А. Смирнов
Ячменное “Я”
Семь “Я” ячменного зерна
Прекрасно — читать и перечитывать отечественных классиков, с годами обнаруживать в знакомом тебе тексте новые смыслы, ускользавшие ранее красуты. Позиция же иноязычного читателя определяется тем, что вместо подлинника он располагает нередко несколькими переводами, то есть выбором вариаций текста, отстоящих друг от друга на много лет, иногда на столетия. Подлинник как бы регулярно обновляется, заново одушевляется, наполняется иной поэтикой, и с точки зрения читательского интереса еще неизвестно, что любопытней: иметь перед глазами один оригинал или несколько достойных его перевоплощений, понимая, что и в будущем новые интерпретации никому не заказаны.
В связи с этим было бы небесполезно проследить подробную историю русских переводов баллады Роберта Бернса “Джон Ячменное Зерно” — жемчужины мировой поэзии. На протяжении двухсот лет существования оригинала он по-разному переводился на русский язык, отражая множественность подходов к искусству художественного перевода. Это дает нам необходимый простор для изыскательского маневра.
Будем последовательно извлекать разные “я” из одного и того же Ячменного Зерна: из подлинника, из подстрочника, четырех общепризнанных переводческих версий, а свою версию перевода дадим в Приложении. Обсудим разные смысловые оттенки, художественные детали и метафорические соответствия: семь “я” Ячменного Зерна — семейство разных текстов. В качестве источника воспользуемся изданием: Роберт Б е р н с, Стихотворения, М., “Радуга”, 1982.
Первое “я”. Подлинник
Песни и баллады о Джоне Ячменном Зерне известны в английской и шотландской народной поэзии с древних времен. Один из письменных вариантов датируется еще 1568 годом.
Роберт Бернс записал свою балладу в июне 1785 года, но сочинил ее раньше. В автографе поэта есть пояснение: “Я слышал как-то старинную песню с таким названием, очень мне понравившуюся, запомнил два-три стиха (1-й, 2-й и 3-й) и обрывки еще нескольких, которые я включил сюда”1.
Впервые баллада вышла в свет в 1787 году.
Напомним, что по-английски она начинается так:
Pobert Burns
John BARLEYCORN
A ballad
I
There was three kings into the east,
Three kings both great and high,
And they hae sworn a solemn oath
John Barleycorn should die.
Отсюда следует форма оригинала: нечетные строки (1, 3-я) написаны четырехстопным ямбом, четные (2, 4-я) — трехстопным. Порядок рифм: abcb.
Второе “я”. Подстрочный перевод
Название “John Barleycorn” трудностей не вызывает. Традиционно запишем его как “Джон Ячменное Зерно”.
Подзаголовок-жанр “A Ballad” — “Баллада”. Для удобства будем строфам давать названия.
Три короля
I
Жили на востоке три короля,
Три короля великих и высоких,
И они поклялись торжественной клятвой,
Что Джон Ячменное Зерно должен умереть.
Что за короли и на каком именно “востоке” они жили, не уточняется. Чем прогневал их Джон, тоже неизвестно. Примем это как мифологическую данность. Джон прогневал восточных королей. Короли приговорили Джона к смерти. Вот что главное. Значит, не очень важно, что короли “великие и высокие”, а важно, что они жестокие. Недаром с востока. Может быть, восток тут просто символ насилия и коварства.
Таков у Бернса зловещий метафорический смысл самого мирного занятия — приготовления к севу ячменя. Зерно олицетворено. И человек и ячмень ложатся в землю. Поэтому сев уподоблен погребению.
Плуг и клятва
II
Они взяли плуг и вскопали им землю.
Засыпали комьями голову Джона
И поклялись торжественной клятвой,
Что Джон Ячменное Зерно должен умереть.
Погребение (сев) произошло. Джон (зерно) засыпан землей. Он — дух поля и тока, крестьянский дух. Баллада простонародна, значит, в ней уместны простонародные речения. Мотив клятвы во II строфе повторяется слово в слово.
Воскрешение
III
Но пришла добрая веселая Весна,
И начала убывать вода;
Джон Ячменное Зерно снова воспрял,
И это было им очень удивительно.
Настолько удивительно, что у них от недоумения опустились руки и они на некоторое время оставили Джона в покое.
По народному поверью, духи, живущие в зернах, зимой покидают их. Они зимуют в хлебных амбарах, а весной возвращаются на поля, чтобы вдохнуть жизнь в созревающие колосья. Значит, короли похоронили плоть Джона, а не его душу. Весной она вселилась в плоть и возродила ее.
Джон вооружается
IV
Пришли знойные солнечные дни,
И он рос крепким и сильным,
Голова его вооружалась остроконечными копьями,
И не было никого, кто посмел бы его обидеть.
В этой строфе есть одна трудность для читателя, не наделенного даром метафорического воображения. Третью строку надо воспринимать не буквально, а образно. “Остроконечные копья” — это колкие ячменные ости. Значит, началось колошение. Джон стал воином.
Поникшая голова
V
А когда мягко ступила трезвая осень,
Он поднялся изнуренный и бледный;
Его изогнутые сочленения и поникшая голова
Показывали, что он начал слабеть.
Гнев королей
VI
К Джону подкралась старость, и короли решили воспользоваться случаем. Они пришли в себя: то есть опять разгневались.
Румянец его увядал все больше и больше;
Он старел;
И тогда его недруги снова
Впали в ярость.
Джон подкошен
VII
Они взяли оружие длинное и острое
И полоснули Джона по колену;
Затем они быстро положили его на повозку
Подобно злодею, совершившему подлог.
