Татьяна ВЕНЕДИКТОВА
О ПРЕИМУЩЕСТВЕ ТРОПИНОК ПЕРЕД ДОРОГАМИ
"В отличие от других, наша цивилизация всегда многого ждала от своей памяти... Наше искусство, наши литературные памятники полны отзвуков прошлого; с уст наших деятелей не сходят поучительные примеры из истории, действительные или мнимые... Всякий раз, когда наши сложившиеся общества, переживая беспрерывный кризис роста, начинают сомневаться в себе, они спрашивают себя, правы ли они были, вопрошая прошлое, и правильно ли они его вопрошали" 1 .
Сказанное М. Блоком об истории вообще относится, безусловно, и к ее частному виду - литературной истории. Как вопрошание прошлого, игра с утраченным временем - история располагает богатым разнообразием форм. Вопрос об их "правильности" или "неправильности" (в общем-то, некорректный) поднимается - по авторитетному свидетельству французского историка - в ситуациях кризисных, на фоне явной недееспособности сложившихся смысловых парадигм и поисков новых им на смену. Такой "кризис роста" переживает сегодня европейская цивилизация (в России он драматически усугублен социальной нестабильностью и экономическим крахом), поэтому модальность долженствования в предложенной постановке вопроса - "Какой должна быть история литературы?" - вполне уместна. Хот предпочтительнее все же: "Какой может быть история литературы?" Или: "Какой мы можем (пере)писать ее для себя?", поскольку история, как известно, никогда не есть просто история, но "история для" 2 .
Примечательно, что большинство участников прошлого "круглого стола" предпочло переформулировать вопрос в негативной форме. Какой не должна быть история литературы? Какая история ощущается сегодн как "неправильная", исчерпавшая познавательный ресурс? Ответ фактически единодушен: это история, подчиненная диктату абстрактной (идеологизированной) схемы, жонглирующая "измами" в высокомерном отвлечении от любовного - и в силу этого очень конкретного - внимания к слову. В качестве альтернативы предлагается история поэтических форм (Ю. Манн), речевых и художественных жанров (И. Шайтанов), изучающая памятливую и бесконечно пластичную плоть слова. Такую перспективу можно бы от души приветствовать, если бы в подоплеке не мерещился призрак "старой дилеммы": идеологизм или формализм. От первого мы, собственно, никуда не ушли: поменяв природу и/или социальный знак, идеологическая дидактика стала мировоззренчески более приемлемой, но с точки зрения науки это не принципиально. С ее, современной науки, точки зрени необсуждаемость исходных (исповедуемых) посылок или претензия на беспредпосылочную "чистоту" суждени друг друга стоят, даже - предполагают. И смысл не в том, чтобы пытатьс "развести" идеологию и мысль, ценность и факт, интерпретацию и описание, а в открытости их для рефлексии, профессионально зоркой, беспристрастной и безбоязненной (что не значит - бесцеремонной).
Так что дело по-настоящему не в истории (должной? возможной?), а в историках: в их, то есть нашем, отношении не столько к прошлому, сколько к настоящему. Глубоко неверно воображать историю "одноколейкой", по которой движется, наподобие железнодорожного состава, из пункта А в пункт Б, из прошлого в настоящее, - "литературный процесс". Для историка по крайней мере столь же актуальна способность двигаться в обратном направлении. Его задача не сводится к тому, "чтобы представить произведения письменности в контексте их времени", - не менее, а даже более важно "увидеть и показать в их времени время, которое к ним обращается, т. е. наше время" (В. Беньямин) 3 .
Традиция историзма была и остается опорой и гордостью отечественного литературоведения. Но в данном случае речь не о принципе, а о социальных условиях (и, соответственно, способе) его применения. Официальная историко-литературная наука последних десятилетий привычно исходила из ощущения современности ("гегельянского"? "позитивистского"? "соцклассицистического"?) как некоторого высокоценного качества, обретенного эволюционно и подлежащего утверждению, пестованию, продолжению в будущее. Неофициальная наука, с понятным скепсисом относясь к линейно-прогрессистской схеме, переживала современность "по-романтически": как зияние, отсутствие некоторого (сверхценного) качества, явленного в прошлом (средневековье? русский серебряный век? etc.), как, быть может, прообраз немыслимо далекого будущего. В любом случае свободное обсуждение качества современности не представлялось возможным. Тем большую важность обретал - компенсаторно - поиск в прошлом всеобщих Законов Развития. В зависимости от мировоззренческой ориентации историка искомые законы (естественно-исторические, по Марксу, или провиденциальные - не так даже важно) должны были обеспечить оправдание настоящему или убежище от настоящего.
