Сергей КОРМИЛОВ
МИРОВАЯ ЛИТЕРАТУРА, ЛИТЕРАТУРНЫЕ РЯДЫ И ИХ ИСТОРИЯ
Какую историю мы имеем в виду?
Сейчас для нас история литературы - прежде всего история национальных литератур. Изданная ИМЛИ "История всемирной литературы" есть прежде всего совокупность кратких очерков более или менее развитых литератур мира, точнее, тех явлений, которые признаются классическими, стоящими близко к классике либо предвосхищающими ее соответственно меркам каждой национальной культуры. Поэт масштаба Хераскова характеризуется более или менее подробно историком русской литературы XVIII века (и может быть вовсе не упомянут историком XIX века), более подробно - болгаристом или специалистом по сербской литературе и игнорируется историком французской или английской литературы. Разумеется, никакого единства, никакой истории мировой литературы как целостного явления при этом не получается. Впрочем, восходящая к Гете абстракция "всемирная литература" пока в значительной степени и остается абстракцией. Всех литератур не знает никто, и, стало быть, их совокупность не может функционировать как таковая, а тем более как хотя бы относительное единство, даже если и допустить, что некие весьма общие закономерности объединяют все литературы пяти континентов.
При этом почти непоколебленным остается европоцентризм (в широком смысле - с включением литератур Америки и Австралии, а отчасти и Африки в европейскую культурную традицию), хотя литературоведы с уважением относятся к выводу Н. Конрада о том, что до XVI века Восток опережал Запад в своем культурном развитии (особую теоретическую проблему прогресса в искусстве сейчас оставим в стороне). По-прежнему в силе традиции классических гимназий: все имеют представление о греко-римской античности как истоке европейской цивилизации, и только "узкие" (а по существу - самые широкие) специалисты знают иную древность. Сопоставительные работы Е. Мелетинского или П. Гринцера много дают теоретику литературы, но историками национальных литератур освоены слабо, они вполне разделяют психологию рядовых читателей, которые любят временную и этнографическую экзотику, но не слишком далекую: так, русский читатель нередко предпочитает западноевропейские литературы (и выписывает "Иностранную литературу", преимущественно на них ориентированную) славянским, с одной стороны, и китайской - с другой. Дело не только в высоком уровне западноевропейских литератур, такой читатель может быть как раз очень невзыскателен в своих вкусах. Просто болгарская литература кажетс слишком близкой, а китайская слишком далекой и непонятной. В обоих случаях бывает неинтересно.
Равным образом обстоит дело с русской литературой XVIII века: "Не обладая для нас непосредственно воспринимаемым художественным обаянием, свойственным классике XIX столетия, она в то же время лишена и завораживающей экзотичности древнерусской словесности, где сама историческая дистанция превращается в эстетический феномен" 1 . Но это своя и потому интересная экзотика, привлекающая больше, чем экзотика западного и восточного средневековья. К тому же религиозное содержание в данном случае актуализируется в точном смысле слова, то есть осознается как современное (или вечное, по современным же распространенным представлениям). Между тем это "Великое наследие" (заглавие книги Д. Лихачева о наиболее значительных древнерусских произведениях) провозглашалось таковым в пропагандистских целях, ради преодоления долгого пренебрежения им. Независимо мыслившие люди, такие, как автор написанной в 1926 году "Истории русской литературы с древнейших времен до смерти Достоевского (1881)" Д. Мирский (князь Д. П. Святополк-Мирский) или В. Набоков, считали "Слово о полку Игореве" единственным истинным шедевром древнерусской словесности 2 , да и оно, непереводимое даже на современный русский язык, относится к классике не мирового, а национального, восточнославянского масштаба, хотя по художественному уровню и не уступает зарубежной классике (так и многие русские поэты, начиная с Пушкина, принадлежат к национальной классике, а не мировой, - к мировой классике принадлежат вообще немногие: Гомер и другие крупнейшие античные авторы, Низами, Шота Руставели, Данте, Шекспир, Сервантес, Гете, Байрон, Достоевский, Л. Толстой, может быть, еще единицы, - но уровень Пушкина не ниже мирового классического). Второе по значению произведение древнерусской словесности - "Житие протопопа Аввакума", но вряд ли кто поставит Аввакума в один ряд с Данте, Шекспиром и Достоевским. Тем не менее национальная "самокритика" не должна сказываться на работе историков средневековой словесности. Как ни велики заслуги отечественных медиевистов, исследовано в ней еще очень мало.
