Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 1996, 6

Размышляя о пройденном пути


Виталий ОЗЕРОВ

РАЗМЫШЛЯЯ О ПРОЙДЕННОМ ПУТИ

I

Вполне сознаю, сколь непросто всегда, а сейчас в нашу переломную пору тем более, рассказать о времени и о себе. Автору предстоит избежать двух опасностей: либо писать только о себе, либо только о времени. Но сам жанр требует определенного синтеза: воспроизводя черты эпохи, вникать в ее развитие и противоречия, показать ее через личное восприятие, порожденное былым и закономерно пересматриваемое сегодня. К тому же в моем паспорте проставлена знаменательная дата: год рождения 1917-й.

Да, эпоха... Наше поколение взрослело в годы первых пятилеток. Юность опалена огнем Великой Отечественной войны. Зрелость проверена второй половиной драматического ХХ столетия. Время становится все сложнее. Сводить ли десятилетия к сталинизму? Лакировать ли прожитое? А если, размышляя о пройденном пути, пристальнее вглядеться в облик эпохи, попытаться пусть через личную «призму», но объективно рассмотреть неповторимые его черты? Кстати, критики делают это куда реже, нежели прозаики, поэты, драматурги.

Первые воспоминания, конечно, о мальчишеских играх. Очень скоро «казаки-разбойники» были оттеснены схватками Чапая с «беляками». А сколько раз
пытались мы добраться до загадочной пещеры (я родился в Кисловодске, в доме у подножия высоких скал), куда наше воображение поселило страшнейших чудовищ! А с каким волнением воспринимали легенды о благородных разбойниках, народных заступниках вроде Дубровского или Робин Гуда! Присоединяли свои голоса к песням взрослых о Степане Разине, Пугачеве.

Детские заботы постепенно оттеснялись на второй план сообщениями о политических событиях в городе, крае (Северный Кавказ), стране.

Сильнее всего запомнился день, когда отец вернулся с работы мрачнее тучи: «Умер Ленин».

Всеобщим горем были потрясены и мы подростки. Пристально вслушивались в разговоры взрослых о тяжкой потере, о политических выводах для страны. Расспрашивали, что означают газетные сообщения о ленинском призыве в партию. Лозунги о социалистическом строительстве постепенно становились ориентирами в жизни нашего поколения, не требовавшими тогда раздумий, тем паче споров. Годы были напряженные. И, как известно, несытые. Хлеб давали по карточкам, стоять за ним приходилось часами. Получение ордера на пальто или ботин-
ки событие. Странно, но я не помню, чтобы в семье много говорили о бытовых трудностях; чаще о заботах здравоохранения (отец был врачом, мать медсестрой). Между тем наш лексикон непрерывно пополнялся политически. Требовалось вдумываться в лозунги: «Пятилетку в четыре года», «Кадры решают все». Созидания могучего индустриального государства добивались любыми средствами, в том числе силовыми; все чаще слышались обвинения в адрес «вредителей». Достигну тым гордились, не задумываясь об утрате гуманности.

Двенадцати-тринадцатилетние ребята дружно отправлялись на субботники ремонтировать дорогу (до чего же ледяной ветер бушевал в горах, зато как вкусен был горячий чай без сахара!). Промчалась весть: на город налетела банда; мы немедленно бросились в горком комсомола. Оружия нам, естественно, не дали, но с крыши четырехэтажного дома мы взволнованно наблюдали за схваткой, что развернулась на городской окраине. Не знали, что полбанды составляли зря раскулаченные, изгнанные из родных домов люди. И не ведая каких-либо колебаний, спустя несколько дней шли в колонне, которая провожала в последний путь трех
погибших защитников города.

Учеба, труд, общественные интересы эти понятия были неразделимы. Я, как и большинство соучеников, не мог представить себя без общественных «нагрузок» (культорг, пионервожатый, председатель учкома).

Качества общественников нам прививал директор школы М. В. Усов, в прошлом чоновец (боец частей особого назначения), рабселькор, которого приметил еще Фадеев, когда работал в ростовской газете «Советский Юг» (позднее Усов стал профессиональным писателем). Любви к прекрасному нас приохотил старый словесник, влюбленный в свою профессию Сергей Иванович Виноградов, кого тоже горькая примета времени уличали в былом меньшевизме. Много давало чтение периодики, овеянной пафосом эпохи, от центральной «Пионерской правды» и местной газеты «Ленинские внучата» до журналов «Пионер», «Вокруг света».

А книги! Разумеется, мы наизусть знали стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Без ума были от приключенческих произведений Жюля Верна, Джека Лондона, от «Красных дьяволят» П. Бляхина книги о гражданской войне. Позднее на первое место в круге чтения выдвинулся роман Н. Островского «Как закалялась сталь», брали равнение на Корчагина с его мужеством, духовными исканиями и аскетизмом.