Нам и сегодня странно говорить об истории вне упования на законы, "предопределяющие" (см. редакционную преамбулу к "круглому столу") или "регулирующие" (Г. Белая) процесс эволюционных изменений. Мы сознаем, конечно, что предложение объясняющих схем, в частности моделирование историком литературного процесса, не тождественно познанию "объективных" законов последнего. Однако и в академическом литературоведении, и особенно в практике школьно-университетского преподавания литературы ("назовите основные свойства романтизма... важнейшие завоевания реализма... причины перехода от - к" и т. п.) это ложное отождествление фигурирует слишком часто на правах аксиомы. И наоборот, чистой экстравагантностью выглядит мысль Ю. Лотмана о том, что "тело" культурной истории - игра случайностей, между тем как причинно-следственные закономерности (метаописания культурой самой себя) образуют лишь поверхностно видимый ее слой. "Реально протекший процесс заменяется его моделью, порожденной сознанием участника акта. Происходит ретроспективная трансформация. Произошедшее объявляется единственно возможным - "основным, исторически предопределенным". То, что не произошло, осмысляется как нечто невозможное. Случайному приписывается вес закономерного и неизбежного" 4 .
История, заметил некто (циник?), - или хаос, или тюрьма. Мы привычно уважаем "неизбежность" и опасаемся случайностей, то есть хаоса (который в российском опыте всегда чреват бессмысленным или беспощадным бунтом). Однако ведь и тюрьма не манит "уютом". Тем более, что на дворе уже почти третье тысячелетие и наука, естественная и гуманитарная, активно интересуется именно "хаосом", исследу нелинейную динамику сложных систем. Тем более, что за окнами школ и университетов мучительно силитс отстоять себя новая социальная реальность, предъявляя - как жизненно важную - потребность мыслить настоящее НЕ в духе детерминизма, как реализацию диктуемой из прошлого закономерности, а как поле возможностей, свободы действий, свободы творческого выбора - о-предел-енных, конечно, но предопределенных.
Традиционно в процессе научного изложения (и преподавания) история литературы развертывается, как свиток: по эпохам, периодам, столетиям - слой за слоем. Внушительный объем информации укладывается в память обучаемого аккуратно, как в сундук. У "сундучного" способа хранения и передачи знания есть свои достоинства (он, в частности, прекрасно оправдал себя в условиях идеологического диктата, когда устраивал и чиновных блюстителей культуры, "заведовавших" контролирующей крышкой, и самих деятелей культуры, которые укрывались от докуки догм в глубинных слоях). Организованное подобным образом знание удобно передавать по наследству, но оперировать им крайне неудобно: мешает авторитетная псевдообъективность сложившихся ("слежавшихся") отношений и категорий. Роль хранителя и охранителя наследия традиционна для историка, но в современных условиях явно недостаточна.
В свете и результате внутрикультурных процессов, определяемых совокупно как "кризис репрезентации", наличные способы упорядочения литературного материала подлежат сегодня не так воспроизведению и дальнейшему уточняющему описанию (хотя эта работа сохраняет значение всегда), как "оправданию", причем, по выражению А. В. Михайлова, необходимо оправдание "как самого обозначения, так и самого обозначаемого" 5 . Это - исключительно сложная, требовательная, в своей масштабности почти неподъемная работа. Сверхпрактичные американцы, к примеру, от нее просто отмахнулись: фраза "genre-and-period studies" - исторические исследования по жанру и периоду - в сколько-нибудь "продвинутой" литературоведческой среде расхоже обозначает дремуче-архаическое направление работы. Это отчасти понятно (привычные "измы" не несут свежего интеллектуального вызова: ситуация нам слишком знакомая), но и чревато потерями, издержками в виде распыленности, лоскутности складывающейся (то есть именно НЕ складывающейся) общей картины. Для европейской, в частности нашей, науки традиционно тяготение к систематичности и универсализму: несмотря на все постструктуралистские диверсии, сохраняет влияние идея исследования всемирной литературы как целого, в ее инвариантных закономерностях, объемлющих теперь уже не только европейский, но и весь в целом мир. Являют ли эти идеи ностальгическое эхо из прошлого или путь к будущему синтезу, пока даже немыслимому, во многом определяется мерой их открытости динамике развития гуманитарного знания.
Между тем на авансцену довольно уже уверенно выступает "экспериментальная" история, помнящая о том, что она - игра (притом очень серьезная), игра со временем. Пространственная, ахронологическая развертка материала позволяет сополагать далекие, генетически не связанные временные контексты и, наоборот, "взрывать" синхронные образования, обнажа их внутреннюю неоднородность. При этом подтверждается, что очевидно близкое нам наименее доступно.
