все, кто не брал отгула
От добрых дел; в ком совесть не уснула;
Кто спорщиков будить умеет в нас.

Хотелось бы узнать; какого вига*
Такую вы питаете суровость
И к людям, что ушли из жизни? Эх!

Не знала, что сеньор Сервантес — книга!
Считала человеком! Вот так новость...
А для меня он жив. Живее всех!

9 сентября 97 г.


		* * *

Мой собеседничек, заносчивый зоил,
Мог вывести меня вчера из равновесья.
Но мистер Пиквик мне свой честный лик явил,
И дух мой воспарил из прорвы в поднебесье.

Тут — местный вундеркинд, находчивый дебил,
Рогатку натянул; удар! — и снова здесь я...
То горечь будней пью, то приключений смесь я...
ЖЭК оскорбил меня. Но Джингль — развеселил!

Всегда вредила мне обыденная шваль!
И вновь неслись ко мне на помощь пиквикисты...
Вам стало невтерпеж от этой реконкисты?
Что есть защита у меня — вам стало жаль?

И вот, предав меня, убежище от швали
Последнее мое — вы “книжностью” назвали!

19 сентября 97 г.


		ЗАВЕДОМО

Когда, как Жучку, свистнет нас “к ноге” —
Не то “элита”, а не то “малина”,
Не то — разговорившаяся глина,
Не то... — иная вещь на букву “г”, —

Мы властны не оглядываться даже.
Но если друг нам дарит взор кривой —
Давайте станем наших дел на страже
И приглядимся к “дружбе” таковой.

Мои полудрузья! — какие счеты?
Не сердце ль подсказало вам само
Заведомо на все мои работы
С улыбкой класть негодности клеймо?
Чтобы рванулись жить — да не успели,
Как в Угличе — царевич в колыбели.

21 сентября 97 г.


		СОНЕТ,
в котором Коринна отклоняет обвинения в книжности

Сначала “книжными” считалися цитаты,
Чужой премудрости дремучие леса,
Реминисценции... (Противно, что должна ты,
“Оправдываясь”, гнуть такие словеса,

В замысловатости которых виноваты
Другие, но не ты!) Затем (о небеса!)
Твоими судьями под “книжность” были взяты
Уже и вензели на кружках... И роса,

Упавшая на след того, кто “Жиля Блаза”
Намедни пролистал... А там, глядишь, зараза
(Да нет, не книжности, но обвинений в ней!)

На всю Историю Земли (да так злорадно!)
Вдруг перекинулась!.. Чтоб до скончанья дней
Нам стало мыслить, жить и помнить неповадно.

6 сентября 97 г.


		КРАСНАЯ КНИЖНОСТЬ

Считая заповедную дубраву
Уж слишком романтической и книжной,
Срубили ее выскочки! (По праву
Своей реалистичности престижной.)

В честь “жизненности” — мир лежит, как выжжен!
В честь “современности” — утратил славу
Былую! “Реалистам” на забаву —
Как раз к недостоверности приближен!

За кем черед? Какую вещь назавтра
Назначат “книжной”? (Чтоб уже и с нею
Управиться?)... Но в мыслях, но в глазах-то

Ей сносу нет! Скорей же вещь-идею
Вноси в реестр! У боссов разрушенья
Не взяв на эту “дерзость” разрешенья.

8 сентября 97 г.


		ГОВОРИТ КОРИННА

Зоилы исхитряются, похоже,
Меня — еще при жизни — отменить.
Допустим, “отменили”. Но кого же
Тогда в “литературщине” винить?

Выходит, так — чем стих мой неизвестней,
Тем пуще от него в народе зло?
Мол: “нет ее самой”, но “книжность есть в ней”?
Да как же это сделаться могло?!

Так, рот перчаткой мне заткнув галантно,
Мои же мысли тибрят без конца...
Да как же это так? Лишить певца
Прав на первичность (лучших прав таланта),

Не презирая, впрочем, ничего
Из жалкого имущества его?!

Август и сентябрь 97 г.


		СОНЕТ
В защиту поэтов аполлонической школы

Любой, кто пишет на бумаге,
А не на каше с молоком,
Не на песке и не на флаге, —
С идеей “книжности” знаком.

Любой, кто пишет стих пером,
А не обломком ржавой шпаги
И не струей вина из фляги, —
С грехами “книжности” знаком.

И кто стремится в книжный том
Свои оправить сочиненья,
И кто о книге сложит мненье, —
Глядишь, закнижен целиком...

Так не судите ж ни о ком
Словами зла и обвиненья.

		СЮЖЕТЫ

Сюжеты в будничности бурной
Берут — одни лишь репортеры.
А в будущем — их ищут дурни,
Витающие без опоры.

Кто ж поумней — тот и в грядущем,
(Где населенные планеты)
Берет из прошлого сюжеты,
Знакомые мимоидущим

И претерпевшим поколеньям
По сердца жгучим сожаленьям,
По треволненьям пережитым...

И вот уж их — зоил — дотошно
Шпыняет “книжностью”! — за то, что
Боль прошлого принадлежит им.

8 сентября 97 г.

		* * *

Быть может, в неизведанную бытность
На фоне первозданности сплошной
Была бы я и “книжной”, и смешной.
Но...  где же та сплошная самобытность?

Тот пламень? Те Шекспиры? (Был один  —
И от того хотят освободиться!
А чтоб другой такой не смог родиться —
Заговорили Землю от родин.)

И “книжная” их не прельщает тема,
И с первозданностью у них — проблема!
На вашем месте, милые друзья,

В себе открыв безжнивье таковое,
Судить бы не решалась никого я, —
Людей не задирала бы зазря!

1997 и 1 июня 1998 г.