Опубликовано в журнале:
«Вопросы литературы» 1998, №2

О Кузнечиках


О КУЗНЕЧИКАХ

Восемнадцатый век из античности
в назиданье нам, грешным, извлек
культ любви, обаяние личности,
наслаждения сладкий урок.
Б. Окуджава

Есть в лирике Окуджавы такой герой — Кузнечик. Автор относится к нему с большим пиететом, ведь гимны Кузнечика излечивают от скорбей и воскрешают из мертвых, его звонкая исповедь возвещает приход на землю неведомого чуда (“Ну чем тебе потрафить, мой кузнечик?..”). Никто не усомнится, что этот герой — поэт, русский поэт-пророк. Если так, то мы, должно быть, о нем уже слыхали?

Державин в “послеслужебную” пору своего стихотворства увлекся анакреонтическими стихами, которые переводили с греческого его друзья Львов и Капнист. Сорок третью анакреонтическую оду он переложил дважды: получились “Бабочка” и “Кузнечик”. Бабочка пьет мед с цветов, “не тоскуя, не вздыхая”, а поэт полагает, что не может быть “счастливее сей доли”: на месте Бабочки он был бы “нетления символ”. А вот Кузнечик не только наслаждается гармонией своего бытия, но и осознает ее — сам. Наслаждение становится темой его творчества:

Всем любуяся на воле,

Воспеваешь век ты свой...

Бабочке тоже выпало “по своей всегда жить воле”, однако вольность Кузнечика глубже и богаче, даже мед с цветов он пьет, “как господин”. Таков сладкий плод умения сознавать свое счастье, быть “песнопевцем тепла лета”. Итак, в анакреонтических стихах воспеты природа и вольность на ее лоне.

Кузнечик, не в пример Бабочке, — мыслитель. “Рассуждения его... суть не что иное, как самое живое и нежное впечатление природы, кроме которой не имел он другого примера и кроме сердца своего другого наставника”1. В мире Кузнечика воплощено мироздание в его цельности, осознана вся полнота бытия: он “Сам богат собою всем”. Однако философ дорог Державину не только своим взглядом на мир, но и в особенности “гласом звонким”. Так Кузнечик соединил философию с художественным творением, — а это любимая традиция русской поэзии.

А сколько сказано о признании поэта, то есть о том, что с ним согласны и в небесах, и на земле! Кузнечик “всеми музами любим” и одновременно “на земле... знаменит”, он “Аполлона нежный сын”, и люди говорят ему: “Удивление ты нам...” Признание соединяется с драгоценной для Державина темой поэтического бессмертия: Кузнечика “чтут живые и потомки”. Первозданная истина уверена в своей убедительности и бессмертии.

Недолго дано царить беспечному вдохновению. Когда пушкинский поэт “по лире вдохновенной рукой рассеянной бряцал”, вокруг него “толковала чернь тупая”. Поневоле пришлось певцу заботиться о своей беззаботности, печься о беспечности. В беседах о назначении поэта утвердились спор, борьба, отстаивание прав — и каждая эпоха одарила нас диалогом поэта с... (от Книгопродавца до различных ипостасей Граждан). Неудивительно, что у основоположника этой традиции слово “кузнечик” встретилось в текстах один раз, и то речь шла о ненавистной саранче! Так стало явным, что наш Кузнечик — не любитель полемики, не мастер аргументации.

В поэме Якова Полонского “Кузнечик-музыкант” герой слывет музыкантом между насекомых: “Этот свист трескучий, этот звон безбрежный,/Разлитой повсюду, и сухой и нежный.../Это все былые, вечные созданья/Моего героя...”. Метафора “музыкант” основывается главным образом на том шуме, который производит данное насекомое. Герой не претендует на глубину своего державинского собрата, которая проистекала прежде всего из единения с Природой. Затем, Державин игнорировал характер звучания кузнечиковых песней: глас считался звонким, ибо был вдохновенным — и точка. А Кузнечику Полонского, конечно же, составил конкуренцию Соловей, певец сладкозвучный, который и погубил легкомысленную Бабочку. “Здесь люди изображались в виде животных, но в свойственной людям бытовой обстановке и одежде, в их общественной и домашней среде и т. д. От животных оставались, в сущности, только маски”2. Такой басенный персонаж отличается от нашего героя не только обликом (стилистикой), но и, так сказать, своим жизненным предназначением (художественной функцией). Поэтому мы позволим себе не согласиться с утверждением, будто бы Кузнечик Окуджавы ощутил “косвенное влияние поэмы Я. Полонского “Кузнечик-музыкант””3.