Но, думается, один из плодотворных путей в этом отношении - более смелый выход за пределы национальной истории. В "Поэтике древнерусской литературы" Д. Лихачев писал о том, что литература средневековой Руси не была только восточнославянской, она в значительной степени являлась своей для всего православного мира - очевидно, кроме Византии, но византийская литература в переводах была для Руси своей, а через нее осуществлялись гораздо более широкие литературные связи. Между тем чисто национальный принцип доминирует в изучении и преподавании и древних и средневековых литератур. Может быть, в больших университетах (самых больших) стоило бы организовать кафедры древней словесности и средневековой словесности - как литературы, так и фольклора, - объединяющие специалистов по литературам Запада и Востока, не исключая и русистов. В МГУ еще несколько лет назад читался курс истории литератур народов СССР, в котором самое ценное относилось к средневековью. По крайней мере филологи-русисты могли получить представление о литературах Средней Азии и Закавказья, германисты же, романисты и славяноведы так и оставались в неведении о том, что собой представляли Низами и Шота Руставели. Теперь существует гораздо более бледный курс литератур народов России. Но национальные границы по отношению к средневековью, особенно восточному, мало что значат дл историка литературы: и татарскую литературу не понять, если не иметь представления о классиках литературы Востока, о том же Низами или Навои. Наверно, не помешали бы филологам и некоторые сведения о китайской или японской литературе, ныне в МГУ изучаемых лишь на одном из двух факультетов Института стран Азии и Африки. Есть издания текстов - "Библиотека всемирной литературы", далеко не все ее двести томов обязательно включать в программу общего ознакомительного курса. Необходимость в таковом представляется весьма насущной. Может быть, дл начала этот курс строился бы как максимально теоретизированный, как курс сопоставительной исторической поэтики литератур Востока и Запада. В таком случае он мог бы складываться и на кафедре теории литературы, по определению максимально универсальной.
Литературы же Нового времени, безусловно, должны изучаться прежде всего как национальные, в их национально-историческом своеобразии. Вместе с тем в центре историко-литературных обзоров этого рода неизбежно будет стоять творческая индивидуальность. Четырехтомный труд ИМЛИ по истории русской литературы и критики конца XIX - начала ХХ века, построенный по чисто хронологическому принципу, без выделения персоналий, все-таки остался сугубо экспериментальным. Серебряный век был слишком богат индивидуальностями, чтобы при его изучении достаточно было сосредоточиться на "литературном процессе". И предложения построить историю литературы на основе определенной литературоведческой категории, например жанра, как вслед за Бахтиным и формалистами недавно предложил И. Шайтанов 3 , имеют в виду изучение литературного процесса, а не истории литературы в целом. Нельзя не видеть, что самое авторитетное мнение, согласно которому "ведущими героями" судеб литературы и языка "являются прежде всего жанры, а направления и школы - героями только второго и третьего порядка" 4 , невозможно принять как исчерпывающее проблему. Бахтин (кстати, абсолютный европоцентрист) преимущественно с птичьего полета обозревал то, что объединяет литературные явления, зачастую весьма отдаленные во времени. Это лишь одно из возможных направлений историко-литературного исследования. Роль жанров Бахтиным и формалистами явно преувеличивалась. В традиционалистских литературах их значение действительно велико, но в том же серебряном веке - разве жанры выступают главными "героями" символизма, акмеизма или футуризма?
