Анатолий БОЧАРОВ

ОСОБАЯ СТАТЬ

Из материалов "круглого стола" я прежде всего извлек, что возможны разные типы "Истории литературы", основанные на различных базовых концепциях, - некоторые из них проанализировала Г. Белая, предложив и свой принцип построения.

Но нельзя не видеть, что при всем многообразии неизбежно сохраняется привязка литературы к внелитературным, внеположным ориентирам, связь с реальным состоянием общества, пусть даже не диктующего, но способного адекватно воспринимать предлагаемую художественную систему. История всемирной литературы представляет собой классификацию и осмысление истории отдельных национальных литератур, а поскольку нация - образование общественно-историческое, то и литература сохраняет эти родовые черты.

Литературы разных наций проходили разный путь развития в разное время, и если при этом небольшие группы литератур оказывались типологически близкими (например, история европейского сентиментализма), то лишь благодаря сходству общих условий жизни этих народов. Прекрасно подтверждает это синхронистическая таблица, приложенная к "Истории всемирной литературы", издававшейся "Наукой" с 1983 года: в роли осей взяты пространство и время - литература того или иного ареала и события исторической жизни одинаковых периодов, включая и важнейшие события культурной и общественной истории в целом.

И вероятно, главнейшей характеристикой, от которой нам никуда не деться при рассмотрении литературного движения, будет то, как "дышат почва и судьба": почва национальной жизни и историческая судьба нации.

Литература живет в сообществе других, в том числе и неязыковых, искусств, в целостной системе культуры, которая в свою очередь зависит от всей национальной жизни. В 8-м томе помянутой "Истории всемирной литературы" (XIX век) один из разделов назван "Литературный процесс в России". В нем наряду с русской рассматривается изрядное число национальных литератур, как "персонально" (украинская), так и "ареально" ("Литературы народов Прибалтики", "Литературы народов Закавказья" и т. д.), но даже "ареальные" главы состоят из персонально-национальных подглавок.

По этой причине я сомневаюсь в возможности трактовать историю литературы как историю поэтических форм: литература выражает определенный взгляд на мир, а прямой связи между мировоззрением и поэтическими формами нет. История поэтических форм - это скорее теория литературы в историческом освещении, неплохой опыт которой мы имели в виде известного трехтомника ИМЛИ.

Заманчиво прозвучало у И. Шайтанова пожелание компаративистского подхода к истории национальной литературы. Но, во-первых, по каким критериям и с какими литературами сравнивать - с американо-европейской как некоей целостностью или выборочно с некоторыми - французской, немецкой, швейцарской? И сравнивать ли русскую литературу как некую целостность или выявлять отдельные случаи сходства либо прямого влияния на отдельных русских писателей (Джон Донн и Бродский) и, наоборот, Толстого и Достоевского на европейских писателей?

Разумеется, какие-то разрезы в этом многослойном пироге можно сделать, но целостную "Историю русской литературы в контексте мировой" поднять никто не сможет (даже И. Шайтанов, знающий и русскую и западноевропейскую литературы, или Г. Гачев, воссоздавший чуть ли не все основные "национальные миры"): в пределах одной-то литературы охватить внутренне противоречивый материк трудно, а в мировом масштабе и подавно все будет рассыпаться. Так что пока целостный компаративистский подход возможен либо как благое пожелание, либо как предмет для долгих дискуссий о том, как структурировать, субординировать, реализовать все слагаемые такого подхода.

На мой взгляд, компаративистские "поползновения" более продуктивно направлять не на инонациональные литературы, а на синхронно развивающиеся виды национального искусства - театр, живопись, музыку, кино. Здесь существует по крайней мере целостное художественное сознание данной нации в определенный исторический период.

