ИВАН ЖДАНОВ: ТВОРЧЕСТВО
ЭТО ОБРЕЧЕННОСТЬБеседа длиною в годы
Душа сбылась...
М. Цветаева
Худощавый, рослый, с замкнуто-мужественной красотой, не знающей о себе, он обреченно поднялся с места. Незряче глядя куда-то поверх голов, стал читать стихи твердо, без голосовых оттенков. Лишь длиннопалые кисти рук, то и дело сжимающие друг друга, выдавали его волнение.
Но ангел в детских сапогах
уже испытывает страх
его зима насквозь пронзила.
Учись, дитя, ходить кружком,
учись, душа, дышать снежком,
но земляничный запах мыла
оставь у неба под крылом.
Иван Жданов читал еще и еще. Стихи были сложными, трудно воспринимаемыми на слух, густыми, как звучание органа, завораживающими глубиной мысли. Дерзость незаурядного дарования!
Однако некий именитый литератор, из тех, кто зачастую приходил на занятия «Лаборатории первой книги», с ходу на стихи обрушился. С высокомерной назидатель
ностью он бил его щелчками слов:Русская поэзия, молодой человек, это прежде всего ясность и простота. Прозрачность чистейшей воды. А у вас какая-то муть, нагромождение метафор. Преднамеренная заумь. И, если хотите знать, подчеркнутое удаление от отечественных позиций.
Распалясь, он выхватил из ждановской рукописи листок и с нарочитым спотыканием стал читать первое попавшееся стихотворение, иронизируя над каждой строкой.
Один сумбур! Надеюсь, руководитель студии согласна со мной? Бросил он на меня испытующий взгляд. Мне помешал ответить шепот в самое ухо:
Какой ужас! Ваня теперь мне не простит, что я его привела сюда!
Это была поэтесса Ольга Чугай, прозванная студийцами «поставщицей гениев». Душа студии, она действительно обладала особым нюхом на молодые таланты.
Иван Жданов слушал своего беспощадного критика недвижно, только мотыльково вздрагивали ресницы. И вдруг укоризненно произнес тоном обиженного мальчишки:
Вот вы сейчас расчихвостили мои стихи, а на родине, в районной газете, мне за них подарили целый мешок орехов!
Нас, выступающих в защиту его стихов, он слушал рассеянно. И, не дождавшись конца занятий, удалился.
Месяца три спустя я спросила у той же Ольги Чугай:
Что слышно об Иване Жданове? Неужели больше не появится у нас в студии?
Навряд ли! К тому же он устроился в театре рабочим сцены.
* * *
Не знаю, как долго он двигался и переносил декорации за закрытым занавесом своей неизвестности, но знаю, что его дебют на творческом семинаре Всесоюзного совещания молодых писателей прошел блестяще. Послушать стихи Ивана Жданова слетелись, как пчелы на мед, не только участники соседних семинаров, но и Бог весть откуда возникшие поклонники его поэзии.
Занавес неизвестности постепенно стал раздвигаться.
1982 год был годом появления на свет его стихотворного первенца, нареченного Иваном «Портрет». Я прочла эту книгу залпом. Потом снова и снова. Она влекла и заставляла вчитываться, вдумываться, вживаться в каждое стихотворение.
Приехавший погостить в Москву мой бакинский приятель-литературовед, неистовый обожатель поэзии, не успев войти, торжествующе воскликнул:
Вот ты сидишь в своей столице и ничего не знаешь! А я, будучи в Баку, открыл сногсшибательного поэта Ивана Жданова!
Рассмеявшись, я достала с полки книгу «Портрет». Весь вечер мы читали ждановские стихи, не переставая дивиться таинству их новизны.
* * *
Вы можете дать Ивану Жданову рекомендацию в Союз писателей? спросила меня по телефону Ольга Чугай.
Да, конечно.
Обычно, давая рекомендацию своим студийцам, я приглашала их к себе домой. А Ивану Жданову назначила встречу в Доме литераторов. Наверное, потому, что наслышалась о нем всякого: и что труден в общении, и что раздражителен и даже бывает груб. Иван пришел точно в назначенное время. Протянув ему листок с рекомендацией, я сказала:
Здесь всего полстранички, но у меня легкая рука.
Приняли на ура!
Все другие инстанции книга Жданова прошла без особых осложнений. На приемной комиссии Александр Проханов, говоря о стихах Ивана, назвал их экспериментальными. Это слово смутило присутствующих. Но кто-то из доброжелателей сострил:
Иван Жданов действительно экспериментален: первый его эксперимент в том, что он родился одиннадцатым ребенком!
Шутки шутками, а стихи стихами. Проголосовали «за».
А потом было лето: травянисто-раздольное, оно вплывало в раскрытые окна голицынского Дома творчества. И дробный стук машинок этих маленьких пишущих роялей сливался с трескотней кузнечиков. В нашем березовом садике, коронованном клумбой с пышным цветением, с беседкой, похожей на ту из
«Обрыва» Гончарова, прибывший Иван Жданов сел на край скамьи, подальше от писателей-одуванчиков, тугих на ухо и в крик обсуждающих перестроечные дела. Бледность Ивана была какой-то злой. Не хотелось смотреть в его сторону.В обед он оказался со мной за одним столом. Его присутствие внесло диссонанс в нашу компанию, ощущение инородного тела. При нем не шутилось. Разговор утерял легкость. За время обеда он не проронил ни слова. И без кивка, без улыбки покинул столовую.
В комнате отдыха, куда сходились все обитатели Дома творчества послушать «Время», я не сразу узнала Ивана Жданова: так неожиданны были на его отчужденном лице очки в тонкой металлической оправе. Застеклив одиночество его глаз, они сделали поэта похожим на примерного десятиклассника. Он смотрел в телеэкран с таким мальчишеским любопытством, что вызвал во мне теплое чувство материнства. И не удивительно, ведь он годился мне в сыновья.
Назавтра тучи задушили небо.
Хоть бы гроза! за ужином отрывисто произнес Иван. Лицо его было серым.
Действительно нечем дышать! отозвалась я. И гроза грянула.
И все-таки гроза! констатировал Иван, зайдя ко мне под вечер, таким тоном, словно это он сам наслал грозу с тем, чтоб небо спасти от удушья.
Как тучи, сгустясь, разражаются ливнем, так накопившееся молчание Ивана разразилось речью.