Вообще в русской литературе устойчивых жанровых традиций не было, поскольку она никогда не была только изящной словесностью и этим значительно отличалась от многих литератур Запада и Востока. Любимый Бахтиным жанр романа за полвека превратился в России в свою противоположность. На Западе этот развлекательный жанр рано обнаружил самокритичность: типично романные выдумки были дезавуированы в романе же - "Дон Кихоте" Сервантеса. Это первый в полном смысле слова серьезный, при всех его смеховых элементах, роман в мировой литературе. И на Западе жанр романа в XVIII веке принадлежит уже высокой литературе, хот и выступает подчас под видом "комической эпопеи" Филдинга или Смоллетта. В России же в XVIII - начале XIX столетия европейский роман был чтением для провинциальных барышень, а отечественный - для еще более невзыскательной публики. В начале нашего столетия В. Сиповский выпустил два толстых тома главным образом с пересказами русских романов XVIII века, которые были многочисленны и читались, безусловно, гораздо больше, чем оды и трагедии, официальная высока литература. Но Ломоносов в "Предисловии о пользе книг церковных в российском языке" (1758) прозаическую художественную словесность вообще не упоминает, она не существует для него: высоким штилем, говорит он, пишутся героические поэмы и оды, а в прозе "речи о важных материях"; средним штилем - театральные сочинения, сатиры, эклоги и т. д., а в прозе "описания дел достопамятных и учений благородных"; низким, наряду с эпиграммами, стихотворными дружескими письмами и т. д., - прозаические дружеские письма и "описание обыкновенных дел" 5 ; может быть, роман подпадал под последнюю категорию, но прямо его назвать было ниже достоинства теоретика.
Карамзин ввел прозу в высокую литературу (уже независимо от теории трех штилей), но в свободном жанре повести, а не романа. Державин приветствовал его как поэта в прозе: "Пой, Карамзин! - и в прозе / Глас слышен соловьин". Пушкин, неуклонно разграничивавший поэму и повесть в стихах, в "Евгении Онегине" синтезировал высокий жанр поэмы и несерьезный жанр романа, оттого и "дьявольская разница" с просто романом. Первое в классической русской литературе (исключая исторические романы, освященные авторитетом Вальтера Скотта) "большое сочинение" в прозе Гоголь назвал все-таки поэмой, а не романом, подчеркнув тем самым, насколько серьезен его смех. У Лермонтова - нетрадиционный роман в повестях. Первый роман Достоевского использовал архаическую форму романа в письмах. Собственно, первый русский классический роман в точном смысле слова - гончаровская "Обыкновенная история" (1847), противопоставляющая фантазию и жизнь во многом "по-донкихотски". С 1856 года печатается сери небольших тургеневских романов, которые автор до 70-х годов чаще именовал повестями. Лишь в 1880 году, когда после Толстого и Достоевского стало окончательно ясно, что роман - не развлекательное чтение, а самое высокое и значительное явление в национальной культуре, Тургенев издал свои шесть романов под этим жанровым обозначением. Так что если брать историю романа не с античности, а за сто лет, скажем, от "Пригожей поварихи" М. Чулкова до "Бесов" и "Анны Карениной", ту общее, что мы находим в романах за этот период развития русской литературы, окажетс слишком тощей абстракцией, чтобы на ней основывать серьезные историко-литературные построения.
Что же касается литературных периодов, то для их характеристики нужны все существующие теоретические понятия, все измерения произведения и литературного процесса в их взаимосвязи и взаимопроникновении. Соотношение стихов и прозы, родовая и жанровая система, способы организации повествования, изобразительное и выразительное начала, характерология, "модель мира" (максимально широко взятая - теоцентристская или антропоцентристская), иерархическая лестница различных рядов художественной и близкой к ней словесности и т. д. - все это необходимые показатели литературного процесса, и невозможно выделить из них главные на все времена, в каждую эпоху соотношение параметров будет своим, особенным. Остановимся лишь на проблеме разных литературных рядов, "этажей" художественной словесности.