Столь же на уровне счастливого озарения, а не практических решений осталось пожелание Г. Белой "ввести понятие экзистенциальной парадигмы", являющейся "суммой существенных для культуры вопросов и ответов". Здесь ведь тоже еще нужно начинать с определения того, какие из них являются существенными на все века или в конкретную историческую эпоху, и я не уверен, что легко и быстро удастся обрести то единодушие, которое необходимо для пользования предлагаемым инструментом.

Эти критические реплики по поводу сказанного на "круглом столе" понадобились мне для того, чтобы, не претендуя на разработку глобальной концепции, равно пригодной для истории любой национальной литературы, сосредоточиться на "особой стати" истории русской литературы XX века.

Каждый, кто участвовал в создании "Историй...", знает, что это плавание чревато многими "порогами", которые не так-то просто одолеть.

Это, во-первых, противоречие между монографическими очерками (главами, эссе, лекциями) и характеристикой общего движения, общей картины литературы того или иного периода. Как совместить "историю имен" и "историю времен"? Известно, что творческий путь крупного писателя обычно не совпадает с общим движением, главенствующими направлениями, но все-таки направление таланта, нравственные и художественные искания художника связаны с его эпохой. Только масштабность исканий делает их живыми и для будущих поколений.

Это, во-вторых, противоречие между исследовательской сосредоточенностью на главных достижениях и раскрытием реального, пестрого, клокочущего процесса. Опять-таки кратко: как совместить историю классики и историю характерных для эпохи тенденций?

В-третьих, противоречие между соотношением литературных периодов и исторических этапов жизни нации, поскольку обе периодизации далеко не всегда адекватны друг другу. Вот и участники "круглого стола" не касались вопросов периодизации, если не считать поведанной Г. Белой концепции В. Топорова о циклизации взамен периодизации.

И наконец, последнее, время от времени случающееся: противоречие между первопубликацией и последним прижизненным изданием. Последнее издание фиксирует степень зрелости мастера, а первопубликация отражает общественно-художественную ауру эпохи, да и тогдашний уровень творческих интересов и возможностей автора. И не всегда легко решить, что более ценно и для истории, и для "Истории...".

Для историков русской литературы после 1917 года - искореженной, в значительной своей части насильственно формируемой - эти противоречия особенно остры: и потому, что путь писателя бывал чересчур сильно привязан к политической ситуации, и потому, что крупнейшие достижения слишком резко выпадали из текущего процесса, и потому, наконец, что излишне часто изменения после первопубликации свершались под давлением внелитературных сил (две редакции "Молодой гвардии" или "Вора"). Эту остроту я и хочу обозначить, говоря об истории отечественной литературы XX века.

Характеристика литературного процесса основывается главным образом на определенной систематизации всей массы вышедших произведений и преобразует внешний хаос, конгломерат произведений в целостное, детерминированное движение. Одни при этом считают, что литературный процесс складывается объективно, сам по себе и нужно лишь описать его, другие же полагают, что процесс проясняется лишь в результате деятельности критиков и литературоведов, руководствующихся научными принципами систематизации. Это объясняется двузначностью самого понятия: процесс как движение собственно литературы и как научное обобщение и объяснение этого процесса.

Правда, некоторые теоретики пробуют внедрить термин "литературная ситуация", который представляется им более адекватным неуправляемому, хаотичному состоянию литературы, не поддающемуся никакой детерминированности извне: если процесс свершается, то в ситуации просто оказываются.

Я же исхожу из убеждения в том, что есть именно процесс, позволяющий понять преемственность внутри реального движения, между его различными этапами. А для лучшего понимания сути процесса я хочу предложить еще одну категорию, без которой, полагаю, невозможно объяснить судьбу русской литературы XX века. Это - литературная мысль, которая означает те открытия, которые свершила литература на том или ином этапе, те рубежи, до которых дотянулись ее передовые отряды, будь то осмысление бытия или стилевое новаторство. Но обособленной "истории литературной мысли" быть не может, поскольку понятия "литературный процесс" и "литературная мысль" перекрещиваются, переплетаются. Но если процесс вбирает весь корпус опубликованных произведений и фактов литературной истории, то мысль обращена к тем произведениям и художественным решениям, которые отмечают вершинные точки, достигнутые художниками, даже если их значительные произведения не были известны современникам.