Что за оружие взяли короли? “Длинное” — значит, не серп. Может быть, королевское оружие — меч или сабля? Вряд ли. Вспомним, что перед нами крестьянские короли, а вся начальная часть баллады — олицетворение роста ячменных колосьев. Они выросли. Теперь их надо скосить. Поэтому, вероятней всего, короли взяли в руки деревенские косы.
Новые мытарства
VIII
Для Джона настают новые мытарства. Его начинают обрабатывать.
Они опрокинули его на спину
И колотили дубиной:
Они подвесили его на ветру
И крутили и крутили.
От зерна надо отшелушить защитные чешуйки: его обмолачивают и провеивают. Но ведь зерно — это Джон. Его скосили, свезли на ток...
Мучения водой
IX
Они наполнили темную яму
Водою до краев,
Они погрузили в нее Джона Ячменное Зерно:
Тони или выплывай.
Издевательства продолжаются. Избив Джона до полусмерти и почти утопив его, короли великодушно предлагают ему попробовать выплыть...
Джона снова треплют
X
Они швырнули его на землю,
Чтобы причинить ему дальнейшие страдания;
И до тех пор, пока он проявлял признаки жизни,
Они бросали его взад и вперед.
Иначе говоря, Джона снова треплют и провеивают.
До сих пор выдерживалось полное соответствие между теми испытаниями, которым короли подвергали Джона, и этапами выращивания и обработки ячменя. Но в X строфе соответствие нарушается. Ячмень положено оставить наконец в покое, чтобы он пророс, а вместо этого короли продолжают трепать и провеивать Джона по второму кругу.
Испытания огнем и камнем
XI
По Бернсу, короли не оставляют Джона в покое ни на минуту. Начинаются новые терзания.
Они высушили над обжигающим огнем
Его костный мозг,
А мельник обошелся с ним хуже всех.
Он раздавил его между двух камней.
Из вымоченного и пророщенного на току ячменя делают солод. Солод сушат, дробят.
Ячменная кровь
XII
Свой любимый напиток автор уподобил крови Ячменного Зерна, завершая сквозную цепочку сравнений: зерно — плоть Джона; ости колоса — копья на его шлеме; листовые узлы на стебле — позвонки; желтизна (или бледность) колосьев — признак старости; ячменная мука — прах плоти, растертой жерновами; пиво — кровь, выжатая из сердца Джона.
И они взяли кровь его сердца
И пили ее по кругу;
И чем больше и больше они пили,
Тем большая радость охватывала их.
Эта строфа — пограничная между хождением Джона по мукам и тем праздником, которым хождение разрешилось.
Прибавляющий отваги
XIII
Метафорически короли — кровопийцы, и чем больше крестьянской крови они пьют, тем больше хмелеют. Логика требует от королей не радости, а злорадства, ведь у них все получилось. Они мучили Джона как хотели, они измывались над ним в свое удовольствие, а теперь наслаждаются его кровью. Зло торжествует. Ни о каком возмездии нет и речи. По правилам рассудительности баллада должна была бы кончиться на кошмарной ноте: они его выпили! Но тогда история Джона осталась бы всего-навсего умело обработанной “технологической” метафорой, по сути, вгоняющей в тоску — и только. Красота баллады в том, что логика ее нелинейна. Короли не злорадствуют, а именно по-доброму радуются, и вместе с ними автор приглашает порадоваться всех. В чем здесь дело?
Джон Ячменное Зерно был смелым героем
Благородного предприятия.
Если вы сделаете все так, как сказано, вы отведаете
его кровь.
Это придаст вам храбрости.
На первый взгляд слова о “благородном предприятии” выглядят совершенно нелепо. О каком благородстве идет речь? О чьем? О королевском? После всего, что они сотворили?.. Или можно облагораживать косою, дубиной и омутом?.. Нет. Короли поступали подло. Втроем они напали на одного, когда он постарел и обессилел. Они не знали, чего они от него хотят, к чему приведет их насилие. Они просто измывались над ним.
Благородство “предприятию” придал Джон. Мало того что он терпеливо снес все издевательства. На каждое грубое воздействие он отвечал самым тонким превращением (биологи сказали бы — ферментативным). Сопротивление, которое оказал Джон королям, проявилось не в попытках мести, не в ответном насилии, а в собственных метаморфозах, изобретательности, несокрушимости творческого духа. Короли хотели его умертвить, а он в конце концов расположил их к себе, превратил их злорадство в доброе веселье, пусть хоть на время преобразил их и навсегда остался гордостью шотландцев. Это ли не пример подлинного первенства, чистой победы?
Вселяющий веселье
XIV
Это заставит человека забыть горе;
Это вызовет в нем прилив радости:
От этого запоет сердце вдовы,
Хотя слезы были на ее глазах.
Как бы короли ни мудрили над Джоном, он не погиб, а преобразился в радость для всех — для робкого и бедного, для несчастной вдовицы и самих королей — для всей Шотландии!
Здравица Джону
XV
<P>Так давайте выпьем за Джона Ячменное Зерно, Каждый человек — кружку в руку;
И пусть великое потомство Джона
Никогда не потерпит неудачу в старой
Шотландии!
Как бы ни терзали Джона короли, каждую весну он возрождается, потому что в нем — в маленьком божестве хлебных колосьев — хранится неистребимая частичка народного духа. Гнев королей завершается общим весельем, страдания венчаются кипучей ячменной струей. Но на следующий год все повторяется снова: ранней весной короли готовят Джону сырую могилу, а к Рождеству он восхищает всех благодатным итогом своих превращений. И в этом — неразрывный круг земного счастья и земной печали, их вечная череда и неразлучность.