Речь пойдет не о сосуществовании высокой, создаваемой образованными слоями, и низовой, народной культуры в том значении, в каком о них говорит Г. Белая 6 . Высокая и низовая словесность сосуществуют и в народной культуре, и в культуре образованных, а генезис и функции некоторых литературных явлений могут далеко расходиться: лирика Н. Рубцова и "деревенская проза" едва ли почитаемы нынешним крестьянством больше, чем интеллигенцией, дл массового деревенского читателя, например, проза Распутина слишком рафинированна и малодейственна в плане сюжетной событийности.
Фольклористы, строящие историю своего предмета как раз по жанрам, фактически ставят в один ряд былины, исторические, обрядовые и любовные песни, сказки, пословицы и поговорки, частушки, а теперь уж, в сущности, и единственный живой фольклорный жанр - анекдот. Между тем иерархические различия фольклорных жанров не меньше, чем различия между одой и развлекательным романом XVIII века. Сам народ, провозглашая: "Сказка - складка, песня - быль", - выражал иное понимание соотношения жанров. Песня считалась более серьезным и основательным жанром, чем сказка, а пословицы и поговорки были во многом фактом не столько художественной словесности, сколько бытового языка. Разумеется, поэтический эпос мыслился иерархически выше любовной лирики, а тем более сказки, не претендовавшей на изложение истинного происшествия. Даже высокие сказочные герои, цари и царевичи, были слишком условны, чтобы приниматься всерьез. Оттого и мог сделаться царем Иван, крестьянский сын. Но "низкое" положение сказки в иерархии жанров не делало ее нелюбимым жанром и отнюдь не исключало проявления в ней своеобразной народной философии.
То же касается и литературы. Античный роман традиционно рассматривается как один из жанров древнегреческой и древнеримской литературы наряду с трагедией или идиллией, хотя Пушкин, который в Лицее "читал охотно Апулея, / А Цицерона не читал", прекрасно понимал, что к классической литературе надлежало относить высокую ораторскую прозу, но не "Золотого осла". В истории ренессансной литературы как бы рядом оказываются "Гаргантюа и Пантагрюэль" и "Дон Кихот", однако первый роман принадлежал к неофициальной низовой литературе, а второй начал ряд высокой романной прозы. И здесь дело не в художественном уровне и не в проблемной глубине. Низовая неофициальная литература в этом смысле - понятие тематическо-жанрово-стилистическое, особый пласт словесности, обладающий комплексом признаков. Опера и оратория мыслятся явлениями "высокого искусства" в отличие от шлягера, но есть бездарные оперы и гениальные шлягеры. В поэзии к низовому и притом неофициальному искусству относились Франсуа Вийон и Владимир Высоцкий, а может быть, и Омар Хайям, и Хафиз. Исторический отсев и временнбя дистанция актуализируют лишь большую художественную ценность их произведений, и они переосмысляются в понятиях высокой литературы. Но Высоцкий-то уж точно вышел из неофициальной самодеятельности и именно в ее рамках стал тем, чем он является в нашей культуре. Это нисколько не принижает его.
Разумеется, существует и низовая словесность в том значении, в каком говорит о ней Г. Белая. Если массовый городской русский читатель XVIII века увлекался романами, сочинениями европейского типа, то в народной толще, особенно среди старообрядцев, продолжала читатьс древнерусская литература и вирши слагались досиллабические, когда в официальной литературе и силлабики уже не было.
Неофициальная литература включает во многом противоположные разновидности. "Вольнолюбивая, фамильярная, атеистическая, эротическая - каждый из этих видов поэзии имел свои стилистические и жанровые закономерности и воспринимался как такое дополнение к миру печатных текстов, которое имеет право на существование. Не входя в официальную иерархию, тексты эти тем не менее ценились. Сама ответственность делала их привлекательными" 7 . Следовательно, неофициальная и низовая литература - не одно и то же, хотя это понятия пересекающиеся. Вольнолюбивая поэзи была высокой, эротическая - низовой, но эротические Апулей и Петроний со временем были допущены в историю античной литературы фактически на равных правах с Еврипидом. До 1917 года неофициальной была литература революционная и атеистическая, после 1917-го неофициальной стала литература "контрреволюционная" (часто попросту непосредственно общечеловеческая по содержанию) и религиозная.
