П а р о д и и

Э п и г р а м м ы

Ф е л ь е т о н ы

Юлий Ким

Прыжки Пегаса

Письмо В СП РСФСР

По случаю 6-го пленума Секретариата Союза писателей,
где обсуждалась проблема, кого считать русским,
а кого русскоязычным писателем

Позвольте, братцы, обратиться робко:
Пришла пора почистить наш народ,
А я простой советский полукровка
И попадаю в жуткий переплет:

Отчасти я вполне чистопородный,
Всесвятский, из калужских христиан.
Но по отцу — чучмек я инородный
И должен убираться в свой Пхеньян!

Куда же мне, по вашему закону?
Мой край теперь отчасти только мой:
Пойтить на Волгу, побродить по Пскову
Имею право лишь одной ногой!

Во мне кошмар национальной розни!
С утра я слышу брань своих кровей:
Одна кричит, что я кацап безмозгий,
Другая почему-то, что еврей...

Спаси меня, Личутин и Распутин!
Куда ни кину — всюду мне афронт.
Я думал, что я чистый в пятом пункте,
И вот, как Пушкин, порчу генофонд.

А мой язык? Такой родной, привычный,
Его питал полвека этот край —
Так русский он? Или русскоязычный?
Моя, Куняев, твой не понимай!

Живой душе не дайте разорваться.
Прошу Правленье Эресефесер:
Таким, как я, устройте резервацию,
Там, где-нибудь... В Одессе, например.

Там будет нас немало, многокровных:
Фазиль... Булат... Отец Флоренский сам!
Нам будут петь Высоцкий и Миронов!
Вертинский также будет петь не вам.

Каспаров Гарик — тоже двуединый:
Разложим доску, врубим циферблат,
И я своей корейской половиной
Его армянской врежу русский мат!

А вас прошу, ревнители России:
Ой, приглядитесь к лидерам своим!
Ваш Михалков дружил со Львом Абрамычем
Кассилем,
А Бондарев по бабке — караим!
1989

Волшебная сила искусства

История, приключившаяся с комедиографом Капнистом
в царствование Павла Первого и пересказанная мне
Натаном Эйдельманом

Капнист пиэсу накропал громадного размеру.
И вот он спит, в то время как царь-батюшка не спит:
Он ночь-полночь пришел в театр и требует премьеру.
Не знаем, кто его толкнул, история молчит.

Партер и ложи — пусто все: ни блеску, ни кипенья.
Актеры молятся тайком, вслух роли говоря:
Там, где-то в смутной глубине, маячит жуткой тенью
Курносый царь, и с ним еще — кажись, фельдъегеря.

Вот отмахали первый акт: все тихо, как в могиле.
Но тянет, тянет холодком ОТТУДА (тьфу-тьфу-тьфу!).
“Играть второй”, — пришел приказ, и с Богом приступили,
В то время как фельдъегерь: “Есть!” — и кинулся во тьму.

Василь Васильевич Капнист метался на перине:
Опять все тот же страшный сон, какой уж был в четверг!
Да, он восходит на Олимп, но, подошед к вершине,
Василь Кириллыч цоп его за ногу — и низверг!

За ногу тряс его меж тем фельдъегерь с предписаньем:
“Изъять немедля! И в чем есть отправить за Урал!
И впредь и думать не посметь предерзостным мараньем
Бумагу нашу изводить, дабы хулы не клал!”

И не успел двух раз моргнуть наш, прямо скажем, Вася,
Как был в овчину облачен и в сани водворен.
Трясли ухабы, тряс мороз, а сам-то он как трясся! —
В то время как уж третий акт давали пред царем.

Бледнел курносый иль мрачнел — впотьмах не видно было.
Фельдъегерь: “Есть!” — и на коня, и у Торжка нагнал:
“Дабы сугубо наказать презренного зоила,
В железо руки заковать, дабы хулы не клал!”

“Но я не клал!!! — вскричал Капнист, точа скупые слезы. —
Я ж только выставил порок, по правилам искусств!
Но я ж его и обличил — за что ж меня в железы?!
А в пятом акте истоптал — за что ж меня в Иркутск?”

Меж тем кузнец его ковал с похмелья непроворно.
А тут еще один гонец летит во весь опор...
Василь Васильевич Капнист взглянул, вздохнул покорно,
И рухнул русский Ювенал у золоченых шпор...

Текли часы...
Очнулся он, задумчивый и вялый.
Маленько веки разлепил и посмотрел в просвет:
“Что, братец, там за городок? Уже Иркутск, пожалуй?”
“Пожалуй, барин, Петербург”, — последовал ответ.

“Как Петербург?!” — шепнул Капнист, лишаясь дара
смысла. “Вас, барин, велено вернуть до вашего двора.
А от морозу и вобче — медвежий полог прислан,
И велено просить и впредь не покладать пера!”

Да! Испарился царский гнев уже в четвертом акте,
Где змей порока пойман был и не сумел уползть.
“Сие мерзавцу поделом!” — царь молвил и в антракте
Послал гонца вернуть творца, обернутого в полсть.

Все ближе, ближе Петербург, и вот уже застава,
И в пятом акте царь вскричал: “Василий! Молодец!”
И на заставе ждет уже дворцовая подстава,
И только прах из-под копыт, и махом — во дворец!

Василь Василич на паркет в чем был из полсти выпал.
И тут ему — и водки штоф, и пряник — закусить.
“У-у, негодяй, — промолвил царь и — золотом осыпал. —
Пошто заставил ты меня столь много пережить!”

Во как было в прежни годы,
Когда не было свободы.