Похоже, что наш герой совершил прыжок длиною ровно в один век: после Державина он предстает в “Кузнечике” (1908—1909) Велимира Хлебникова — сравнение подсказано автору Т. А. Лукашовой — “крылышкуя золотописьмом”. Это вновь вдохновенный поэт: миниатюру о нем завершает восклицание: “О, озари!” Он вновь философ, черпающий истину духа в природе:

Кузнечик в кузов пуза уложил

Прибрежных много трав и вер.

Дух захватывающий лаконизм заумного слова позволил на шести строках уместить манифест Кузнечика, даже любимый золотой державинский эпитет присутствует сразу в глубине слова, означающего поэтическое самовыражение: золотописьмо. Даже о вольности и о богоподобии напоминают два слова, вмещающих значение полета: крылышкуя и о, лебедиво! Кузнечик по-прежнему дорог своему собрату-поэту.

Да, не все, подобно Пушкину, забывают о существовании единоплеменников нашего героя. Эпштейн в обстоятельном исследовании, посвященном теме природы, называет, помимо Окуджавы, еще трех поэтов, упоминающих о кузнечиках. Это Некрасов, Мандельштам и Заболоцкий4. Разберем симптоматичный пример с Мандельштамом. “Сегодня дурной день:/Кузнечиков хор спит,/И сумрачных скал сень —/Мрачней гробовых плит”. Кузнечик заодно с другими Мандельштамовыми насекомыми сопровождает тему смерти: “...как жирны и синеглазы/Стрекозы смерти...”, “О бабочка, о мусульманка,/В разрезанном саване вся...” и многое другое. Отсюда его раз-олицетворение, обездушевление, превращение в “часы-кузнечик”. И, как следствие обездушевления, “среди кузнечиков беспамятствует слово”. Образ немоты. Антипример. Как выразился бы анекдот, Мандельштамов кузнечик нашему герою не родственник и даже не однофамилец. Одно и то же слово вовсе не означает тождества образов, на него опирающихся.

Подлинным героем Кузнечик воцарился в лирике Окуджавы. Он располагается вблизи “журчания влаги в овраге”, “в дебрях колечек трав и осок” — словом, на лоне, под сенью... Там он и черпает свое вдохновение: два Кузнечика “перышки макают в облака и молоко,/чтобы белые их строчки было видно далеко”. Надо ли говорить, что труд их и вдохновенный, и успешный! Но мало того, это труд упорный5, тот самый, который отличал “цех задорный/Людей, о коих не сужу,/Затем, что к ним принадлежу”. Образ задорного цеха поэтов позволил увеличить количество Кузнечиков, сохранив при этом их принципиальную “штучность”, то есть не в ущерб уникальности каждого из них. Так наш герой удостоился высшей похвалы своего автора — обозначения пушкинским словом.

Похвала похвалой, но легко заметить, что упорный, целеустремленный труд несколько изменил поэта, прежде беспечного, подобно Бабочке. Два Кузнечика —

...в затылках дружно чешут, каждый лапкой шевелит,

Но заглядывать в работу один другому не велит.

(“О кузнечиках”)

Вдохновенье теперь не просто крылышкует золотописьмом, оно вызывает — не муки, нет, но — некое напряжение творчества, и Кузнечик —

...худым локотком утирает

вдохновенья серебряный пот.

(“Полдень в деревне”)

Державинский философ именовался золотым Кузнечиком, а пот сегодняшнего вдохновенья — он уже серебряный. Понижение степени. Потому что это: пот — вместо крылышкованья. (Одновременно, называя своего героя серебряным — на фоне державинского золотого, Окуджава снимает шляпу перед лицом признаваемого авторитета — он любит так делать.) При этом золотые эпитеты есть в других стихах о стихотворстве: “Скрипят на новый лад все перья золотые...” Так что в своей драгоценнометаллической части манифест Кузнечика воспринят.