Высока литература включает в качестве своего наивысшего уровня классику - произведения мирового или общенационального значения. Можно сказать и так, что высокая литература однотипна классике, но недотягивает до ее уровня. Таковы, например, поэты пушкинской плеяды: их своеобразие определяется через своеобразие классика номер один.
Со времен Белинского высокой литературе, или "поэзии", противопоставляется "беллетристика" (иногда она соотносится непосредственно с классикой 8 , иерархия получается двухуровневой). Но и это понятие можно разделить на два. Белинский имел в виду, так сказать, высокую беллетристику, отнюдь не исключающую проблемности и глубины, и рассматривал в качестве ее образца "Кто виноват?" Герцена. И разумеется, есть облегченная беллетристика, в сущности шаблонная, не относящаяся к творчеству в точном, высоком смысле слова, заменяющая оригинальность в лучшем случае изобретательностью и противопоставляемая высокому, или "строгому", искусству 9 . Здесь есть и свои разновидности, прежде всего приключенческая, детективная, бульша часть так называемой научно-фантастической литературы и т. д. Возможен и вы- сокий художественный уровень: А. Дюма, Жюль Верн, Стивенсон, Конан Дойл, Майн Рид, Г. Уэллс и др. - "классика" приключенческой литературы (совсем в другом смысле "классика", чем классика высокой литературы, и лучше бы найти другой термин, но речевая практика к любой словесности, включая низовую, применяет это слово: "Высоцкий - это классика". Да и в большом историческом масштабе классика как бы действительно пополняется произведениями данного ряда).
Следующий иерархический ряд - словесность, относящаяся к массовой культуре, к такой ее разновидности, как кич, совмещающий черты "профессионального" и фольклорного псевдоискусства 10 . В этом ряду, в полукультуре, сменившей фольклор в маргинальной среде XVIII, XIX и особенно ХХ веков, "классика" невозможна по определению, но весьма популярные авторы не редкость. Валентин Пикуль прославился своими псевдоисторическими романами именно благодаря широкому распространению массовой полукультуры. Однако со временем и "Пригожую повариху" история литературы милует за демократизм.
Есть, наконец, специализированная детская и юношеская литература. Детская литература во многом вбирает в себя черты дореалистической словесности, "переваривает" фольклор и некоторые изначально "взрослые" произведения: про Гулливера, Робинзона Крузо, барона Мюнхгаузена; создает новые фантастические существа (от нового кентавра Тянитолкая до деревянного шалуна Буратино и ушастого человечка-зверька Чебурашки) и "блуждающие" персонажи, аналогичные "вечным образам", как бы отрывающиеся от своих произведений и существующие помимо них и даже их авторов: Незнайка, старик Хоттабыч или Железный Дровосек гораздо популярнее Н. Носова, Л. Лагина и А. Волкова, о которых можно и не вспомнить, кто они такие, если не напомнить об их знаменитых героях и книгах. Детскую литературу в определенный период читают все, взрослую - далеко не все, но наша история литературы, ориентированная на высокую проблемную словесность, этот факт игнорирует.
Трезво глядя на вещи, нельзя не признать, что эта ориентация сохранится и в дальнейшем. Но по возможности желательно учитывать как сам факт существования иерархических и специализированных рядов словесности, так и их подвижность и историческую взаимопроницаемость. Мы априори предполагаем, что классика - наиболее живая ценность. "Божественная комедия" Данте была таковой еще для Мандельштама и Ахматовой, не имевших законченного высшего образования (как, впрочем, и Лев Толстой), но при нынешнем общем уровне культуры поэма великого флорентийца - скорее "историческая" ценность, чем "живая". И все же место ее в истории литературы этим не может быть поколеблено.