Иные “я”. Четыре версии
Опуская возможные, но, к сожалению, неизвестные нам “апокрифы”, обратимся к четырем каноническим “евангелиям” русского Ячменного Зерна: “от Осипа” (Юлиана) Ивановича Сенковского, “от Михаила” Ларионовича Михайлова, “от Эдуарда” Георгиевича Багрицкого и “от Самуила” Яковлевича Маршака.
Как и раньше, будем продвигаться медленно, строфа за строфой, сопоставляя соответствующие фрагменты всех четырех версий (параллельный перевод).
Три короля. I
Работа Сенковского — это обрусевший, поэтизированный подстрочник. Шотландская баллада стала русской былиной. Шотландский крестьянин превратился в русского мужика. Дух, зимующий в хлебных амбарах Эйршира, переселился в заросший бородатой хвоей добрый древний Муром. Джон Ячменное Зерно переименован в Ивана Ерофеича Хлебное-зернышко. В согласии с изменившейся стилистикой короли стали царями, но не русскими, а “бусурманскими”, то есть иноверческими. Текст пересказа максимально приближен к народному восприятию:
Были три царя на Востоке,
Три царя сильных и великих;
Поклялись они, бусурманы,
Известь Ивана Ерофеича Хлебное-зернышко.
К 1856 году относится стихотворный перевод баллады, выполненный писателем Михаилом Ларионовичем Михайловым. За деятельность революционного публициста несчастный Михайлов был приговорен к каторге и умер в рудниках. Надо думать, что Джон служил переводчику примером непокорности. Короли, как и у Сенковского, названы царями, однако ни о каких “бусурманах” речи уже нет. Стилистика перевода куда более нейтральна. Русский колорит не то чтобы затушеван, но, во всяком случае, далек от былинности, сказительной напевности. Это русское стихотворение середины XIX века, написанное в близком соответствии с балладой Бернса при точном соблюдении таких моментов ее формы, как стихотворный размер и порядок рифмовки.
Когда-то сильных три царя
Царили заодно —
И порешили: сгинь ты, Джон
Ячменное Зерно!
Переводчик позволил себе усилить интонацию подлинника. Там она повествовательная (автор рассказывает), здесь — восклицательная (переводчик вводит прямую речь).
Сочетание трех односложных слов в третьей строке (“сгинь ты, Джон”) для русского уха, если прислушаться, звучит комично, точней “китаеязычно”: Сгинь Тыджон...
Но второй шаг сделан. За вычетом “Сгинь Тыджона” шотландский бард заговорил русскими стихами без распевной интонации славянских былин.
В 1923 году русская судьба баллады оказывается в руках Эдуарда Багрицкого — мощного оригинального поэта романтического склада, наделенного безупречным чувством слова, ритма, острой писательской интуицией.
Предполагают, что у Багрицкого не было английского текста баллады. Подлинником и одновременно подстрочником ему служил перевод Михайлова. Если это верно, то работа Багрицкого — перевод с перевода, то есть вторичный перевод, что, как правило, вызывает много вопросов и мало доверия. Но все умозрительные предчувствия пасуют перед реальностью таланта. “Ячменное “я”” Багрицкого стало украшением и гордостью русской лирики. Эту версию можно было бы снова смело перевести на английский и сопоставить с оригиналом. Без сомнения, они достойны друг друга.
Багрицкий вслед за Михайловым строго воспроизводит размер подлинника, однако удваивает число рифм в строке: вместо abcb он рифмует abab, что придает тексту большую жесткость, подобно пружине, у которой на той же длине удвоили число витков.
Три короля из трех сторон
Решили заодно:
— Ты должен сгинуть, юный Джон
Ячменное Зерно!
Перевод Багрицкого, как мы скоро удостоверимся, из числа тех, что надолго остаются вне конкуренции. Художественная убедительность его такова, что иные версии поначалу вообще кажутся невозможными, потом — необязательными, и лишь по прошествии многих лет какой-нибудь смельчак отваживается перевести это по-своему.
Таким храбрецом стал Самуил Маршак — классик детской литературы, мастер стихотворного перевода. Через двадцать лет после своего предшественника Маршак предложил читателям четвертое “Ячменное Зерно”. Наверное, не желая “отставать” от Багрицкого, новый интерпретатор сохранил удвоенное число рифм abab, хотя, конечно, располагал фонетически разреженным оригиналом: abcb.
Трех королей разгневал он,
И было решено,
Что навсегда погибнет Джон
Ячменное Зерно.
Первая строка — камертон любого стихотворения. Сравним шесть первых строк, из которых “прорастают” шесть зерен — семейство ячменных “я”.
Burns. There was three kings into the east
Подстрочник. Жили на востоке три короля
Сенковский. Были три царя на Востоке
Михайлов. Когда-то сильных три царя
Багрицкий. Три короля из трех сторон
Маршак. Трех королей разгневал он
Сенковский перевел дословно, заменив королей царями. Во всех остальных версиях никакого “востока” уже нет. Михайлов подчеркивает силу королей (царей), Багрицкий — откуда они пришли (но не с “востока”, а с “трех сторон”), Маршак говорит об их гневе.
Английские слова в среднем короче русских, поэтому английская строка информационно более емка. Только “безразмерность” былинного пересказа позволила Сенковскому сделать буквальный оттиск с оригинала. Но переводчику, соблюдающему размер подлинника, приходится выбирать: что оставить, а что опустить, если он переводит близко к тексту. Можно, однако, отойти от текста, то есть давать не словарную кальку, а смысловые эквиваленты. Искусство переводчика состоит, в частности, в правильном выборе дистанции. Словарная близость к тексту сковывает инициативу, связывает фантазию. Отдаление от текста грозит самочинностью, непрошеным гарцеванием на чужих торцах. Когда мы говорим о том, что перевод адекватен подлиннику или лучше его, это означает, что оптимальная дистанция найдена, а смысловые эквиваленты перевода не уступают поэтике оригинала или даже превосходят ее.