И это не менее важно, чем сохранность “идеологических” пунктов программы, прежде всего хвалы вольности. Поэтическое пламя, творчество, по-прежнему ни от чего не зависит: “ни уговоры его не излечат,/ни приговоры друзей и врагов...”. Еще важнее, что неизменным остался мотив исповедальности в творчестве. Здесь необходимы некоторые разъяснения.

Поэт Окуджавы нередко: дилетант — дебютант — “фрайер”6. Таков Кузнечик, который вечно кричит: “Намереваюсь!” — в диалоге со Сверчком-скептиком (“В детстве мне встретился как-то кузнечик...”). Автору симпатичен становящийся, недостроенный поэтический мир. “Намереваюсь” этого дилетанта — столь же поэма, сколь у двоих его собратьев “хлеб (поэма), жизнь (поэма)”. Чтобы длилось ученичество, у Кузнечика-мастера появляется дилетант-подмастерье. Однажды в деревне — “Знатный баловень сходит с подножки (кареты. — С. Б.),/просто так, подышать тишиной” (пейзаж как необходимая предпосылка), он слышит в траве упорный “незнакомый ему молоточек”. И вдруг “гудение собственной крови докатилось до слуха его”, — а отсюда уже полшага до того, чтобы писать так, как дышишь, до собственного серебряного пота вдохновения. Так и включена исповедальность в творческую цепочку: поэтический предшественник помог услышать гудение собственной крови — и сразу наступил возлюбленный дебют.

Кузнечик по-старинному равнодушен к сладкозвучию песен: речь идет главным образом об их искренности и о том, чем они вдохновлены, что по-державински признается как бы достаточным для положительной оценки поэзии.

Неизменным остался и мотив поэтического бессмертия, идущий от первого славного переложителя Горациева “Памятника”. Поэмы и строки Кузнечиков “пробиваются в века”. Это тоже урок наслаждения, драгоценного тем, что его осознают, к нему приобщаются: Кузнечик горд “бессмертьем своим непреклонным”, и его упорный труд “потомки не оценят свысока”.

Именно на этой ноте оказалось легко перейти к портрету современника и друга, к его —

...голосу, когда, взлетев до хрипа,

он неба достигает своего.

Разговор о поэзии завершается своим небом, в котором отозвались и небожительство державинского героя (“О! едва ли не подобен —/Мой кузнечик — ты богам!”), и предельное — “до неба” — напряжение слова идущего без страховки поэтического современника. Остается заметить, что самооценка автора основана на том, что и он — “из когорты стихотворной,/из нашего бессмертного полка”, и он включен в пушкинский задорный цех. Оттого-то нам так интересны соплеменники золотого Кузнечика.

Светлана БОЙКО

1 Так Львов говорил о державинском Анакреонте (см.: А. З а п а- д о в, Мастерство Державина, М., 1958, с. 146).
2 Это мнение Эйхенбаума (см.: Я. П. П о л о н с к и й, Стихотворения, Л., 1954, с. 535).
3 М. Н. Э п ш т е й н, Природа, мир, тайник вселенной... Система пейзажных образов в русской поэзии, М., 1990, с. 271.
4 Т а м ж е, с. 295.
5 Тот самый, который был тошен Онегину (глава первая, XLIII). Окуджава любит минимальные цитаты из хрестоматийного Пушкина — чаще длиною в два слова. Они углубляют смысловую кульминацию стихотворений, перекликаются с многочисленными пушкинскими мотивами в них. Его напутствие поэту: «Кричи и плачь. Авось твой труд упорный/потомки не оценят свысока» («Ну чем тебе потрафить, мой кузнечик?..»).
6 «В обыденном смысле — мнение люмпена об интеллигенте», — из стихокомментариев к «Путешествию дилетантов» («По прихоти судьбы — Разносчицы даров...», или «Прогулки фрайеров»).






© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте