Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 1996, 6

Критики о критике


Станислав РАССАДИН

У меня, как у известного персонажа, сейчас ум с сердцем не в ладу. Ум вроде бы должен быть на стороне Сергея Ивановича Чупринина, а сердце тянет к Сергею Виссарионовичу Ломинадзе. Потому что... Что вообще стоит за подобными антитезами: «У нас есть литература!», «У нас нет литературы!»?..

Сергей Иванович позволил себе такое вальяжное, благостное, раньше сказали бы «секретарское» выступление, и он, по-видимому, прав, потому что литература действительно есть, куда ж она денется? Тем более, когда раздаются вопли: «ах, Боже мой, мне не пишется, ах, для чего писать, для кого писать, брошу писать, уйду в бизнес!» хочется немедленно огрызнуться: ну и хрен с тобой, уходи. Может, и приходить не стоило. Ведь эта истерика говорит не только о каких-то сугубо конкретных позывах, но и о том, что отсутствует культурная память. Литература никогда не развивалась гладко, всегда были прорывы, кризисы, катастрофы, и кризисы часто оказывались гораздо более полезны для развития словесности, чем периоды мнимого взлета. Почему мне так симпатична позиция Ломинадзе, его драматический пафос? Потому что ничего не знаю нормальнее и извините за немодное слово полезнее, чем, к примеру, когда в 1834 (!) году пишется статья «О ничтожестве литературы русской». Вот и нам полезнее сознавать, что мы в дерьме, а не на высоте.

Впрочем, и обоняние не дает об этом забыть.

Признаюсь, заготовив одну цитатку, я хотел оставить ее анонимной отчасти и типологичности ради; показалось, что это имя неприлично назвать в профессиональном кругу. Но оно уже тут прозвучало, так что называю: Курицын. А цитата не то чтоб меня поразила, тем паче она далеко не самое одиозное из его писаний, но заинтересовала своим смыслом. Тем, что выше смысла, который подразумевает сам автор... Короче: он в «Литгазете» хвалит Кибирова, всего-навсего хвалит, лишь ритуально вступая в полемику вполне безличную, так что каждый из нас может ее принять или не принять на свой счет. Цитирую: «Кибиров воспроизводит дурацкую модель, согласно которой может быть литература искренняя, стон или там писк души, а может быть литература «головная», «просчитанная». Эту модель активно тиражируют хорошо известные нам критики-публицисты...» Кстати, неплохо звучит: ужо, дескать, вам, погодите, все вы у нас на счету! «...Выводящие из нее свое кислое право клеймить когото как ненастоящего и поверхностного... истошно ...доказывать, что искреннее искреннее неискреннего... Ясно, насколько это дикое представление о мироустройстве».

Судя по вашей реакции, процентов семьдесят или восемьдесят присутствующих по меньшей мере готовы примерить этот дурацкий колпак; если что и помешает, так скорее стеснительное сознание, что примыкаешь к великому ряду. Как-никак еще Толстой, хваля Чехова, высказывался в таком, помнится, роде: Чехов еще искреннее, чем Достоевский... Но неважно. Можно думать так, можно этак, должна быть литерату ра искренней или не должна нормальный, академический, схоластический спор. С чего же здесь-то тон уголовной разборки, после которого должно последовать слово «козел», а уж после «козла», как водится, «макаров» или «калашников», у кого что есть? «Дурацкая модель... Кислое право... Истошно... Дикое...» И это замечательное словцо «ясно». Ясно и все тут. Вспомнилась не менее замечательная фраза Василия Белова насчет того, что от Чаадаева, «как известно», один шаг до Смердякова. Я когда-то еще писал, что пусть даже Чаадаева равняют со Смердяковым, то ли еще читали и слышали; даже это может родить любопытные аргументы. Но нет «как известно», «ясно». Агрессивная самоуверенность бескультурья или, напротив, защитный оскал слабости, сознающей, что она слабость?

С чего бы в, казалось бы, нормальной полемике и такая злоба?

Ну, самый простой, а возможно, и верный ответ: произошла... Люблю это слово еще меньше, чем «менталитет», но ладно... Произошла маргинализация критики. Причем, я бы сказал, принципиальная отсюда и агрессивность.

Как-то, смотря телевизор, я получил укол в свое московское сердце. Показывают милую молодую женщину, родом, кажется, из Краснодара, в общем, с Кубани, которая переехала в Москву и здесь процветает как бизнесменка, купив булочную; так вот она говорит, что не хочет быть и считать себя москвич-
кой как была, так и останется... Как сказать? Не кубанкой же. Кубаночкой?.. Что тут самое грустное, а может, и страш-
ное для будущего Москвы уж без сомнения? Ведь не
останется кубаночкой, как и москвичкой в самом деле не станет. Ушло то время, когда приезжий за честь считал заслужить звание москвича; поработав в Москве, отбыв в родную деревню, и то продолжал себя так называть, об этом у Гиляровского есть. Ушло это время и пришло время бандерлогов, которые, селясь в руинах дворца, как говорит Киплинг, не знают, «для чего построены все эти здания и как ими пользоваться». Скачут по переходам, ловят блох, рассевшись в роскошных залах.