Когда я учился на журфаке написал первое в жизни стихотворение. Всего четыре строки. Вот послушайте:
Когда умирает птица,
в ней плачет усталая пуля,
которая так хотела
всего лишь летать, как птица.
Прочел ребятам, а они меня окатили холодным душем: мол,
это подражание Хлебникову. И в доказательство привели его
строки:
Когда умирают кони,
Они дышат.
Когда умирают травы,
Они сохнут.
А я, когда писал свое, даже не знал этих строк. В моей книге «Портрет» это четверостишие все равно живет. А вообще-то, мне тогда было не до стихов.
Меня терзала мысль о загнивании нашего государства. Да еще в МГУ наслушался диссидентских разговоров. К тому ж что ни день, то негативная информация.
Поначалу читал все, что было на поверхности. Но стоило кому-нибудь из однокурсников брякнуть: «Вересаев, Роза-
нов, Фрейд или Бердяев» тут же бежал в библиотеку изучать их.Больше всего меня потряс Лев Шестов. Всю душу перевернул! Конечно, это для меня кончилось плохо попал в психушку.
Слово «психушка» он произнес так обыкновенно, как произносят слова «метро» или «почта». У меня хватило выдержки не ахнуть и не удивиться.
И не за то, что сдурел, в психушку, а за то, что, придерживаясь диссидентских взглядов, стал чужим.
Кстати, таким же чужим оказалось большинство на нашем курсе. Но они отделались легче: их просто отчислили. Все это не удивительно, ведь мы были в ситуации, когда все трещало и колебалось. А в психушке во мне убивали молодость, человека, поэта...
Закурил и вдруг вскочил с кресла:
Чего это я так разболтался? Спасибо за ваш мятный
чай. И резко захлопнул за собой дверь.* * *
К ночи ливень утихомирился. Но тучи обездолили небо, не дав светиться ни одной звезде. Снова спускаясь все ниже, они пытались вползти в щели моей балконной двери.
И он не спит... вздохнула я, услышав наверху, прямо надо мной, частые шаги Ивана. Вспомнилось его выражение глаз во время рассказа о себе. В пожилых
глазах привычно видеть печаль одиночества, но в молодых...Не одумавшись за ночь, тучи наслали такой тяжелый туман, что садик с беседкой и клумбой стал похож на непроявленный негатив.
Я совсем захирел, такая тоска, такая муть на душе, поделился со мной Иван. Не пишется и не читается, а мне в этом месяце сдавать книгу. Может, угостите меня опять своим мятным чаем?
Придя ко мне, он говорил и все так же раздражался, когда я пыталась вставить хоть одно слово.
У меня в Барнауле старенькая мать. Я у нее одиннадцатый последыш. Она не понимает моих стихов. Братья тоже не понимают. Как-то приехал домой, они просят: «Почитай какой-нибудь свой стишок». Я долго отнекивался, но они настояли. Послушали и говорят: «А теперь расскажи, что в твоем стихе написано».
На мой взгляд, Иван должен был бы прочесть своим братьям «человеческое» стихотворение, которое я нежно люблю:
Гора над моей деревней:
возле нее погреться
память непрочь, как будто
это коровий бок.
С вершины этой горы
видно другое детство
или, верней, преддетство,
замысел между строк.
А дальше и вправду его братьям не все было бы понят-
но особенно такой удивительно свежий образ: «Куда подевался злак путеводный подросток света». А может, стихи Ивана действительно поэзия для поэтов, как утверждают некоторые?В следующее наше чаепитие Иван доверительно заговорил:
Верлибр во мне звучит, как музыка Баха. Я сейчас пишу только им, густо и в одну строку. Но иногда метафоры нагромождаются одна на другую. Трудно с ними справляться. Вот послушайте:
«После пекла проклятых торжественных одиночеств и спровоцированных странствий припадем к одному источнику и будем пить разную воду». Вам понятны мои
стихи? Вы ведь не раз были на моих выступлениях.Если честно, то не всегда, особенно со слуха. А как вы считаете, верлибр разве это путь русской поэзии?
Нет, конечно. Но я буду искать что-то свое. А вообще-то, признаться, я втайне завидую сюжетным стихам. Например, «Теркин» Твардовского это гениально! Да, я понимаю мои стихи слишком сложны, в них нет поэтических прозаизмов. И все-таки вы толком не ответили, понимаете ли мои стихи.
Я уже сказала, что со слуха не всегда улавливаю их суть. Но порой, слушая их, вздрагиваю душой, потому что они
поют...Глаза Ивана потеплели. И вдруг он спохватился:
Я вас, наверное, утомил. Да и час поздний. Спокойной ночи! До завтра.
Но этого «завтра» не случилось: Иван чуть свет уехал в Москву. Вернулся за полночь. Я удивилась позднему стуку.
Вы еще не спите? Я к вам на минутку.
Иван был в приподнятом настроении:
Знаете, я скоро поеду в Данию! Не верите?
Нет, почему не верю?
Нас едет целая группа молодых поэтов. Теперь придется часто мотаться в Москву для оформления.
Представляю, как ваша мама будет за вас рада.
Не знаю... Я бы хотел сфотографироваться с датской королевой и привезти матери этот снимок. Вот тогда она была бы рада.
Закурил и неожиданно стал читать наизусть стихотворение, посвященное памяти покойной сестры:
Область неразменного владенья:
облаков пернатая вода.
В тридевятом растворясь колене,
там сестра все так же молода.
Обрученная с невинным роком,
не по мужу верная жена,
всю любовь, отмеренную сроком,
отдарила вечности она.
Как была учительницей в школе,
так с тех пор мелок в ее руке
троеперстием горит на воле,
что-то пишет на пустой доске.
То ли буквы непонятны, то ли
нестерпим для глаза их размах:
остается красный ветер в поле,
имя розы на его губах.
Сестру мою покойную звали Розой, пояснил Иван и, не дочитав стихотворения до конца, направился к двери.
Утром спросил:
Можно ли к вам ненадолго, хочу посоветоваться: решил назвать свою новую книгу «Гора». Как вам это название?
Мне не нравится, слишком упрощенно.
Это только в вашем представлении! возразил Иван раздраженно.
А все-таки мне активно не нравится это название! А нет ли у вас другого?
Есть еще «Неразменное небо».
И вы еще о чем-то думаете?! Не понимаю, чего вы уперлись в эту «Гору»!
Улыбнулся моей горячности тепло и благодарно... И снова было слышно, как он наверху стучит на машинке.