И для истории русской литературы советского периода - а это семь десятилетий! - непременно нужно высветить движение литературной мысли в условиях перекореженного, деформированного, придушиваемого литературного процесса. Ни в истории мировой литературы, ни даже в истории русской литературы XIX века никогда не было такого разрыва, таких ножниц между написанием и опубликованием произведений, что вело к выпадению многих этапных произведений из того фона, из той почвы, на которой они произросли. Меж тем литературный процесс многие десятилетия описывался у нас по датам опубликования произведений. В результате процесс оказывался оторванным от движения литературной мысли.

Вроде бы зачем усложнять: расставь все произведения по датам их создания - и пиши наконец-то достоверную историю. Но не так-то просто выделить и вобрать в единый процесс те произведения, что продвинули литературную мысль, но не сказались непосредственно на текущем процессе, а вошли в него лишь спустя долгие годы, уже в иной историко-литературной ситуации и с иным художественным эффектом, с иными кругами по воде. Опора на движение литературной мысли помогает восстанавливать подлинную историю целостной литературы, в которой так жестоко перемешаны литература ортодоксальная, диссидентская, эмигрантская, потаенная, исковерканная внешними и "внутренними" редакторами.

К примеру, как определить место романа "Мы" в такой еще богатой русской литературе 20-х годов с ее восторгами, смятением, ужасом, проклятьями, как осознать его общественные истоки, его место в полемике с произведениями, звавшими к растворению личности во имя грядущего, к созиданию нового человека?!

Причем далеко не все из подобных произведений были задуманы как открыто и сознательно оппозиционные, а отвергались цензурно-партийными властями по привходящим обстоятельствам, а то и вообще по недоразумению. Наконец, нельзя сбрасывать со счетов и тот факт, что десятки тысяч интеллигентов в СССР и Европе верили, что социализм принесет людям социальную справедливость и мир, избавит сирых от нищеты и бедствий. Еще в 60-е годы у множества людей не иссякла вера в социализм "с человеческим лицом" - пожалуй, не менее сильная, чем вера в осуществимость царства божьего на земле. Да и вообще мечта о социальной справедливости и всеобщем благоденствии неистребима в человечестве.

А. Платонов написал "Чевенгур", "Котлован", "Ювенильное море" в надежде опубликовать их. "Чевенгур" был даже набран! И когда Платонов пожаловался Горькому на запрет печатать роман и Горький сказал, что не видит, кто мог бы напечатать такой анархически настроенный роман, Платонов ответил, что писал-то он "совсем с другим настроением". И "Впрок" он опубликовал. И Гроссман предложил "Жизнь и судьбу" в кожевниковское "Знамя", надеясь, что роман пообщиплют в редакционно-цензурной кухне (как было с "За правое дело"), но все-таки напечатают. И "Метрополь" надеялись выпустить как пробный шар бесцензурного издания: не было в альманахе по существу ничего крамольного - начальство возмутилось самой попыткой обойтись без цензуры. Скитался по редакциям роман А. Бека "Новое назначение", была уже набрана в журнале повесть С. Антонова "Васька" и т. д.

Кошмарные годы гонений, арестов, разгромов создавали атмосферу страха, но писатели, как рыба на нерест, стремились, обдирая бока, прорваться к читателю - и иногда это удавалось: "Семеро в одном доме" В. Семина, "Тройка, семерка, туз" В. Тендрякова. А кому-то, как Солженицыну с его "Раковым корпусом", не удалось. А повесть Л. Чуковской "Софья Петровна" пролежала в столе чуть не полвека. Словом, вариантов было много, и это лишний раз доказывает необходимость пользоваться инструментом литературной мысли.