Это нынешняя картина нашей культуры.

Я, разумеется, не к тому, что тот же, скажем, Курицын из Екатеринбурга... Хотя тут лучше сказать: из Свердловска, свердловчанин хватка уж больно советская. Не в этом, конечно, дело, даже если тут играет роль и неизбежный провинциальный напор. Дело в отношении к русской культуре, где бандерлоги и не хотят найти свое место.

В этом отношении я настроен не зло, а скорей элегически. Когда происходит маргинализация целого общества, это неизбежно отзывается и в его литературе, и в частности в крити-
ке, иного ожидать не приходится. Больше того, я позволяю себе даже осторожную дозу исторического оптимизма. Что-то все-таки повернулось и к лучшему. Вот, скажем, в прошлые годы, когда я встречал, так сказать, при входе в литературу человека с таким же почти нулевым, по моим понятиям, творческим потенциалом и с таким убежденным нежеланием обучаться профессиональным навыкам, я твердо знал его дорога лежит в официоз, например, в журнал «Молодая гвардия». Там-то профессионализма не спрашивали. А сейчас... Ну пройдет нако-
нец а ведь непременно пройдет! мода на хамство, снисходительность к злобе, придет пора показать, на что ты реально способен, и ребята курицынского склада по крайней мере смогут уйти в тот же бизнес. Прекрасно!

В общем, ко многому отношусь или стараюсь относить-
ся с пониманием, и если что озадачивает, так совсем другое. Если конкретизировать, ту, например, что «Литгазета», скажем, раньше была для меня голосом Басинского и это меня как читателя вполне устраивало, а сейчас она не то что сделала своим рупором Курицына, но вроде сама сделалась его рупором. Зачем умной Алле Латыниной понадобилось бросить всю респектабельность под ноги тому, кто работает под пэтэушника... Да какое «работает»! Тут уж полнейшая идентификация.

Вот это обидно. Помню, когда-то меня пронзило, когда уважаемый мною Сергей Чупринин (жаль, что он, выступив, удалился и приходится говорить за его спиной) написал, что в данный момент для него самые, что ли, репрезентативные критики, нашедшие свою нишу, это Кузьминский и Бокшицкая... Вижу, что эту даму уже мало кто помнит, да и я с трудом вспоминаю не то, чту она писала, это напрочь забылось, а то, что издавала какую-то полуприличную газету при Доме кино. Что это со стороны Сергея Ивановича? Избыточная снисходительность? Или, что много хуже, боязнь, бывающая у людей, уже проживших долгую жизнь, отстать от поезда, в данном случае не успеть назвать модное имя?

Чупринин сказал, что у его журнала нет направления и он этим гордится. Я очень хорошо отношусь к «Знамени», но направление в журнале быть должно. Больше того, я считаю, что даже слово «ограниченность» прекрасное слово, тем более у него такой достойный корень «граница». Не надо стесняться того, что кто-то из нас шестьдесят ему, сорок или двадцать (тоже возраст) прожил очень определенную жизнь, накопил очень определенный опыт и именно этим опытом, эстетическим и житейским, может поделиться. Ничем иным! Но то, о чем я сказал с обидой, заразительно.

У Серго Ломинадзе хватило спокойствия соответственно говорить о полемике в «Литгазете», но зрелище-то печальное. Тем печальнее, что не спорят если бы так! а ссорятся, затевают свару талантливые люди: Басинский набрасывается на Немзера, Архангельский, обычно такой логически ясный, в ответ говорит что-то невнятное... Правда, слава Богу, была разумная статья Бака, была статья Быкова, с которой я согласился процентов на семьдесят, может, и на семьдесят один был бы согласен, если б он меня лично не обхамил. Но когда теряет лицо талант, когда утрачивает профессионализм профессионал, не утешает даже то, что общие причины всего этого более чем ясны. И объективны.

Где-то в середине 40-х, смутных годов Герцен рассказал о каком-то пятидесятилетнем чиновнике, который сказал ему, что остался круглым сиротой, без отца и без матери. Сиротой вот кем он себя чувствует в таком возрасте, а не самостоятельным человеком. Смешно? Но Герцен как раз призывает не смеяться, а вглядеться в себя самих: так же, говорит, несамобытна большая часть самых образованных и развитых наших людей, потому что у каждого найдете карманное идолопоклонство...

Это и про нас, идолопоклонства лишившихся и тут же о нем затосковавших. Да, в который раз в русской культуре возникла ситуация сиротства (у нас острей всего проявившаяся в утрате «лучшего в мире читателя»), но ведь когда-то Баратынский сам такую ситуацию выбрал, он не только запер дверь изнутри, но и выбросил ключ в окно. Вяземского это настигло не по его желанию, а с возрастом, с ходом истории, но и он вынес свое одиночество с достоинством, а мы растерялись не как бандерлоги, эти-то по неразумию неспособны даже теряться, а как бастарды, выползки, выблядки. Как незаконные дети своей литературы.