После обеда вышли на воздух. Опустились на скамью, и Иван с гордостью сказал:
Сегодня ночью написал еще три стихотворения! А вчера два. Если вы не возражаете, вечером вам прочту.
Неожиданно глаза его погасли:
Я никогда не буду знаменитым... И не надо! Все равно обречен на стихи.
Говорят, что творчество это в основном сила воли, нарушила я повисшее меж нами молчание.
Нет, нет! Творчество это именно обреченность. Какая там сила воли, например, у Есенина? Пел, потому что пелось. Кстати, я люблю лишь его ранние стихи. Они без надрыва, а это: «Если раньше мне били в морду, / То теперь вся в крови душа»... По-моему, для поэзии грубо.
И перевел разговор на другое:
Мое поколение не знало, куда ему метнуться: газеты писали одно, народ говорил другое. Я мучился, спасаясь чтением. Читал до одури! Даже грыз сырую крупу, чтоб не отвлекаться на стряпню. А в стихах... В конечном итоге пошел по философии христианства.
Утром уборщица тетя Маша сказала мне с
удивлением:Вчерась все уже разошлись по своим комнатам, а ваш молодой поэт сидел перед телевизором, как миндаль на прянике, и сам себе что-то восклицал, а то смеялся. А давеча я его встретила в сосновой роще идет куда не глядя и чегой-то бормочет. Чудной!..
Можно сейчас к вам войти? Не терпится показать в готовом виде рукопись моего «Неразменного неба».
Какой творчески полноценный получился у нас день! Обсуждали названия разделов и некоторых стихов, спорили, перечитывали заново.
* * *
Эта вторая книга Ивана получилась у него глубже, мудрее первой, но и сложней. Душа-то растет! Особенно мне понравилось «Неразменное небо».
Раздвигая созвездья, как воду над Рыбой ночной,
ты глядишь на меня,
как охотник с игрушкой стальной,
направляющей шашки в бессвязной забаве ребенка,
будто все мирозданье всего лишь черта горизонта,
за которым известно, что было и будет со мной.
На обочине неба, где нету ни пяди земли,
где немыслим и свод, потому что его развели
со своим горизонтом, вокруг только дно шаровое,
только всхлип бесконечный,
как будто число даровое
набрело на себя и его удержать не смогли.
И я понял, как небо в себе пропадает почти
как синяк, как песок
заповедный в последней горсти,
если нет и намека земли под твоими ногами,
если сердце, смещенное дважды, кривясь, между нами
вырастает стеной и ее невозможно пройти.
Пора было ее отвезти в издательство. Перед самым отъездом Иван забежал ко мне.
Скажите, можно ли ехать в мокрых носках?
Немедленно высушите их утюгом! посоветовала я, еле сдерживая смех.
* * *
В ту осень студийцам «Лаборатории первой книги»
повезло: им была предоставлена возможность ежемесячно выступать со своими стихами, и не где-нибудь, а в самом Политехническом музее. Особенно приятно было увидеть на афише среди прочих имен имя Ивана Жданова.Пришла заранее. Села в первый ряд. В тот вечер мы виделись впервые после его возвращения из Дании. Элегантный, в модном голубовато-джинсовом костюме. Верный себе, он читал стихи ровно, на одной ноте, и только нервное беспокойство рук выдавало его волнение.
Если горы читаются слева направо
или так же неспешно в обратном порядке,
но не снизу как днем, и не сверху как ночью,
это значит, что время устало воочью,
отказалось от возраста, и без оглядки
изменилось его неподкупное право.
После выступления к Ивану хлынули молодые поклонницы. Одна из них было протянула ему цветы, но Иван раздраженно отстранил ее руку с букетом.
Зачем это надо? Я ведь не эстрадный певец! Шагнув ко мне, тепло произнес:
Спасибо, что пришли. Знаете, я завтра еду в Чернобыль.
А вам не боязно?
Нет, что вы! Там же люди! И вообще, какая разница...
В этот же год Ивану посчастливилось вместе с группой поэтов побывать в Париже. Я радовалась: значит, по достоинству оценили поэзию, раз берут в такие поездки. Вернувшись, позвонил.
Ну, как вам съездилось? Как Париж?
Париж... Ничего особенного. Не сравнить с нашим Ленинградом. Он красивее Парижа, и потом в нем сохранены и XVII, и XVIII века. Хоть Париж и древний город, в нем только кусочки старины. Там я узнал о землетрясении в Армении, и уже настроение было не то. В общем, конечно, впечатлений много. Особенно подлинники Пикассо. По-моему, как последователь авангардистов, он должен был ниспровергать собственные достижения. Прострация революции... Мир для Пикассо всякий раз становился более плоским. Он его схватывал, конечно, однако лишь какую-то
грань. Ведь на самом-то деле искусство существует не для того, чтобы исправлять недостатки языка, а существует за счет этих недостатков. Благодаря им. Знаете, что есть у Пикассо? Это вопль! Но речь его зашкалена, информация в ней невнятна и вопль равносилен молчанию. Так и наша Россия до того была в бедственном положении, что Запад не слышал ее вопль. Белый шум и все... Пикассо такой же историчес кий факт, как, скажем, паровоз. Сейчас язык Пикассо неактуален. Он оказался непригодным для разговоров с вечностью. Но это, конечно, не значит, что по-
пытки найти для мира правильное название должны прекратиться. Об этом всем я размышлял, рассматривая картины Пикассо.Да, вам очень повезло с этой поездкой.
Повезло случайно и, вообще, все в жизни случайно! Моя первая книга тоже вышла случайно. Ее рекомендовали в издательство «Современник» руководители моего семинара на Всесоюзном совещании молодых писателей. Но несмотря на сверхположительные рецензии, зав. отделом поэзии заявил, что эта книга выйдет только через его труп. И надо же такому случиться, что вскоре в этом издательстве всех поснимали с главных должностей! И все за какие-то махинации. А новый зав. отделом видит у меня две положительные рецензии, да еще новая метла хорошо метет, и пустил мою книгу в производство. Опять-таки случайность.
Но в каждой случайности своя закономерность. Не будь ваши стихи такими, как они есть, не было бы ни книги, ни Парижа.
Да, возможно.
* * *
Ночной звонок... Это всегда почему-то страшно. Судорожно схватила телефонную трубку и услышала:
Это я Иван Жданов. Мне так тоскливо, так одиноко, будто вокруг рушится мир. Знаете, у меня умерла мать... Я теперь никому не нужен.