Плуг и клятва. II
Сенковский продолжает пересказ подстрочника, смягчая его ласковостью русских суффиксов, сострадательностью тона, видоизменяя былинностью стилизации. По существу это именно пересказ.
И вырыли они глубокую борозду, да и бросили его в нее,
И навалили земли на его головушку;
И клялись они, бусурманы,
Что извели Ивана Ерофеича Хлебное-зернышко.
Михайлов работает в размере оригинала. Ему приходится выбирать. Весь подстрочник в заданный размер не умещается. Михайлов жертвует “головушкой” и снижает статус “торжественной клятвы” до обыкновенного “решения”.
Могилу вырыли сохой,
И был засыпан он
Сырой землею, и цари
Решили: сгинул Джон!
У Багрицкого короли не клянутся, а приказывают Джону погибнуть. По сравнению с оригиналом нарушен порядок действия. Там сперва хоронят, потом клянутся. Здесь сначала приказывают, а после готовят погребение.
Погибни, Джон, — в дыму, в пыли,
Твоя судьба темна!
И вот взрывают короли
Могилу для зерна...
Ядром этого четверостишия служит вторая строка:
Твоя судьба темна!
В оригинале ее нет. Она привнесена переводчиком. В мотив погребения вступает тема судьбы. Она сразу расширяет действие, придает ему объемность и какую-то мистическую мощь, ведь судьба темна. А темна она и потому что неизвестна, и потому что Джона бросают в физический мрак могилы. Обретена свобода словесного выражения, которая не противоречит мысли оригинала, а лаконично дополняет и усиливает ее. Перевод становится точен не по букве, а по духу.
Маршак ближе к букве подлинника, хотя эпитеты, которыми он наделяет Джона в третьей строке, оригиналу незнакомы.
Велели выкопать сохой
Могилу короли,
Чтоб славный Джон, боец лихой,
Не вышел из земли.
Воскрешение. III
Удивление королей, когда Джон Ячменное Зерно снова воспрял “доброй веселой Весной”, Сенковский превращает в “страх нехристей”, талые воды — в “теплые дождики”. А в остальном он верен оригиналу и “муромскому” колориту.
Но как скоро пришла светлая веснушка,
И полились теплые дождики,
Иван Ерофеич Хлебное-зернышко встал из могилы
К великому страху нехристей.
Михайлов оснащает первую строку внутренней рифмой, а удивление опускает.
Пришла весна, тепла, ясна,
Снега с полей сошли.
Вдруг Джон Ячменное Зерно
Выходит из земли.
Багрицкий же продолжает свободный полет, ориентируясь на основные вехи своего “оригинала” — михайловского перевода.
Весенний дождь стучит в окно
В апрельском гуле гроз, —
И Джон Ячменное Зерно
Сквозь перегной пророс...
Ни “дождя”, ни “окна”, ни “апрельского гула гроз” нет ни у Бернса, ни у Михайлова. Однако атмосфера, которую создает Багрицкий, — та самая, бернсовская, только поэтически более конкретная, насыщенная, темпераментная. Возможно, это та атмосфера, какую Бернс хотел бы создать, однако его поэтика скромней, простодушней, уступчивей изобретательной энергии перевода и, наверное, ближе к простонародным истокам баллады.
Маршак не именует весну. Он обозначает ее легко узнаваемой метафорой:
Травой покрылся горный склон.
Вода у него вовсе и не думает убывать:
В ручьях воды полно.
А дальше — комбинация михайловского варианта:
А из земли выходит Джон
Ячменное Зерно.
Обратим внимание, каким глаголом характеризуют разные переводчики действие Джона.
Английское “got up” — встал, поднялся — Сенковский передает буквально: “встал из могилы”. Михайлов и Маршак считают, что Джон “выходит” из земли. А у Багрицкого Джон “сквозь перегной пророс”.
Все переводы по сути правильные. Однако одно дело, “привычно” стряхнув глину, встать из могилы или нейтрально выйти из земли вообще, а другое — прорасти сквозь верхний слой земли — благодатный перегной. Последнее и конкретней, и “мускулистей”, поскольку требует преодоления.
Джон вооружается. IV
Сенковский.
А когда засветило летнее солнышко,
Он возмужал, стал толст и силен,
И голова его вооружилась острыми копьями,
Так, что он никого не боялся.
Михайлов.
И стал он полон, бодр и свеж
С приходом летних дней;
Вся в острых иглах голова —
И тронуть не посмей!
Багрицкий хочет задержать весну, которая так поразительно возникла у него в предыдущей строфе, а голову Джона, ощетинившуюся копьями, предпочитает заменить головой усатой.
Весенним солнцем обожжен
Набухший перегной, —
И по ветру мотает Джон
Усатой головой...
Маршак меняет характер эпитетов. Вместо “крепкого” и “сильного” (определения физической силы) Джон делается “буйным” и “упрямым” (эпитеты нрава). Такого вряд ли кто-нибудь решится “обидеть”, — вот про обиды ничего и не говорится.
Все так же буен и упрям,
С пригорка в летний зной
Грозит он копьями врагам,
Качая головой.
Поникшая голова. V
Сенковский, насылая на Джона “злую колдунью”, которой в оригинале нет, приписывает царям то, чего они не делали.
Но послали осенью цари бусурманские злую колдунью,
От колдовства которой он поблек и пожелтел:
Его подкосившиеся коленки, его поникшая головка,
Показывали, что пришел ему конец.