Начатый сразу после революции разрыв между процессом и мыслью особенно утвердился в 30-е годы, когда жестко забетонированное ложе литературного движения в стране преграждало путь свободной литературной мысли и выдавалось за единственную составляющую процесса, целиком противостоящую литературе эмигрантов.

Наглядным стало расщепление, раздвоение текущего процесса лишь в 70-е - начале 80-х годов. Борьба против андерграунда и ужесточение цензуры, продолжая деформировать развитие литературы, уже утратили свою тотальность. Никакими карательными мерами не удавалось пресечь пересылку рукописей за рубеж, а с 1974-го крупным центром публикации произведений, не пропущенных советской цензурой (или даже не представляемых ей), стал "Континент". Равноправными фактами отечественной литературы стали издаваемые на Западе и довольно широко проникавшие в страну книги А. Солженицына, В. Максимова, В. Аксенова, Ф. Горенштейна, С. Довлатова, И. Бродского, Ю. Мамлеева. И осознавая литературное движение 60-80-х годов как движение литературной мысли, а не как систематизацию опубликованных в это время на родине произведений, мы не просто восстанавливаем "белые пятна", а и должны по-новому представить взаимосцепление частиц этого движения.

Романы А. Платонова, опубликованные лишь в конце 80-х годов, не только закрыли зияющие бреши в творческом пути писателя, но и заставили теперь по-иному расставлять акценты в истолковании всей общественной и литературной ситуации 30-х годов. Оказалось, что не "Поднятая целина" и "Бруски" главенствовали бы, но "Котлован" и "Чевенгур", а рядом с "Как закалялась сталь" встало бы "Ювенильное море". А "Доктор Живаго" и "Жизнь и судьба" выдвинули новые ориентиры для понимания того, что свершалось в глубине послевоенной общественной и литературной мысли под густо взбитой конъюнктурной пеной. И не только В. Овечкин, П. Нилин, В. Дудинцев, как вроде утвердилось в нашем сознании, обозначили начало "оттепели", а и "Доктор Живаго". А кто в 1960 году дошел до такого осмысления минувшей войны и сущности тоталитаризма, как Вас. Гроссман в "Жизни и судьбе"?! Ничуть не принижая сделанное в 1957-1959 годах молодой "лейтенантской прозой" Ю. Бондарева и Г. Бакланова - они не знали, чту написано Гроссманом, - нельзя не видеть, насколько и впрямь молодыми выглядели бы они тогда рядом с романом Гроссмана. И уж совсем трудно представить, что в свой час, а не спустя четверть века появился бы "Мастер и Маргарита"! И встал бы рядом с "Тихим Доном", завершенным к этому времени. Но ведь это все-таки еще предстоит осмыслить не только в свете предшествующего творчества Булгакова, а и в характеристике литературного пейзажа 30-х годов: не как чертик из табакерки выскочил этот роман!

Так наблюдения над литературной мыслью помогают корректировать поступь процесса, вызывая потребность в использовании своего рода "удвоенного счета": оценка произведения как факта литературной мысли своей эпохи и как феномена литературно-общественной мысли тех лет, когда оно вошло наконец-то в читательский обиход.

К этой же проблематике примыкает и судьба эмигрантской литературы всех "волн".

Сразу или спустя некоторое время после революции из страны уехали И. Бунин, И. Шмелев, Г. Иванов, В. Ходасевич и многие другие мастера; там органично продолжалось их творчество, прикованное к судьбам России. В эмигрантской среде выросли В. Набоков, Г. Газданов, М. Алданов, сформировался как прозаик Н. Осоргин; появилось множество документально-мемуарных книг - от В. Шульгина до Н. Берберовой.