Но людям нужен ваш талант, поспешила я сказать.
Нет у меня никакого таланта! Все это выдумки!
У вас сейчас темно на душе. Хорошо, что позвонили, когда с кем-нибудь поговоришь, всегда легче.
А знаете, почему позвонил именно вам? Потому
что никогда вас не видел злой. Правда, мне все же неловко за свой столь поздний звонок.Напрасно! Как говорил поэт Михаил Светлов: «Друж-
ба понятие круглосуточное». Может, завтра зайдете?На что я вам нужен, такой дерганый, такой ерши-
стый? Живите спокойно, и вообще, прошу вас, живите! Жи-
вите!И опять как в воду канул.
* * *
Объявился он только в мае. Впервые придя в мой дом с букетом нежно-бледных ирисов, он казался усталым, поникшим, как ветка, побитая градом.
Дичился моих домашних. И только в моей комнате, за чашкой чая, расковался и стал прежним, голицынским. Говорили о разном.
Увидев на журнальном столике том Гумилева, Иван оживился:
Уже купили?
Да, купила. И к своему удивлению, обнаружила у Гумилева немало холодных и скучных стихов.
Мой гость крикливо вскипел:
Или это придирка, или вы его не понимаете!
И судорожно стал листать страницы в поисках гумилевских шедевров.
Наблюдая за Иваном, я вспомнила, что он никогда не критикует поэтов ни классиков, ни современников. Видимо, им руководит чувство братства и пристрастия к пишущим стихи. Да и не только о поэтах ни о ком он не имеет обыкновения отзываться дурно. Видимо, следует заповеди: «Не суди ближнего, ибо сам судим будешь».
Ну ладно, хватит вам читать мне Гумилева! Лучше скажите, как вы все-таки пришли к поэзии?
На секунду задумавшись, сказал:
Я и сам не знаю как... Помню, читая, я понял, что мне нравятся отдельные словосочетания и те фразы, которые несут в себе заряд сгущенных чувств. Например, у Есенина: «Только синь сосет глаза». Читал и видел все, что в этой строке: деревня, за спиной покатая убегающая даль. Передо мной обрыв, за которым безмерные заливные луга. Приехал в
Константино-
во и, представьте, словно приехал в давно знакомое место. А у Мандельштама меня прошибает такое:
Или охватит тебя,
Только уста разомкнешь,
При наступлении дня
Мелкая хвойная дрожь.
А у Хлебникова и того хлеще: «Свирельный мед!» Тут все показано: и текучесть, и плавность, и сладость, и прозрачность. А вот у Вознесенского, у которого вообще полно сравнений, я не приемлю такое:
По гаснущим рельсам бежит паровозик
Как будто сдвигают застежку на «молнии».
Самое интересное тут то, что может стать функциональ-
ным видением. Когда поезд мчится, он действительно закручивает вокруг себя пространство. Застегивает его и одно-
временно расстегивает. Но Вознесенский этого не чувст-
вует. Он просто видит шпалы, похожие на перекладинки застежки. У Пастернака я прочел: «Булки фонарей и пыш-
ки крыш». Мне как неофиту это режет ухо. Конечно,
между светом и хлебом есть определенная связь. По-моему, эту скрытую невидимую связь надо было бы выявлять.
А Пастернак этого не дает. У него просто: булка это фонарь. Похоже. А в итоге они разошлись, как будто их вовсе нет. И я догадываюсь, что надо эту скрытую связь выявлять.Как вам известно, через слова, предметы, явления, побасенки просвечивает язык и время от времени его слышит слух. Сначала самый чуткий, потом этот язык становится доступен все большему числу людей. Так ведь?
Вот почему истина понятна в древности не многим, но делается всеобщей впоследствии. Этот язык слышится сразу и целиком или можно по кусочкам собрать его и увидеть как целое. Только мы читаем фразу по частям. Сквозь глубину всех вещей, объединяя их, как ветви одного древа, просвечивают буквицы этого языка. Есть много способов прочесть их,
но смысл один и тот же во все времена. В сравнениях, о которых я вам говорил, слова «как» или «как будто» словно точка, из которой выходят два луча. Первый протянут к тому с чем сравнивается. Но если можно эти лучи выводить из точки, то почему не научиться сводить их к ней? Принцип обратного сравнения. Понятно ли вам это? Есть и прямые сравнения, построенные достаточно гармонично. Это сравнения, разрушающие метафору, ну, скажем: «Солнце встало». Это типичная метафора. Здесь переносное значение глагола не ощущается. Если разрушить эту метафору, пользуясь принципом описательности, первоначальный смысл оживает и ты увидишь, как все встающее связывается с солнцем. Но при обратном сравнении можно вести к точке сколько угодно лучей больше двух. Ведь эта точка не существует заранее, и ты тянешься к подлинным праназваньям, к абсолютному языку. Произнести слова этого языка вслух невозможно. Но бывают явления, для которых нет общих понятий, вернее, есть, но человек о них только догадывается. Допустим, все, что летит: птица, бабочка, но еще ведь и самолет,
и воздушный змей... Конечного слова для этого понятия нет.
Слова здесь, как железные опилки вокруг магнита, обозначают силовые линии, хотя сами этими линиями не являются. Ча-
сы показывают время, но часы и время не одно и то же. От любых двух, трех, пятнадцати предметов можно провести лучи, которые сомкнулись бы в одной точке. Если понять принцип обратного сравнения, то мои стихи не покажутся такими уж сложными. Я спрашивал у многих, как они понимают строку: «Внутри деревьев падает листва». У кого душа чуть расшорена, говорили: «Это осень». Другие говорили: «Это зима». А в кон-
тексте, где эта строка находится, речь идет именно о зиме. Это ведь бесконечное падение листьев. Я это еще в молодости
понял и тогда же в молодости открыл такой закон: если предмет неясен, гляди чуть в сторону, вскользь и ты его увидишь. Увидишь полнее. Это физический факт. Так и в стихах кос-венным зрением нащупываешься «вжж-вжик», как бы обход такой делаешь, изгибаешь взгляд. А название это не то что даже умерщвление вещи, а... Кажется, я вас совсем замо-
рочил!Да нет, впечатление, что прослушала сложную лекцию.