Сколько себя помню, всегда особо тянуло к слову. В ученические годы не только редактировал стенгазеты, но и сотрудничал в городской газете, в краевой комсомольской.

«Кисловодский коммунар» печатался на бумаге, какую удавалось достать его редактору, моему первому наставнику в журналистике И. Шустеру. Мало того что она была плотной, как обои, к тому же через два-три номера меняла цвета синеватый, розовый, изредка белый. Выпускать газету было непросто из-за производственных трудностей. Формировать номер из-за отсутствия штатных сотрудников. Редактор опирался на активистов, в их числе оказывались даже школьники вроде меня. Перечитывая наиболее «крупные» свои выступления (от сорока до шестидесяти строк), с понятной ностальгией вспоминаю первое, датированное 30 января 1933 года. Пятнадцатилетний «рабкор» с гордостью вглядывался в страницу, где был напечатан первый его опус, огорчился, что подписан
он инициалами.

«Вниманию ж. д. администрации

Работы на предприятиях и учреждениях в Кисловодске начинаются с 8 часов утра. Много рабочих и служащих, а также учащихся приезжают в Кисловодск с Минутки и даже из Ессентуков. Все поезда, на которых можно было бы попасть к 8 часам в Кисловодск, отменены, а рабочие и служащие вынуждены ходить пешком с Минутки.

Нужно ввести в действие на ж. д. ветке поезда, которые прибывали бы в Кисловодск в 7.30 или 7.40 утра. В. О.».

Пройдут десятилетия, число публикаций этого самого
«В. О.» превзойдет пять сотен, но начиналось все с газетных заметок, подобных приведенной. Сам же автор осмеливался сочинять очерки, рассказы. Меня даже приняли в литгруппу города. Об уровне сочиняемого и вспоминать не хочется, но проходившие обсуждения укрепляли в убежденности: надо знать, о чем пишешь, без этого бессмысленно браться за перо. И конечно же, надо учиться у профессиональных литераторов.

Тогдашняя ФЗС (фабрично-заводская семилетка) специальности не давала. Но работа нашлась, она помогла лучше понять окружающее.

Мальчишкой стал дежурить вечерами на городском радиоузле. Вот она, моя первая жизненная школа.

Мне приходилось выполнять различные поручения: полудиктор, полуредактор, полноправный курьер. Когда передачи подходили к концу, на радиоузле начинались разговоры «не для печати». Пожилой инженер оправдывал строительные планы собственными расчетами. Профорг доказывал, кто и почему виноват в срыве плана. Каменщик возмущался бюрократами, которые мешали перевыполнить задание. Спорить спорили, однако политического противостояния у близких по убеждениям людей не возникало. Было любопытно слушать собеседников, убеждаться в их деловитости, знаниях.

Но как не думать о высшем образовании, которое легче всего давалось тем, кто имел рабочий стаж? Когда выяснилось, что меня могут устроить трудиться в Ростове-на-Дону, все другие варианты отпали.
Отправился в краевой центр, где начал работать помощником монтера по ремонту кабельно-телефонной сети. Поднатужившись, таскал тяжелый ящик с инструментами, радовался, когда доверяли подсоединять провода. Приглядывался к опытным мастерам. В их умении, сноровке убедился сразу. Зато потребовались недели и месяцы, чтобы убедиться: честные люди вглядываются в жизненные коллизии, весьма остро реагируют на все, что происходит вокруг, одно принимая и отстаивая, другое отвергая.

Удивительным образом «уживались» невысокая образованность и широта кругозора, устаревшие нравы и тяга к большим делам, к справедливости. Когда главный инженер без
серьезных причин собрался уволить одного из монтеров, бригада резко запротестовала. Увидев, что самодур не унимается, заявили: «Пойдем к товарищу Никогда, он поддержит нас». Поддержки добились, но кто такой Никогда , откуда такая фамилия? Оказывается, так звали начальника управления, сокращая для приличия его фамилию. А она, сохранив, видимо, еще с крепостных времен уничижительный характер, в документах значилась «Никогданенужный». Переменить ее почему-то удалось не сразу. Когда-то мимоходом кем-то обиженный работник теперь решительно встал за справедливость. Подобного рода факты западали в сознание, заставляя впредь следовать социальным нормам. А иные нарушения последних, если они выражали якобы общественные позиции, часто признавались правомерными. На моих глазах совершалось, например, вот что. Мужа моей тетушки, у которой я жил в Ростове-на-Дону, знал весь «Ростсельмаш». Инженер-ударник, он трудился самоотверженно, был рационализатором, имел изобретения. Четырежды, год за годом, подавал заявление о приеме в партию, и четырежды парторганизация отказывала ему: сын кулака. Никак не был связан с отцом, но все равно действовала какая-то директива, не знаю, писаная или неписаная.