Преподавание западной литературы прошлого столетия столкнуло меня, в частности, с такой проблемой культурно-психологического свойства. XIX век приходится родителем нашему, а отношения с родителями, как правило, сложнее, чем с бабушками и дедушками. М. Фуко называл мыслителей прошлого столетия, таких, как Маркс или Ницше, "основателями современной дискурсивности": мы и сейчас работаем в тени их идей. Сходным образом (при всех внешне драматических переменах) дело обстоит и в художественной словесности. Тексты Стендаля, Флобера или Мелвилла слишком близки, чтобы мы ощутили их как радикально "другие", однако они и не вполне "свои", что открывает специфические возможности нашего с ними взаимодействия. По иному поводу, но в сходном контексте французский историк Ф. Бродель писал: "Конечно, мы могли бы отправиться к Вольтеру в Ферне (это воображаемое путешествие ничего не будет нам стоить) и долго с ним беседовать, не испытав великого изумления. В плане идей люди XVIII в. - наши современники; их дух, их страсти все еще остаются достаточно близки к нашим, для того чтобы нам не ощутить себя в другом мире. Но если бы хозяин Ферне оставил нас у себя на несколько дней, нас сильнейшим образом поразили бы все детали повседневной жизни... Между ним и нами возникла бы чудовищная пропасть: в вечернем освещении дома, в отоплении, средствах транспорта, пище, заболеваниях, способах лечения..." 6 Здесь и далее Броделя занимает история экономики, а вовсе не литературы, но сам принцип работы с материалом очень поучителен: близкое, само собой разумеющееся ("дух... страсти"), будучи увидено в "гуще" (системе конкретных культурных взаимосвязей) другого времени, предстает неузнаваемо далеким. Это исключительно ценный опыт, хот бы тем, что побуждает релятивизировать, "историзировать" собственную позицию, обретая в отношении к ней критическую дистанцию.
Переосмысливая историю как процесс не так объективный, как интерактивный, мы переписываем историю литературы как историю со-авторства пишущих и читающих. Читатель - не формальный реципиент, потусторонний органической целостности произведения, но "энергия, творящая историю" 7 . Такой подход дает возможность чтить внутреннее богатство текста, одновременно полагая его узлом бесконечно разнообразных "внешних" связей, или иначе (по Бахтину): "...как бы некой монадой, отражающей в себе все и отражаемой во всем" 8 .
И последнее - окончательное прояснение и оправдание заглавия. Прошлое, как и будущее, - огромная страна, где нас нет. Мы почему-то уверены, что знаем первое в отличие от второго. Рассуждаем при этом не как следопыты, которым важно понять, но как колонизаторы, которым важнее подчинить. Большая дорога исторической закономерности организует вокруг себя ландшафт, сообщая приятное "чувство хозяина" и гарантируя комфортное путешествие от известного к известному же. Но бывают ситуации и исследовательские задачи, которые побуждают сойти с дороги, обернуться лицом к земле, прон-зенной ею, но не прирученной. Тогда знаемое прошлое оборачивается незнаемым: как terra incognita, оно таит в себе вызов и чревато открытиями. Направление поиска, сформулированное И. Пригожиным безотносительно литературной или даже вообще истории, легко опознается как актуальное и для нашей области: "Мы должны отыскать узкую тропинку, затерявшуюся где-то между двумя концепциями, каждая из которых приводит к отчуждению: концепцией мира, управляемого законами, не оставляющими места для новации и созидания, и концепцией, символизируемой Богом, играющим в кости, концепцией абсурдного, акаузального мира, в котором ничего нельзя понять" 9 .
Истори всегда - диалог времен. Сегодня это еще и активный полилог гуманитарных и социальных наук, ведущих совместный поиск, торящих каждая свои тропинки на территории прошедшего времени. В итоге мы имеем не одну, а множество взаимоперекликающихся историй. Общительность, инициативность, самоуважение, такт равно необходимы нашей самой традиционной (на сегодня) из литературоведческих субдисциплин, чтобы найти себя в контексте гуманитаристики XXI века.
1 Марк Б л о к, Апология истории, или Ремесло историка, М., 1986, с. 6-7.
2 Клод Л е в и-С т р о с с, Первобытное мышление, М., 1994, с. 317.
3 3 Цит по: Х. Р. Я у с с, История литературы как провокация литературоведения. - "НЛО", 1995, No 12, с. 57.
4 Ю. М. Л о т м а н, Культура и взрыв, М., 1992, с. 32-33.
5 А. В. М и х а й л о в, Поэтика барокко: завершение риторической эпохи. - В кн: "Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания", М., 1994, с. 326.
6 Фернан Б р о д е л ь, Материальная цивилизация, экономика и капитализм XV-XVIII вв., т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное, М., 1986, с. 38.
7 Х. Р. Я у с с, История литературы как провокация литературоведения, с. 56.
8 М. М. Б а х т и н, Литературно-критические статьи, М., 1986, с. 44.
9 Илья П р и г о ж и н, Изабелла С т е н г е р с, Время, хаос, квант. К решению парадокса времени, М., 1994, с. 261.