Но я вам так и не ответил, как пришел к поэ-
зии. Скажу кратко: книги меня к ней привели и, конеч-
но же, Бог. Он-то мне и дает, иначе не написал бы ни
строки!* * *
Видимо, датчанам пришлась по душе поэзия Ивана пригласили аж на целый месяц. Прощаясь, сказал:
Знаете, как будет называться моя новая книга? «Место земли». Ну как? Нравится?
Я кивнула.
Счастливого вам полета и счастливого места земли!
* * *
...Шестнадцатого января в день рождения Ивана послала ему в Переделкино поздравительную телеграмму с подписью «Оптимистка». Он не замедлил оттуда позвонить:
Спасибо за поздравление. Как это вы запомнили мой день?
Как живется вам, как в переделкинской обители?
Дали комнату в коттедже, жаль, что таз там маленький, трудно стирать в нем брюки. Хожу по морозцу в столовую. Вокруг сосны и тишина, казалось бы, что еще надо? А мне как назло не пишется! Что вы делаете в таких случаях?
У меня свой метод раскачивания мозгов: чтоб не дать им облениться, пишу насильно плохие стихи, потом еще другое, третье, пока не запоет душа.
Нет, я так не смогу. Если уж пишу, то запуем и на высоком накале.
* * *
Исчез надолго.
А я опять хворал, как ни в чем не бывало сообщил мне Иван, позвонив. Нет этому конца. Но самое обидное, что мне по-прежнему не пишется. Вдруг уже навсегда?
Ну нет, что вы! Если б даже такое, не дай Бог, случилось, то ваш сборник «Портрет» все равно будет жить
как книга ярко состоявшегося поэта.Но вы сами говорили, что мои стихи слишком сложны, а значит, трудно воспринимаемы.
Да, говорила и даже посвятила вам такое четверостишие:
Конечно, я могу, друг мой,
Простить вам эту пытку:
Закручивать своей строкой
Мои мозги в улитку.
В трубке всхлипнул смешок.
И все же я уверена, что рано или поздно вы в своих стихах придете к простоте, как, скажем, пришел к ней, в конце жизни, Пастернак.
Не думаю, не думаю...
* * *
Голицынский август. Вышла на воздух и увидела первую гроздь желтых листьев. Какая жалость! Певуче скрипнула калитка, и предо мной возник Иван Жданов. Весь наутюженный, с помолодевшей улыбкой.
Специально привез вам сигнальный моего «Неразменного неба».
Я бережно взяла в руки книгу, как берут малое дитя. Прочла надпись: «Дорогой Ирине Георгиевне, стоящей у истоков этой книги. Сердечно. Иван. 1 августа 90 года». Оформление книги изящное, с выдумкой. Села на скамью и стала ее листать.
Ладно, потом почитаете, без меня, сказал добродушно Иван.
На радостях пошли прогуляться в лес. Я стала читать наизусть свою любимую Цветаеву.
У вас отличная память на стихи. А теперь что-нибудь свое.
Я читала, и в такт стихотворению Иван чуть заметно покачивал головой и вдруг резко меня прервал:
А вот это место у вас слишком в лоб!
И он был прав. Как это я сама не почувствовала?
* * *
Приехав в Дом творчества с визитом, Иван увидел
меня сидящей в садике с моими друзьями Бармичевыми. Оба литераторы трогательное содружество поэта и про-
заика.Как видите, и это лето выдалось для меня урожай-
ным, сказал Иван, торжественно вручая мне свою новую книгу «Место земли».У Бармичевых загорелись глаза.
Ой, мы тоже хотим эту книгу! в один голос воскликнули они.
Пожалуйста, польщенно улыбнулся Иван и, нырнув рукой в сумку, вручил каждому из них по книге. Они тут же уткнулись в них носом.
Когда мы с Иваном вошли в мою комнату, он сразу бухнулся в любимое кресло, и в моей «девичьей келье» по-мужски запахло сигаретным дымом.
Сейчас я чувствую себя неплохо, потому в самый раз съездить поклониться родным могилам, повидаться с братьями, с сестрой... Вообще-то, я к вам ненадолго, надо кое-что успеть сделать.
В этот раз Иван был малоразговорчив и на прощание тепло сказал:
Вы мой талисман. Пообщался с вами, значит, все будет хорошо.
Не успела я его проводить, как Бармичевы влетели ко мне каждый со своей подаренной Иваном книгой.
Какой обалденный поэт! воскликнула Валентина. На ее по-детски пухлых щеках всегдашний румянец стал пунцовым.
Такая яркость... Такая глубина... подхватил ее восторг возбужденный Валерий.
Помолчи, пожалуйста! Вот послушайте. И стала читать выразительно певучим голосом:
Ты сцена и актер в пустующем театре.
Ты занавес сорвешь, разыгрывая быт,
и пьяная тоска, горящая, как натрий,
в кромешной темноте по залу пролетит.
Но Валерий не дал ей докончить:
А какой башковитый мужик, этот Иван Жданов! Вы только послушайте, что он пишет в своем предисловии: «Не мы выбираем жизнь, а она выбирает нас и делает это, имея в виду какие-то цели, не всегда понятные нам. Она держит своего избранника в ситуации выбора. Из преодоления хаоса, из сопротивления энтропии постепенно возникает смысл, свободный от иллюзий скороспелой завершенности. И не она подсказывает, а сам человек доходит своим умом, предшествует ли опыт души житейской опытности».
Нет, давайте лучше стихи, предисловие надо читать глазами, остановила я Валерия. Удивительно, что у Ивана нет проходных стихов.
И так, до самого вечера, мы читали друг другу ждановские стихи.
По дороге в столовую Валерий сострил:
Ох, и наиванождановились мы сегодня.
* * *
Я не сразу узнала голос Ивана по телефону, настолько он был простужен и явно заставлял себя насильно говорить.
Подхватил грипп. Лежу с высокой температурой, читать не могу, только смотрю телевизор. Рад, что не пропустил такой исторический момент, как поднятие над Кремлем трехцветного флага, а красный был приспущен. Как вы к этому относитесь?
У меня смешанное чувство, ведь большая часть моей жизни прошла под красным флагом.
Все-таки ваше поколение счастливее нашего. Пусть призрачные, но у вас были свои идеалы, в которые вы ве-
рили.И тем больнее для нас их крах...