Если Багрицкий дополнительной строкой “Твоя судьба темна!” уплотнил оригинал, сделал его более емким, то здесь введение постороннего образа (“колдуньи”), как инородная примесь, разрыхляет подлинник, выглядит случайным. Зато Сенковский прав, когда “побледневшего” в оригинале героя представляет “пожелтевшим”. Это не мелочь, а точность. Человек может и побледнеть, и пожелтеть, а колосья все-таки желтеют.
Английское “sober Autumn” Михайлов переводит как “томная осень”. Не лучший вариант. Слишком “будуарный”. Особенно по соседству с Джоном, который начал “хиреть”. Возникает забавный стилистический нонсенс: она томит, а он хиреет...
Но осень томная идет...
И начал Джон хиреть,
И головой поник — совсем
Собрался умереть.
Буквальное “слабеть” во второй строке было бы уместней.
По Багрицкому, “sober Autumn” — “душная осень”. Другое дело. Тем более, что Джон “занемог”, то есть заболел, может быть, у него началась горячка — отсюда ощущение духоты. Джон не вообще ослабел, а именно “занемог”. И осень не просто ступает. Она “выполняет урок”, заповеданный ей природой. Багрицкий снова стремится прибавить определенности оригиналу.
Но душной осени дано
Свой выполнить урок, —
И Джон Ячменное Зерно
От груза занемог...
У Маршака “sober Autumn” — “осень трезвая”. Буквально так, как в подстрочнике. По первому словарному значению. Далеко не всегда такой выбор верен, но тут он хорош, поскольку весь маршаковский перевод — образец трезвости, четкой стихотворной линии.
Но осень трезвая идет.
И, тяжко нагружен,
Поник под бременем забот,
Согнулся старый Джон.
Гнев королей. VI
Цвет его исчезал боле и боле,
Стал он, родимый, хил и стар:
Тогда-то враги его, бусурманы,
Напали на него с бешенством.
У Сенковского добрый перевод, сострадательный, самый мягкий из всех:
Стал он, родимый, хил и стар.
Михайлов короче, жестче:
Слабей, желтее с каждым днем,
Все ниже гнется он...
И поднялись его враги...
“Теперь-то наш ты, Джон!”
А Багрицкий в каждой строфе прежде всего иносказателен. Увядающий румянец он превращает в сухую ржавчину, а метафорой старости делает запыленность...
Он ржавчиной покрыт сухой,
Он — в полевой пыли...
— Теперь мы справимся с тобой!
Ликуют короли...
Маршак смиренен и прост. Раз румянец сошел — значит, время помирать. Раз Джон постарел — значит, зима у порога.
Настало время помирать —
Зима недалека.
И тут-то недруги опять
Взялись за старика.
Джон подкошен. VII
Взяли они, окаянные, меч кривой и острый,
И подрезали ему колени,
И, связав накрепко, бросили в телегу
Как вора или разбойника.
Джон — “родимый”, короли — “окаянные”. Он — христианин, они — “бусурманы”. А коли они “бусурманы”, то скорее всего янычары, и меч у них “кривой и острый” — ятаган. Стилизация Сенковского выдержана до мелочей.
Михайлов опускает сравнение Джона с вором, зато все остальное на месте, а коса в руках крестьянских королей выглядит столь же убедительно, как ятаган в руках царей бусурманских.
Они пришли к нему с косой,
Снесли беднягу с ног
И привязали на возу,
Чтоб двинуться не мог.
Одну из самых динамичных строф баллады Багрицкий передает так:
Косою звонкой срезан он,
Сбит с ног, повергнут в прах,
И скрученный веревкой Джон
Трясется на возах...
Про жестоких говорят: “Скоры на расправу”. В четырех строчках последнего перевода пять действий — коротких и цепких. А “скрученный веревкой Джон”, трясущийся на возах среди других колосьев, — хрестоматийный пример образной зримости.
В этом четверостишии целая цепочка действий. Какие глаголы отвечают им в разных версиях перевода?
Подстрочник: взяли — полоснули — положили
Сенковский: взяли — подрезали — связали — бросили
Михайлов: пришли — снесли — привязали — двинуться не мог
Багрицкий: срезан — сбит — повергнут — скручен — трясется
Маршак: свалил — везут
Выбор оружия — право переводчика, предоставленное ему оригиналом. Сенковский предпочитает кривой турецкий меч, Михайлов и Багрицкий — косу. Маршак выбирает горбатый нож, подчеркивая тем самым, что не Джон — злодей, а короли — разбойники.
Его свалил горбатый нож
Одним ударом с ног,
И, как бродягу на правеж,
Везут его на ток.
Этот фрагмент — еще одно подтверждение тому, что дело не в количестве, а в качестве. В данном случае не в числе глаголов, а в напряженности контекста. У Маршака всего два глагола (“свалил”, “везут”) — меньше всех, а впечатление должное.
Третья строка — то самое уплотнение поэтической ткани, о котором мы уже говорили. Джона не просто зачем-то куда-то везут, как злодея, а везут, будто “бродягу”, “на ток” — “на правеж”. Здесь “правеж” — золотое слово, редкая удача.
Новые мытарства. VIII
Сенковский.
Положили его на спину,
И давай колотить дубинами,
А потом еще повесили его, беднягу,
И ворочали во все стороны.
Михайлов.
На землю бросивши потом,
Жестоко стали бить;
Взметнули кверху высоко —
Хотели закружить.
В четвертой строке действительное выдано за желаемое: не “хотели закружить”, а уже вовсю крутили.
Багрицкий.
Его цепами стали бить,
Кидали вверх и вниз, —
И, чтоб вернее погубить,
Подошвами прошлись...
Подробности избиения (цепами, “хождение” подошвами) — буквальные неточности. У Бернса (и Михайлова) короли расправляются с Джоном иначе. Но могли и так: цепа вместо дубины, хождение вместо кручения. Что попало под руку (и под ногу), то и пошло в ход.
Маршак не отступает от подлинника.
Дубасить Джона принялись
Злодеи поутру.
Потом, подбрасывая ввысь,
Кружили на ветру.
Единственная вольность — время “дубашения” (поутру).
Мучения водой. IX
Сенковский предпочел “яме” “кадку” и устами “бусурман” не оставил Джону никаких надежд на спасение.
Наконец налили большую кадку
Водою полно-полнехонько,
И бросили туда Ивана Ерофеича Хлебное-зернышко:
Пусть его утонет, сгинет, пропадет!
Михайловская версия возвращает герою шанс выжить. Правда, супостаты уверены, что это невозможно.
Тут в яму он попал с водой
И угодил на дно...
“Попробуй выплыви-ка, Джон
Ячменное Зерно!”
В подстрочнике “дна” нет. Хотелось бы сказать, что подстрочник бездонен, если бы мы не сами его сделали... “Дно” появляется у Михайлова, передается “по наследству” Багрицкому:
Он в ямине с водой — и вот
Пошел на дно, на дно...
Теперь, конечно, пропадет
Ячменное Зерно!..
и “всплывает” у Маршака, теперь уже как “дно” колодезное.
Он был в колодец погружен,
На сумрачное дно.
Но и в воде не тонет Джон
Ячменное Зерно.
Догадайтесь: откуда взялось это “дно”, дружно упомянутое во всех стихотворных переводах? Из “ямы”? “Ямины”? “Колодца”? Ошибаетесь. Из — “зерна”. Фонетическая сила притянула “дно” к “зерну”. Русская рифма переиграла оригинал. Но ничего худого в этом нет. Ни яма, ни колодец без дна не обходятся. “Дно — зерно” — по-русски естественное созвучие. А вот английские “bottom — corn” такого фонетического притяжения друг к другу не испытывают, и подлинник про “bottom” (“дно”) ничего не говорит.
Джона снова треплют. X
Сенковский.
Но нет, раздумали: вынули его из воды,
И положили на доске, чтоб еще помучить:
Как вот он опять оживет!
Они начали его таскать и трясти...
Михайлов.
Нет, мало! взяли из воды
И, на пол положа,
Возили так, что в нем едва
Держалася душа.
Подстрочное “бросали” “до тех пор, пока он проявлял признаки жизни”, Михайлов передает эквивалентной по смыслу русской метафорой: “Возили так, что в нем едва/Держалася душа”, — и текст сразу обретает поэтическое дыхание.
Выше мы установили, что Х строфа подлинника не продвигает метафорическую цепочку соответствий между мытарствами Джона и этапами производства пива. Может быть, поэтому ни Багрицкий, ни Маршак переводить Х строфу не стали, а обратились непосредственно к XI строфе оригинала, которая у них стала, таким образом, X-й. Согласная нумерация строф разными версиями нарушилась.
Испытания огнем и камнем. XI
Сенковский.
Да жарить на огне, чтоб весь мозг
Иссушить в костях его.
Но один мельник более всех их сделал ему худа:
Он ему все косточки измял, изломал, меж
двух камней.
Снова вполне и буквально пересказанный подстрочник.
Михайлов.
В жестоком пламени сожгли
И мозг его костей;
А сердце мельник раздавил
Меж двух своих камней.
Багрицкий.
И плоть его сожгли сперва,
И дымом стала плоть.
И закружились жернова,
Чтоб сердце размолоть...
После пытки огнем и камнем с Джоном должно было бы случиться еще многое. Его полагалось варить, студить, сливать, заставлять дух его бродить в чане. С него следовало сбить горькую пенистую шапку, отстаивать в подвале, разливать по бочкам... Всего этого в оригинале нет. А есть перескок к уже сваренному, брызжущему по сторонам, играющему в кружках пиву. Признаться, перескок этот резковат. Конечно, Багрицкий почувствовал ту поспешность, с какой “оригинальная марка” вспенилась чуть ли не из-под жерновов. Между своими Х и XI строфами он ставит длинную строку отточий. Пропуск.
Не пощадив его костей,
Швырнули их в костер,
А сердце мельник меж камней
Безжалостно растер.
Обратите внимание, как метко работает со словом Маршак. “Костер — растер” не только точно найденная, но и очень уместная, строго функциональная рифма.
Ячменная кровь. XII
Сенковский.
Тогда выжали они кровь из его сердца,
И начали все пить кровь его:
И чем более пили его кровь,
Тем веселее становились.
“Кровь” Джона становится совсем навязчивой от троекратного повторения переводчиком. Здесь “кровь” — сама метафора, так что заменить ее нечем. Но можно бы дать уточняющее определение: какая “кровь”? Например: ячменная.
Михайлов.
Кровь сердца Джонова враги,
Пируя, стали пить,
И с кружки начало в сердцах
Ключом веселье бить.
Веселье, бьющее “и с кружки” — а в произношении “из кружки” да еще “в сердцах” — очевидная неловкость.
После строки отточий Багрицкий окончательно отходит от буквы подлинника, тем полнее воплощая его дух. Три строфы подряд посвящены Джону, поочередно бунтующему в бочонке, кружке, круговой чаше...
Готовьте благородный сок!
Ободьями скреплен
Бочонок, сбитый из досок,
И в нем бунтует Джон...
Три короля из трех сторон
Собрались заодно, —
Пред ними в кружке ходит Джон
Ячменное Зерно...