Итак, история литературы, конечно, останется прежде всего историей классики с добавлениями высших по качеству явлений низовой литературы. Но монографические главы любой "Истории...", посвященные творческим индивидуальностям, не могут не перемежаться главами о литературном процессе, и помимо его характеристики с помощью системы теоретических категорий мы должны дать характеристику всех рядов словесности того или иного периода, включая массовую культуру: феномен популярности Пикул - тоже историко-литературный факт, важный хотя бы для сопоставления. В большой исторической перспективе обнаружатся черты, общие у современников, один из которых классик, а другой - бульварный писака. Знать об этом нужно дл того, чтобы не причислить эти черты к художественным открытиям классика и избежать восторгов там, где, может быть, уместнее было бы порицание.
Последнее нужно подчеркнуть особо. Сейчас почти немыслимо говорить о каких-либо недостатках не только у Пушкина, но даже у Есенина, это воспринимается как покушение на национальную гордость. В свое время столько было понаписано о противоречиях наших поэтов и писателей, что теперь хочется видеть их лишенными каких-либо изъянов и недостатков. В результате о Есенине (а иной раз и о Егоре Исаеве) пишут так, что непонятно, почему он все-таки не Пушкин. У Пушкина, положим, все прекрасно, но одинаково ли прекрасно? Или одни произведения более, а другие менее прекрасны? В России давно этим вопросом никто всерьез не задавался 11 . Ответ на такой вопрос был бы куда полезнее для науки, чем очередная умиленная констатация того, кто есть солнце русской поэзии.
1 Андрей З о р и н, Перед трудным экзаменом. - "Вопросы литературы", 1996, No 3, с. 31.
2 Д. С. М и р с к и й, История русской литературы с древнейших времен по 1925 год, L., 1992, с. 18, 30; Владимир Н а б о к о в, Лекции по русской литературе. Чехов, Достоевский, Гоголь, Горький, Толстой, Тургенев, [М.], 1996, с. 13.
3 Игорь Ш а й т а н о в, Жанровая поэтика. - "Вопросы литературы", 1996, No 3, с. 17-19; о н ж е, Жанровое слово у Бахтина и формалистов. - Т а м ж е, с. 93-100.
4 М. М. Б а х т и н, Эпос и роман (О методологии исследования романа). - В кн.: М. М. Б а х т и н, Литературно-критические статьи, М., 1986, с. 396.
5 Михайло Л о м о н о с о в, Избранная проза, изд. 2-е, дополненное, М., 1986, с. 424-425.
6 Галина Б е л а я, История литературы в контексте современной русской теоретической мысли. - "Вопросы литературы", 1996, No 3, с. 14-15.
7 Ю. М. Л о т м а н, Массовая литература как историко-культурная проблема. - В кн.: Ю. М. Л о т м а н, Избранные статьи, т. III, Таллинн, 1993, с. 384.
8 В. М. М а р к о в и ч, К вопросу о различении понятий "классика" и "беллетристика". - В кн.: "Классика и современность", М., 1991.
9 Ирина Р о д н я н с к а я, О беллетристике и "строгом" искусстве. - "Новый мир", 1962, No 4.
10 См.: А. М. Я к о в л е в а, Кич и художественная культура, М., 1990.
11 В 1923 году А. Смирнов, разграничив три уровня словесности - поэзию, литературу и беллетристику (всё, как в стихах, так и в прозе), - ко второму из них, литературе, отнес творчество Дюма-отца, М. Твена, Жюля Верна, Понсона дю Террайля, многое из "дидактической поэзии", сатирических произведений XVIII века (например, Вольтера, который и дл Белинского был "не поэт", как он писал Герцену, утешая его в том, что он "не поэт"), "даже кое-что из эпиграмматических и т. п. стихотворений Пушкина... Как видно, - все же оговаривал литературовед, - здесь дело идет вовсе не о "низком качестве" этих произведений" (А. А. С м и р н о в, Пути и задачи науки о литературе. - В кн.: "Литературная мысль. Альманах II", Пг., 1923, с. 90). Что касается эмигрантов, как те же Святополк-Мирский и Набоков, писавшие о русской литературе по-английски, то они обращались с классиками без всякого изначального пиетета и говорили об их недостатках, истинных или представлявшихся таковыми, точно так же, как если бы речь шла о писателях-современниках.