А мы жили без идеалов, как в одиночестве. Хрипло прокашлялся и продолжал:
По-моему, одинокий человек делает одинокими других. И тем вносит свою лепту в энтропию беспамятства. Если одиночество и богооставленность являются доминантой во времени, в обществе человек не может в одиночку справляться с их преодолением. Конечно, он борется наедине с собой, но мир не вокруг, а мир в нем, если он хочет добиться победы. Это может быть и счастьем, если ему хватит своих маленьких побед. Но это значит жизнь его отбрасывает на обочину, а не тащит в свою сердцевину. Впрочем, я повторяюсь, эту самую мысль я излагал в предисловии к своей книге «Место земли». Прохрипел все это вам и совсем осип.
* * *
«Граждане ночи» это название альманаха лабораторцев первой книги было взято из одного стихотворения Ивана Жданова. Действительно, авторы альманаха были гражданами ночи, живя в беспросветном неверии ни в советские догмы, ни в «светлое будущее», ни в то, что их стихотворные рукописи когда-нибудь увидят свет... Они изливали душу в стихах без оглядки, без надежды.
Конечно, только после восторжествовавшей гласности могла состояться телепередача литературного праздника с участием авторов альманаха.
Мы с Иваном вместе смотрели запись этой долгожданной передачи. С каким вдохновенным подъемом читали с трибуны, один за другим, бывшие граждане ночи свои стихи! Увидевшие не только свет, но и зазвучавшие в домах миллионов телезрителей. На их фоне выступление Ивана Жданова было самым ярким и значительным. Выглядел хорошо, читал отлично.
Вооруженный четвертней сезонов,
сияющих как ярусы ковчега,
всплывает год под шорохом кометы,
бросающей тигриные следы.
И мы вступаем на помост вседневный:
мы нижний ярус отведем для снега,
второй засеем, третий даст нам всходы,
а на последнем будем ждать плоды.
Он создан нами, помни, даже если
он сделан кое-как, то нет причины
в нем сомневаться, потому что эта
его постройка означает жить.
Надеюсь, вы себе понравились?
Нормально, ответил мне Иван.
Удивительно, он никогда не придает значения ни критике, ни похвалам в свой адрес. А если и придает, то где-то в самых глубинах души. И все-таки, видимо, возбужденный своим сверх-успехом в телепередаче, он поделился со мной:
У меня за два последних года собралось много стихотворных заготовок.
И вдруг спросил:
Как вы думаете, я когда-нибудь выздоровлю?
За чаем Иван попросил, чтоб я рассказала о той книге прозы, которую недавно начала писать.
Все это интересно тем, что фактически докумен тально. Вы молодец, много пишете.
Да, я почти всегда «включена».
Но всегда в облаках, как блаженная. Вот бы мне
так!Предложив перейти в комнату, он сказал:
Сейчас заведу вам свою любимую пластинку, на ней записан только шум моря. Я иногда под нее засыпаю.
...Все ближе звучание прибоя. Чутко вслушиваясь в музыку моря, я неожиданно увидела на подоконнике, в грациозной вазе, букет засушенных роз. Наверно, чья-то женская рука поставила их в эту вазу. Ярко-пунцовые, с тугими головками, они казались живыми. И невольно всплыли в памяти любовные стихи Ивана. Их было немного на страницах его книг, но тем сокровен нее звучало учащенное сердцебиение лирично-глубинных чувств:
Ты сказала:
благословляю тот день, который соединит нас,
и все, что будет потом.
То, что было потом, охраняют теперь снегопады,
разлинованный отсвет окна создавая в полете,
словно сердце синицы на встречном ветру,
прогибаясь над светом.
А море все шумело, набегая на берег нашего молчания. И розы мерцали в оконном стекле.
Любовь, как мышь летучая, снует,
к концу узор таинственный идет
то нотные значки для снегопада.
И черно-белых клавишей полет,
пока один вполголоса поет
без музыки, которой нам не надо.
...Иван мне что-то говорил, но я слышала только лишь море. А память, вздымаясь незримой волной, продолжала нашептывать строки:
Как частица твоя, я ревную тебя и ищу
воскресенья в тебе и боюсь не сносить головы...
Да, я связан с тобой расстояньем и это закон,
разрешающий ревность, как правду, и волю твою.
Я бессмертен, пока я покорен, но не покорен,
потому что люблю, потому что люблю, потому что люблю.
...Море стихло. И я услышала надтреснутый голос
Ивана:Устал я от Москвы, от вечного недомогания, от того, что не пишется. Податься бы куда-нибудь в деревню и выращивать там картофель!
А во мне все еще звучали его лирические стихи.
* * *
Утром звонок Ивана, такой же внезапный, как штрих дождя на окне.
Знаете, я прочел у одного писателя такое: «Совершенство произведения не в том, когда к нему нечего добавить, а в том, когда нечего от него отнять». Увы, у меня часто есть что отнять от моих стихов. Это полезное высказывание. Я его сразу взял на вооружение.
Опять исчез. На сей раз это исчезновение длилось дольше обычного. Думаю, может, Иван куда уехал. Появился у меня неожиданно. Долго молчал, рассматривая мою библиотеку. Взял сигарету и забыл закурить. Лицо цвета хмурого неба...
Увидев у меня на журнальном столике тот же том Гумилева, усмехнулся:
Вы, я вижу, все-таки его изучаете. А ведь пробовали критиковать! Одно его «Шестое чувство» чего стоит! И процитировал наизусть:
Так век за веком скоро ли, Господь?
Под скальпелем природы и искусства
Кричит наш дух, изнемогает плоть,
Рождая орган для шестого чувства.
* * *
Слово «недомогание» он всегда произносит, как произносят слова самообличения, с оттенком безнадежной обреченности. О том, что он снова занемог, я обычно угадывала по его долгому отсутствию или по горячечному проговариванию фраз в телефонную трубку, подчас даже резких и придирчи вых.
И думалось: когда у младенца режутся зубы, он болезненно это переносит. А когда у человека прорезаются крылья, он обречен. И эта болезнь еще не распознана медициной. Суть ее в концентрации небесного дара, отпущенного для творчества.
Не раз я мысленно говорила Ивану: «Твой высокий не-
дуг это тяжкое бремя таланта. Это строки прошлых, нынешних и будущих казней. Поэт всегда небесный
младенец».Почитайте мне что-нибудь из своей записной книж-
ки, попросила я Ивана.Нет настроения сегодня читать, да и что толку в этих строках? Я в них оригинальничаю, а пока что за ними ничего не видно. Вот если они станут стихами, вы первая их услышите.
Вы получили мой сборник стихов?
Да, получил. Спасибо.
Ну как он вам?
Воздержусь. Поскольку вы пристрастны к моим стихам, не хочу, чтобы получилось: «Кукушка хвалит петуха...» Вам хорошо удаются четверостишия, например это:
Какое горькое сиротство
Мне видеть, как день ото дня
Портрет, со мной теряя сходство,
Грозит отречься от меня.
Вообще, мне нравится, как вы пишете.
* * *
Как-то придя ко мне, Иван застал меня за чтением стихов Бродского. Пробежав глазами несколько страниц довольно увесистого тома, сказал:
Тот же авангард, попытка придумать новый язык, то есть новое имя для реальности. При всей своей неистовости Брод-ский демонстрирует в стихах какую-то трогательную слабость. Я давно это открыл. А если поглубже вникнуть в его поэзию 50-х годов, чувствуются интонации то Мартынова, то Виноку-рова, то Симонова, то даже Тушновой. Оно и понятно: тогда все зачитывались стихами этих поэтов. Однако это не повредило его большому самобытному таланту. Больше всего мне по душе стихотворение Бродского о черном коне. Там такие строки:
Зачем он черным воздухом дышал?
Зачем во тьме он сучьями шуршал?
Зачем струил он черный свет из глаз?
Он всадника искал себе средь нас.
Я подумал, что, может, этот черный конь тень при
зрака, который зовет в пропасть. Мне мать рассказывала, как одна сол-датка голосила по покойному мужу и все бегала в овраг, говоря, что он ее зовет. А потом повесилась. По-моему, Бродский своего черного коня сам не понял до конца. Изобразил его так, как видите. А за этим стоит многое. Так, например, кто-то из поэтов писал: мол, там, где когда-то был полигон, все заросло и застроилось, а трава до сих пор шевелится.* * *
В майский день моего рождения Иван преподнес мне кустик нежно-лиловой сирени. И лихо щелкнув, распахнул передо мной зонтик ярко-алый, в синий и белый цветочек.
Учтите японский! самодовольно заметил он и по-детски обрадовался, когда мои подруги, так же лихо щелкая, распахивали зонтик, оценив по достоинству такой чудесный подарок.
Я никогда не видел столько нарядных женщин, шепнул Иван.
Поскольку у меня в гостях были и другие поэты, я умыш-
ленно затеяла чтение стихов по кругу, с тем чтобы не сму-
щать Ивана неизбежными просьбами почитать что-нибудь
свое.Оживленный, порозовевший от шампанского, он выразительней обычного прочел мое любимое стихотворение «Порт-
рет».* * *
Снова приехал в Москву мой бакинский приятель, влюбленный в поэзию Жданова, попросил меня познакомить с ним. Иван откликнулся на приглашение сразу. Весь в белом, с алым букетом пионов, подчеркивающим его парадный вид, он пришел из июньской теплыни какой-то просветленный.
В тот вечер Иван был необычайно словоохотлив и остроумен. Он читал стихи не то что по нашей просьбе, а по вдохновению сердца горячо и самозабвенно. И вдруг запел! Его раздольно звучащий голос наполнил
комнату и выпорхнул из окна наружу. Он пел: «Ой, мороз, мороз», «Летят утки» и еще что-то русское-прерусское.Я в Германии, на одном из банкетов, запел во все горло эти же песни. Смешно, но один немец сказал обо мне: «Если в России все такие парни, как этот, понятно, почему они победили под Сталинградом».
И потом опять перешел на стихи. Как они были прекрасны!
Я торжествовала, видя восторг моего бакинского гостя.
Проведя нервной узкой рукой по своей серебристой шевелюре, он с видом знатока, проникновенно сказал, обратясь к Ивану:
Ваша поэзия полифонична и многослойна. Ее можно сравнить со строением земного шара гумус и дальше множество слоев до самого ядра, о котором знаем, но оно остается для нас тайной.
* * *
Новость написал стихотворение, вот послушайте:
Тихий ангел палец к губам, оборвет разговор,
и внезапной свободой
мы повиты, как руки немых, завершающих спор
точкой схода.
И кому не хотелось хотя бы на время такой
стать неслышимой речью,
пролетающей паузой между словами с тоской
по молве человечьей.
Дальше наизусть не помню. После прочту вам по телефону. А как вам нравится такая строка: «Продеты руки в рукава кре-ста»?
* * *
Вскоре наклюнулась удача: газета «Здравый смысл» предложила Ивану вести рубрику «Русские поэты».
Я задумывал ее так, говорил мне оживленно
Иван, русские поэты о Боге. Благо не надо ходить в библиотеку, у меня дома есть все эти поэты. Начну с Державина. Уж он-то много писал о Боге. Кстати, оказывается, его произведения переведены на
девяносто языков! А чем вы сегодня занимались?Смотрела очередной мексиканский сериал, честно призналась я. Вся Москва их смотрит. А вас они не интересуют?
Нет, не интересуют!
* * *
Сегодня настоящий декабрьский мороз, по своему обыкновению объявил Иван, и показалось, что из телефонной трубки потянуло стужей. И стало грустно, что мое окно затянуло морозом, как око бельмом. Мой материал о Державине до сих пор без движения. Редактору он вроде понравился, а все ж маринует! А я уже начал писать следующий.
Через неделю выяснилось, что Иван работал над рубрикой зря.
Может, навели обо мне справки и решили, что я не гожусь им в авторы? Наверное, не признают «леваков». Ну Бог с ними! Хочу вам сказать о другом: к сожалению, моему поколению приходилось тратить много сил не на сражение со словом и звуком, а на то, чтоб иметь доступ к этому сражению. Не знаю, трагедия ли это. Нас, конечно, не рассовывали по воронкам, не морили голодом, не убивали на войне. Но мне кажется, мы научились понимать, что не в счастье счастье. Дело в другом. Ведь это тоже дар возможность реализовать свой дар. А его невостребованность равна молчанию. Но и это не трагедия. Может, она в том, что мы слишком рано пришли к одному знаменателю. Знаете, как в классической, так и в современной литературе мне ближе традиции авангарда. Авангард создает не только элемент присутствия, но и эффект участия. Эффект участия даже в том времени, даже в той энтропии не является некоторым образом фактом твоей биографии. В этом смысле любые наши искания в области художественной формы вполне перспективны, потому что такая форма более внутри, чем снаружи. И искать форму снаружи значит подгонять под ответ. Ясно ли вам то, что я говорю?
