Карен СТЕПАНЯН

Мне хочется немного повернуть наш разговор от конкретики к теоретической стороне дела как я ее понимаю. Как бы нам порой ни казалось, что критика есть нечто независимое, она, безусловно, всецело связана с литературой той, которую можно назвать художественной. И если принять за аксиому (для меня это, во всяком случае, аксиома), что настоящая литература, порой вне связи с субъективными намерениями творца, делает мир чуть-чуть лучше или уж, во всяком случае, понятнее, то критика настоящая критика как раз и помогает этому произойти. (Оговорюсь, что речь идет в данном случае лишь о русской культурной традиции.) Почему мы именно сейчас говорим о кризисе критики? Потому что именно сейчас кризис в первую очередь мировоззренческий переживает вся литература. Поддавшись соблазну свободы, она начинает мнить, что самоценна, что никому и ничего не должна и есть лишь произвольный продукт свободной игры. Но как колодец, который неизбежно закисает, если из него долго не берут воду, как поле, которое зарастает бурьяном, если на нем не сеют и не убирают хлеб, нынешняя литература постепенно начинает становиться тем самым неуловимым Джо из анекдота, который потому и не уловим никем, что никому не нужен, и скачет себе как угорелый взад и вперед по прериям. Если говорить серьезно, то литература сейчас по преимуществу создает модели жизни, не имеющие к реальной жизни никакого отношения: модели или для развлечения, или для интеллектуальной игры, или для реализации очередного концепта. Подходить к таким произведениям с позиций «реальной критики» понимания, исправления, объяснения жизни смешно и бессмысленно, такой литературе нужен не критик, а оценщик оценить уровень мастеровитости и новизны, сопоставить с другими моделями, спрогнозировать реакцию элиты и, для деловых людей, определить предполагаемый коммерческий успех. Это газетный жанр, и не случайно именно на газетные страницы переместился сейчас эпицентр литературной жизни. А критика настоящая, реальная, которая всегда есть и будет, сейчас может заниматься либо чистым теоретизированием, то есть осмыслять прошлое, или, опираясь на хаотическую, находящуюся в постоянном вулканическом брожении современную литературную почву, как-то структурировать ее и прогнозировать будущее либо анализировать те немногие произведения, которые продолжают рождаться в рамках русской культурной традиции. Не случайно именно вокруг таких произведений романов «Генерал и его армия», «Прокляты и убиты», «Жареный петух», рассказов Солженицына и Маканина, повестей «Рождение», «Казенная сказка», журнальных публикаций и сборника прозы Л. Петрушевской и возникал в последнее время по-настоящему плодотвор ный и запомнившийся критический разговор. Либо же критика превращается в чистую эссеистику это то, о чем говорил (и чем занимается по преимуществу) Лев
Аннинский; отталкивается ли при этом автор от пресловутой пепельницы или от какого-либо художественного произведения это все равно чистое самовыражение, при котором упомянутое произведе ние может даже тихо аннигилироваться. Ну и нако-
нец, как это часто бывает в период застоя, все больше места начинают занимать внутрицеховые разборки, выяснения отношений, чему мы были свидетелями и сегодня.

Но кризис этот временный. Полностью согласен со Ст. Рассадиным: литература возможность посредством слова, посредством книги понять себя, приобщиться к гармонии мира и, хоть немного, приблизиться к истине безусловно великий дар Божий. Мы можем его растранжирить, можем, не обратив внимания, пройти мимо, можем превратить в орудие забавы, как дикарь сверхчувствительный телескоп. Сами себя в конечном итоге и накажем. Этим многие и заняты в настоящее время. Но всегда открыта возможность к этому дару вернуться. И я уверен, через какое-то время вернемся, кризис пройдет и в литературе, и, соответственно, в критике: новая литература родит и новую критику, пусть и не будут они занимать в обществе того же положения, что прежде. Не думаю также, что
прежние критерии окончательно исчезли или перепутались: в кругу профессионалов существует гамбургский счет, мы понимаем, что все критерии остались на месте, просто многие с наигранной веселостью делают вид, что их нет.

А сейчас я с гораздо большим интересом читаю какие-нибудь новые парадоксальные трактовки «Тихого Дона», или поэмы «Москва Петушки», или даже «Илиады», в таком возврате к шедеврам прошлого (в условиях свободы и с учетом накопленного опыта) тоже продолжается ныне живая жизнь подлинной критики, нежели «сделанные» фразы по поводу какого-либо современного «сделанного» произведения. Не будем забывать, что раньше понятие «критика» было много шире нынешнего: обнимало и то, что мы теперь часто называем литературоведением.