Г. Газданов написал потрясающий роман о русской "почве и судьбе" - "Призрак Александра Вольфа" и несколько "офранцуженный" "Вечер у Клэр", равно как В. Набоков - открыто "русскопочвенные" "Дар" и "Другие берега" и "европеизированные" "Лолиту", "Приглашение на казнь". Но на родину-то Набоков пришел сразу как накрепко сформированное явление (хотя были у него и европейский и американский периоды), да и поступали к нам его книги отнюдь не в соответствии с хронологией их создания. И как вписать его прозу (и Г. Газданова, и М. Алданова и др.) в хронологическую сет-ку десятилетий, к которой мы приладились, исследуя советскую литературу: для эмигрантов не было ни периода с 1929 по 1940 год, ни периода Великой Отечественной войны, ни периода "оттепели" - их часы шли по иному поясному вре- мени.

Трудно отвлечься от различия между тем, что создавалось внутри страны, когда писателей обжигал жар полыхающего костра, и тем, что виделось издали, когда костер хорошо выделялся в ночи, но не обжигал, не слепил. И все-таки их достижения - это достижения русской литературной мысли и должны органично вписаться в "Историю...". Трудно? Да. Но необходимо.

Расхождение между Процессом и Мыслью - характернейшая черта любой литературы, существовавшей в условиях тоталитарных режимов XX века. Прежде всего это относится к немецкой литературе, историкам которой нужно вобрать творчество эмигрировавших из Германии и писателей-евреев, и немцев-антифашистов, а также сопрячь творчество писателей из бывших ФРГ и ГДР. С той или иной степенью остроты стоят эти проблемы для "Историй..." литературы других бывших соцстран - Польши, Венгрии, Чехословакии, Вьетнама, Китая, ряда латиноамериканских, где тоже существовали как минимум три литературы: ортодоксальная, диссидентская, эмигрантская. И было бы полезно изучить, как им удается сопрячь из этих нитей одну.

И еще один штрих для познания хода литературной мысли.

В русской литературе всегда и везде - даже в эмиграции - существовало внутреннее напряжение между общечеловеческими ценностями и русским менталитетом, исходящим из того, что "умом Россию не понять", или, в более привычном словосочетании, - между западниками и славянофилами (и их разновидностью - евразийцами). Противостояние, внутренняя полемика между ними - в том числе и в те периоды, когда русский менталитет подменялся "социалистическим первородством", - составляет непременнейший аспект "Истории...": и в годы "оттепели" "молодежная проза" отвоевывала новые возможности реализма, во многом уже открытые гуманистической западной прозой, а "деревенская проза" воинственно отстаивала классический русский реализм как ценнейшее национальное достояние; и сейчас - дебаты вокруг постмодернизма... Я уже говорил о значении формулы "и дышат почва и судьба". Теперь следует вспомнить еще один пастернаковский девиз: "Ты - вечности заложник / У времени в плену" - просвечивать общечеловеческими ценностями реальное бытование национальной почвы и судьбы, увидеть время в свете вечности. Когда менталитет - предмет непременной гордости, а когда - явление, мягко говоря, противоречивое?

И несколько слов в заключение. "Круглый стол" назван "Какой должна быть история литературы?". А не пробуем ли мы по марксистской привычке теоретически исчислить единственно праведную историю? Может быть, плодотворнее было бы на опыте какой-то уже опубликованной "Истории..." или чьей-то развернутой концепции разобраться в основательности реально реализованных принципов, их продуктивности и недостаточности!

Я-то, конечно, повторю то, с чего начал: нет единого шампура, единого секрета для всех историй - всемирной, национальной, академической, учебной, популярной, многотомной, краткой, компаративистской и т. д. Для каждого варианта должна быть разработана внутренне гармонизированная система критериев отбора и оценки, но своя - для каждого. Как и любое произведение литературы, этот труд полагается судить по законам, автором избранным. Равно как судить состоятельность и внутреннюю системность самих законов.

А если даже утвердить единые принципы "Истории всемирной литературы", то "История...", созданная в США, будет отличаться от созданной во Франции, Англии, Японии, России. Потому что построение "Истории..." - в не меньшей степени результат творчества, чем науки. Творческое же начало сопротивляется намерениям утвердить некий единственно непреложный принцип.