Разговор сам собой перешел на Цветаеву:
Цветаева гений! Я всегда стою перед ней колено-преклоненно. Ахматова далеко не то, заговорила я с жаром.
Ахматова теперь только для юношества, так же как Тургенев, Диккенс, Гюго. А Цветаева для любого
возраста.Ваши стихи тоже навсегда, но, по-моему, только для подготовленного человека.
Иван хмыкнул:
Не знаю, не знаю... А мне ведь по-прежнему не пи-
шется!Все это так. Но ко всему безобразию вы меня не поздравили с Женским днем.
Не поздравил, потому что это советский праздник, учрежденный Кларой Цеткин.
Но он давно перерос во всеобщий, став праздником всех женщин на земле.
Ладно, учту на будущее.
В знак того, что простила вам такое вопиющее упущение, спешу подбросить положительную эмоцию: ваши стихи читал по радио актер Абдулов. К сожалению, я до вас тогда не дозвонилась. Порадовалась «отдельно взятая».
Не мудрено, что не дозвонились. Именно в тот день у меня была большая стирка, и я не услышал звонка из-за шума воды. А вот послушайте, какая у меня родилась строка: «До-
рога цепенеет под ногами». Еще такая: «Тополь, одетый в
плес».Это, наверное, тополь, отраженный в плесе?
Нет, нет! Это лиственный плес листья с изнанки.
Вряд ли кто-нибудь это поймет.
Ну, что ж, можно повернуть с другой стороны.
* * *
Мои предсказания о чуде нет-нет да сбывались: одно частное издательство предложило Ивану выпустить сборник его стихов.
Я уже занимаюсь расклейкой, сообщил Иван с деловитой оживленностью. И вдруг заговорил о другом: В
шестнадцать лет я учился в вечерней школе при заводе, где, как вы знаете, работал слесарем. Как-то мой бригадир по-
просил написать о заводской жизни. Напечатали в многоти-
ражке и даже взяли на радио. С тех пор по просьбе радиодиректора я регулярно поставлял им заметки. Потом
мне это
надоело. А моей учительнице по литературе очень нрави-
лись мои школьные сочинения. Это она посоветовала мне поступить в МГУ на журфак. Ну, я и поехал. Как вы знаете, меня оттуда дважды выдворяли из-за отсутствия верной идео-
логии. Я ведь хлебнул разочарования еще тогда, на заводе.
И мой мир, казавшийся с детства безупречным, предстал передо мной со всей своей несправедливостью, со всеми гримаса-
ми времени... После второго изгнания и двух лет психуш-
ки вернулся в Барнаул. Поступил в педагогический. Окон-
чил и снова подался в Москву. В ней легко затеряться. А в Барнауле город небольшой, все на виду, но завистников много.В трубке раздался чирк спички, и я б не удивилась, если б из нее пополз синеватый дымок сигареты. Но вместо него снова раздались слова:
Как вы думаете, к какому жанру можно отнести мое творчество? Я же не пишу ни о чем конкретном. В стихах нет моей биографии. А вот у Мандельштама она во всем присутствует.
На мой взгляд, ваша поэзия это биография души. А сам вы вулкан, извергающийся внутри себя.
Мне кажется, что по духу я ближе всего к Тютчеву. Кстати, вчера я нашел те стихи, которые когда-то выкинул из «Неразменного неба». Они вроде ничего.
Прочитав эти стихи, осторожно спросил:
Ну, что вы о них скажете?
По-моему, неплохие, особенно концовки. Не вздумайте их снова браковать. Мне кажется, что надо чуть прояснить их смысл.
Интересно, есть ли у меня хоть одно стихотворение, которое бы вам было совсем непонятно?
Признаться, есть. Я вам сейчас продемонстрирую четыре строки:
Займи пазы отверстых голосов,
щенячьи глотки, жаберные щели,
пока к стене твоей не прикипели
беззвучные проекции лесов.
Так что, по-вашему, я к своим стихам должен писать комментарии? с чуть ироничной обидой спросил Иван.
Ну зачем такие крайности...
А по-моему, в этих стихах и так все ясно, как и в тех, которые вам прочел. Вы просто в них плохо вникли.
«Закусил удила», подумала я и не стала с ним спорить.
* * *
Я понимала, что после очередного творческого всплеска у Ивана неизбежно началось опустошение. Тот самый отлив души. Но, слава Богу, на сей раз он не был столь затяжным.
Он снова взялся за стихи и сам обрадовался:
А то я было пал духом. Думал, уже ничего не смогу, потому что накануне в таком был состоянии, словно меня размазали по стенке. Между прочим, я уже в пять лет умел читать, знал назубок все сказки Андерсена. Все же мне обидно, что я не умею писать о своей жизни... Недавно перечитал Цветаеву и удивился как она много о себе пишет! А у меня как-то все абстрактно, отстраненно получается.
Видимо, в этом и есть своеобразие вашей поэзии. И что удивительно, вы совсем, как я погляжу, лишены честолюбия!
Нет, не совсем... Не знаю, можно ли назвать честолюбием то, что порой во мне просыпается чувство соревнования. А как вы думаете, может, у меня такие отстраненные стихи из-за моей скитальческой судьбы? Ведь у меня не сложилось и с любовью... И наверное, в моих отстраненных стихах сказывается одиночество.
Помолчав, тепло произнес:
Как поговорю с вами, легче на душе.
* * *
В один из будних дней, улучив неожиданную солнечность, Иван возник как из-под земли.
Согреваетесь? улыбнулся он, найдя меня сидящей на скамье, залитой солнцем. А я уже обегал всех знакомых и вот явился к вам.
После обеда мы отправились бродить по территории Дома творчества, усеянной пятнами и полосами теней оживших под солнцем деревьев.
Ну как вам здесь?
Уже попривыкла. Вот только дожди... Посему написала такие строки:
Опять весь мир промок, дрожа.
Ни звезд и ни рассвета...
И так разграблена душа.
А тут еще, листву круша,
Дожди украли лето!
Ха! Это у вас-то разграблена душа? хохотнул Иван, останавливаясь.
Да, у меня. И это совсем не смешно. Она разграблена разоблачением того, во что я с детства свято верила. Я все понимаю, но нет уже тех идеалов, той голубой романтики...
Вы правы. Извините, я об этом не подумал.
Мы молча побрели дальше. Остановились у мерцающего озерца.