Он брызжет силой дрожжевой,
Клокочет и поет,
Он ходит в чаше круговой,
Он пену на пол льет...
Бочонок, дрожжевая сила, пена — в подлиннике все это пропущено, но, несомненно, могло быть.
Маршак тоже расширяет оригинал, правда, в пределах одной XI строфы. Он объединяет в ней подробности, — прошедшие “мимо” Бернса, а значит, и мимо подстрочника, — с кипучим дружеским застольем.
Бушует кровь его в котле,
Под обручем бурлит,
Вскипает в кружках на столе
И души веселит.
Прибавляющий отваги. XIII
Сенковский.
Потому что Иван Ерофеич был славный богатырь,
И рыцарь хоть куда!
И тот, кто вкусит его крови,
Мигом делается сам храбрецом!
Первый и последний раз Сенковский дал маленькую стилистическую осечку: все-таки слово “рыцарь” — “не из той оперы”, даже если он и “хоть куда”.
Михайлов.
Ах, Джон Ячменное Зерно!
Ты чудо-молодец!
Погиб ты сам, но кровь твоя —
Услада для сердец.
“Чудо-молодец” звучит, конечно, “понациональней”, чем “рыцарь”. Но зачем Михайлов заменяет “храбрость” “усладой”? Можно ли усладой оплатить погибель? Сама конструкция: “Ах, чудо-молодец! Ты погиб, но стал усладой” — очень сомнительна, чтобы не сказать — опереточна.
Багрицкий вслед за предшественником в силу известных нам обстоятельств ничего не говорит о храбрости. Вместо хмельного застолья в своей XIV строфе он дает романтическую формулу всей баллады — ее содержательный итог.
Пусть не осталось ничего,
И твой развеян прах,
Но кровь из сердца твоего
Живет в людских сердцах!..
Подлинник до такого обобщения не возвысился. Подлинник остался на ступеньке простецкой радости, безотчетной душевной утехи. Он не спрашивает, во имя чего Джон претерпел свои страдания. Таким образом, переводчик отвечает на вопрос, не поставленный оригиналом. Конечно, Джон — дух крестьянский, а не философский. Он не обязан осмысливать свое предназначение. Это наше дело, а не его. Он не блюститель собственной судьбы. Это мы вникаем во все ее перипетии. Поэтому никаких претензий к оригиналу у нас быть не может. Наоборот, упрекнуть следовало бы переводчика за “превышение полномочий”. Но и это невозможно. Здесь в XIV строфе он высветил то, о чем в дополнении к подлиннику устами королей сказал о Джоне во II строфе баллады:
Твоя судьба темна!
Оказалось, что на самом деле это не восклицание, а вопрос: “темна” ли? Тогда, когда Джона засыпали землей, представлялось, что да, “темна”. Но теперь, когда могильная тьма расступилась, стало ясно: “судьба” Джона, его земное призвание — вселять радость в сердца, наполнять их своей ячменной кровью. А потому сжатая формула XIV строфы прямо противоположна восклицанию (вопросу?) II строфы.
Теперь становится понятно, почему британцы завидуют нам, имеющим разные переводы Бернса.
Между тем Маршак продолжает скромно и точно следовать тексту подлинника.
Недаром был покойный Джон
При жизни молодец, —
Отвагу подымает он
Со дна людских сердец.
Вселяющий веселье. XIV
Верный себе Сенковский повествует:
Кровь его заставляет забыть все горе,
И радость будит в сердце:
От нее и вдова станет смеяться,
Хоть бы у ней были слезы на глазах.
А вот Михайлов почти на финише баллады — на последнем повороте — творит чудесное двустишие:
Как раз заснет змея-печаль,
Все будет трын-трава...
Вместо “забыть горе” — “заснет змея-печаль”. Вместо “прилива радости” — “все будет трын-трава”. Еще один пример тому, что такое поэтический перевод и чем он отличается от translation как информационного перемещения.
Опыт, накопленный нами в ходе подробного — построфного, а то и построчного — анализа разных версий баллады, позволяет сформулировать принцип художественного перевода. Он состоит в следующем: чтобы перекодировать с языка на язык поэзию, нужны не словарные, а метафорические эквиваленты.
Иными словами, переводчику для работы необходим не столько грамматический словарь, сколько выход в пространство метафорических соответствий.
Когда Михайлов, обращаясь к словарю, переводит строку оригинала
But the chearful Spring came kindly on, —
Но пришла добрая веселая Весна,
как
Пришла весна, тепла, ясна, —
никакая внутренняя рифма не спасает от бледного копирования. А когда он же для строки
Twill make a man foget his woe, —
Это заставит человека забыть горе, —
нашел не словарное, а метафорическое соответствие:
Как раз заснет змея-печаль, —
художественный перевод состоялся.
Образы переводить труднее, чем слова, но несравненно благодарнее.
А дальше у Михайлова довольно комично выглядят маленькие подмены.
Отрет слезу свою бедняк,
Пойдет плясать вдова.
Должна быть не “вдова”, а ее “сердце”. И не она “пляшет”, а оно “поет”. И “слезы” в ее глазах, а не в глазах бедняка из первой строки подстрочника.
Багрицкий пропускает эту строфу. Возможно, потому, что уже набрал четырнадцать строф и готовится к последней, не желая выходить за объем оригинала.
Маршак неукоснительно воспроизводит все, что касается бедняка и вдовы.
Он гонит вон из головы
Докучный рой забот.
За кружкой сердце у вдовы
От радости поет...
Здравица Джону. XV
Сенковский.
Да здравствует Иван Ерофеич!
Наполним в честь ему стаканы,
И пожелаем, чтобы его потомство
Всегда жило и здравствовало в Шотландии!