В конце концов, то, что происходит, это проверка на истинность. И если те самые крики: «ах, для чего писать... брошу... уйду» вообще вызывают мало почтения, то для критика они окончательно обессмысливают само его существование. Критика, в отличие от литературы «вообще», не имеет даже иллюзии самодостаточности, впрочем, не так, не в отличие; это отличает всю настоящую литературу, а критика в этом смысле просто наиболее показательна по причине своей отчетливо коммуникативной функции.

Возражу Льву Александровичу Аннинскому: слова насчет того, что писатель никому ничего не должен, литература никому ничего не должна, вызывают у меня сомнение. Да, литература, может, и не должна по той простой причине, что ее в целом за лацканы не возьмешь. А всякий отдельный писатель... Конечно, вольному воля, но как-то в русской, российской литературе так уж сложилось, что тот, кому дарован свыше талант, кто чувствует себя избранником неба, тот вместе с этим ощущением принимает ответственность. Ему за эту свою отмеченность даже как бы стыдно, что со временем возрастало от смутных сомнений Пушкина до великого стыда Мандельштама; не потому, что Пушкин менее Мандельштама ощущал свою миссию, просто время еще не приспело для этого стыда. Как, впрочем, и для того, что сопутствует великому стыду, для великого бесстыдства. Например, теперь странно вспомнить, какие очаровательные стихи писал когда-то Сергей Михалков, но уже в конце 30-х умная критика заметила, что он исхалтуривается. И вот вам поворот разговора о самодостаточности. Бог забросил в михалковскую душу свою искру, но Сергей Владимирович по-своему понял, что талант самодостаточен. Что он, Михалков, ничего не должен ни Тому, Кто его одарил, ни тем, ради кого дар получен. Он использовал свою божественную искорку, чтобы разжечь огонь под своей государственной пайкой, супчик сварить...

Возвращаясь к собственно критике, скажу, верней повторю, что наш брат, по природе и по профессии находящийся посередке, между искусством и читателем, теряя с читателем связь, теряя веру в возможность до него достучаться, превращается вообще в нонсенс. В нечто неприличное, оттого неприличны внутрицеховые свары, в которых читатель третий лишний.

Не мудрено, что в результате подобного к нам и относятся соответственно. Вот у меня недавно раздался забавный звонок из газеты «Коммерсантъ -Daily», какой-то, не помню, проводился анкетный опрос, и, в частности, спросили: «С. Б., а как вы относитесь к критике вашего Букеровского решения?» Я сказал: извините, я газет не выписываю и за критикой этой не слежу. «Ну а все-таки, если бы вы заранее знали, что будет столько шума и крика, вы дали бы премию Владимову?» Тут даже я, старый полемист, растерялся, забыв весь свой юмор: не сообразил, как ответить. Вопрос показательный. Все-таки кое-какая ругань до меня доходила, например: проклятые шестидесятники, опять своему дали! Или: понятно, за что наградили за былые гонения... Почему-то людям, которые так любят слово «текст», не приходит в голову, что премию можно дать именно за текст, который понравился, именно и только за это. То есть понятие критерия сместилось куда-то в сторонку, за пределы этого самого «текста», за пределы литературы, в область внутрилитературных точнее, внелитературных разборок и свар, самоутверждений и самовыдвижений. И даже в лучшем в не худшем по крайней мере случае критерий выглядит чем-то весьма и весьма подвижным, зыбким, меняющимся вместе с модой. Понятием чуть ли не поколенческим. Допустим, в той же «Литературной газете» читаю очень недурную статью, справедливо ругающую плохой роман Терехова, и там такой пассаж: вот, говорит автор, была восхитительная повесть Искандера «Созвездие козлотура». И тут же присовокупляет, словно бы испугавшись: «Правда, не рискну перечесть ее сегодня». Получается: Достоевский был, Чехов был, Искандер тоже был, сплошной перфект, а теперь пришло другое время, появились другие критерии...

Все это значит, что критериев-то и нет, вот в чем беда. Нет даже потребности в них. Я бы с большим наслаждением прочел наконец статью куда более молодого, чем я, критика, где была бы аргументация... Чуждая мне? Неприемлемая для меня? Да ради Бога! Но аргументация! Но ясно заявленные критерии! А то ведь и в яркой статье Быкова, которую хвалили да и я похвалил, как раз нету аргументации. Есть талант, есть темперамент, есть список излюбленных авторов, а критерии (простите мою назойливость) не ясны. И пока перебранки не сменятся профессиональной работой, работой профессионалов, наше смутное время не кончится, да, повторю, оно пока неизбежно, нормально, естественно, но эта естественность так затягивается, что становится ненормальностью.





Версия для печати