Михайлов.
Гласите хором: “Пусть вовек
Не сохнет в кружках дно,
И век поит нас кровью Джон
Ячменное Зерно!”
Багрицкий.
Кто, горьким хмелем упоен,
Увидел в чаше дно —
Кричи:
— Вовек прославлен Джон
Ячменное Зерно!
Маршак.
Так пусть же до конца времен
Не высыхает дно
В бочонке, где клокочет Джон
Ячменное Зерно!
Пропустив Х строфу оригинала и ничем ее не восполнив, Маршак остается в итоге с четырнадцатью строфами вместо пятнадцати, “как у людей”.
Интересно, что все переводчики с нескрываемым энтузиазмом поднимают тост за Джона, но почему-то никто, кроме дотошнейшего Осипа Ивановича, не хочет выпить за “великое” ячменное “потомство”. Все взоры прикованы ко дну бочонка, чаши, кружек... Магическое тяготение “дна” к “зерну” пересиливает финальные строки оригинала. “Потомство” вытеснено “дном”.
Но теперь это уже не важно.
Залп из шести здравиц прогремел.
Дело сделано.
Приложение
Не помышляя соперничать с классиками, внесем свою лепту в историю переводов баллады. Пусть эта история продолжается на радость всем почитателям шотландского барда. А кроме того, предложим читателю один сюрприз.
Сюжетным стержнем баллады, ее сквозной метафорой служит сопоставление звеньев “технологической цепочки” приготовления пива и тех приключений, которые претерпевает при этом Джон Ячменное Зерно.
В XII строфе у Бернса пиво уже сварено. Однако по технологии, для того чтобы из раздробленного зерна получить готовый напиток, надо пройти еще несколько важных стадий. Поэтому между XI и XII строфами для полного воплощения метафоры, соотносящей Джоновы муки с этапами производства пива, напрашиваются несколько промежуточных строф. В оригинале их нет, и, конечно, не дело переводчика “дополнять” подлинник. Но было бы очень обидно упустить предоставленную Бернсом возможность и не добавить несколько существенных штрихов к мытарствам Джона, по какой-то причине опущенных автором, однако совершенно естественно следующих из его сквозной метафоры.
Итак, в XI строфе Джон в порошок истерт мельником в жерновах. Это отвечает дроблению солода. Но до конца приключений Ячменного Зерна еще далековато.
Во-первых, солод затирают с теплой водой, добавляют смолистые, горькие шишечки хмеля и два часа варят такое варево, которое называется суслом.
Потом сусло охлаждают и бросают в него дрожжи для брожения.
Большая часть дрожжей оседает на дне чана, а с поверхности снимают пену — горькую от хмелевых смол.
Забродившее молодое пиво перекачивают из чана в бочки и отправляют в темный холодный подвал, где оно и отстаивается три месяца. При этом пиво светлеет, насыщается углекислотой, созревает. Молодой букет превращается в зрелый напиток.
Выразим все это стихотворно в собственном ячменном “я” — своем переводе баллады. Обозначим вставные строфы латинскими литерами: XIa—XIf.
Роберт Бернс
Джон Ячменное Зерно
Баллада
I Три короля, как на духу,
Клялись, — гроза и месть, —
Что Джон Ячменное Зерно
Найдет могилу здесь.
II Швырнули малого под плуг,
Под комья, наконец,
И поклялись, как на духу,
Что он уже мертвец.
III Но только влажная Весна
Прошла среди борозд,
Как Джон Ячменное Зерно
На диво всем пророс.
IV Впивая солнца летний зной,
Мужал на зависть всем,
И копья остей золотых
Вооружали шлем.
V Когда же Осень на межи
Вступила напрямик,
Перегибаясь в позвонках,
Он головой поник.
VI Стал выцветать его загар,
Он высох, пожелтев,
И короли на Джона вновь
Свой устремили гнев.
VII И полоснули по ногам
В три жалящих косы.
Как вора, бросили в обоз
На грузные возы.
VIII Потом нещадно молодца
Трепали ввечеру.
Бесчувственного над землей
Вертели на ветру.
IX Водою яму до краев
Наполнили они
И окунули с головой:
Плыви или тони.
Х Его таскали по земле,
Разделав под орех.
Чтоб дух из Джона вышел вон,
Подкидывали вверх.
XI И мозг костей его вскипал
На языках костров,
А мельник плоть его растер
Меж пыльных жерновов.
XIа И Джонов прах, смешав с водой
И хмелем в тишине,
Проваривали два часа
На медленном огне.
XIb Потом поставили остыть,
Мол, охладись-ка, Джон,
И он стоял на холоду —
Как дух, всего лишен.
XIc Его в дубовый слили чан,
Подкинули дрожжей,
И он бродил, бродил, бродил
По чану десять дней.
XId И шапка шибко задралась
Над ним в хмельной пыли,
Но сбили горькую ее
На землю короли.
XIe Сказали: “Долго ты бродил,
Да малость не добрал”, —
И покатили в бочке вниз
Дображивать в подвал.
XIf Там кровь кипучая его
Объялась темнотой
И отстоялась в темноте
Янтарною слезой.
XII Ее — ячменную — до дна
Испили короли,
И большей радости себе
Представить не могли.
XIII Был смелым благородный Джон,
А потому, друзья,
Прибавит мужества и вам
Ячменная струя.
XIV Заставит горе позабыть,
Вольет веселье в грудь,
И запоет душа вдовы —
Пора слезу стряхнуть.
XV “За Джона!” Будь же круг его
Отменных сыновей
Всегда удачлив и любим
В Шотландии своей!
1 Роберт Б е р н с, Стихотворения, М., 1982, с. 585.