Спустя десять лет, узнав о смерти этого одаренного человека, я поразился не только его злосчастной судьбе, но и тому, что тогда дискриминация его казалась мне «в порядке вещей».

Объяснение не оправдание: мы, юные, были поглощены текущими событиями, жили по принципу,
вынесенному в название романа В. Катаева «Время, вперед!». Логика в этом
принципе есть, действительно надо не отставать от времени, вглядываться в будущее и приближать его. Но молодежь 20
40-х, подхватывая новое, сплошь и рядом забывала о «вчера», внутренне связанном с «сегодня», игнорировала многовековые традиции. Не здесь ли объяснение тому, почему мы не знали не только некоторых событий истории (исключая революционные), но и прошлого, касающегося нас лично? А знать получше было бы полезно.

Мне было известно, что я из кубанских казаков, однако подробными сведениями о конкретных своих родичах не располагал. Общепринятые оценки контрреволюционных действий части казачества почерпнуты из печатных источников, получены от учителей и пропагандистов. Вроде бы сознавал, что нельзя всех сплошняком относить к этой части, неверно забывать о нитях, которые соединяют меня самого, представителя второго поколения местной интеллигенции, с ее прародителями. Но не задумывался об этом глубже.

 

А тому, кто укреплялся в желании печатно выражать свои наблюдения, надо было знать многое. Позднее, чем следовало бы, я узнал, что где-то в середине XIX века мой прадед, крепостной крестьянин Захар (отчество мне неизвестно), бежал из-под Воронежа на Кубань. Казачество станицы Вознесенской наделило его пашней; на окраине станицы был большой фруктовый сад. Жилось сытно, но трудиться приходилось с рассвета до глубокой ночи. Охрана русских земель от набегов горцев требовала смелости, упорства, выдержки.

Всем этим, как помню с детства по приездам в станицу, обладал Матвей Захарович. Он научил меня, десятилетнего, ездить на коне, жать пшеницу, ловить рыбу и раков, отправлял с другими ребятами в ночное пасти лошадей.

Нередко верхом и на «линейке» ездили в станицу Лабинскую на ярмарку. Ярмарка располагалась на
большой территории, чуть ли не с десяток километров. Здесь не только торговали чем угодно, но и водили медведей между рядами, затевали состязания в борьбе, лазании на высокий скользкий столб, увенчанный призами.

В очередной приезд на каникулы дед стал меня, мальчишку, расспрашивать о том, что у нас в городе думают о колхозе, вступать ли в него. Чувствовалось, с какой тревогой размышляет «крепкий середняк» на эту тему. Его брат Иван Захарович, кажется, остался единоличником, а дед вступил в артель. Об этом мы узнали из нечастых писем (они приходили без марок, доплатными). Одно из них поразило неожиданным обратным адресом: город Армавир. В нем прочитали страшное известие: деда раскулачили, ему пришлось бежать из родной станицы. Писал он еще несколько раз, прося прислать хоть немного хлеба, потому что грозит голодная смерть. Посылки принимали на почте неохотно, затем вообще перестали принимать. Армавир деду покинуть не удалось, отец мой не сумел найти следов Матвея Захаровича. Кто-то приехавший оттуда сообщил о его смерти. Мне совершенно случайно удалось в 80-х годах связаться в городе Орджоникидзе (ныне Владикавказ) с моей теткой Анной Матвеевной. В письме она подтвердила весть о гибели всех старших членов семьи. Младшие живут с нею, кто работает, кто учится, дорогу в жизнь, к счастью, нашли.

Нашел ее и мой отец Михаил Матвеевич. Во многом благодаря деду, который сумел собрать средства на его учебу. Только-только закончив медицинский институт, отец попал в армию. Участвовал как военврач в первой мировой, в гражданской (на стороне красных) на фронтах Кавказа. В Кисловодске встретил свою будущую жену и мою мать; я стал их первенцем, на руках военного запечатлен впервые фотографом. Мирные дни застали отца в Кисловодске. Там располагалось немало госпиталей, начали один за другим открываться десятки санаториев. До конца жизни (за исключением 19411945 годов периода военной службы в Забайкалье) отец работал рядовым врачом, заместителем и главным врачом ряда санаториев.

Скромный и спокойный человек, отец по праву считался высококвалифицированным курортологом. Общественной активности не проявлял, ни в какие
конъюнктурные «кампании» не ввязывался, в «разоблачения» 37-го года категорически не верил (за что его я упрекал с юношеской слепотой). Очень жаль, что за своим здоровьем отец совсем не следил, непозволительно много курил, никогда не отдыхал. После его смерти в 1953 году я осознал: теперь у нас нет старшего, сам несу ответственность за все и за всех.

С огорчением приходится сказать: не очень много знаю и о материнском роде.

Мой другой дед, Афанасий Андреевич Юдин, как многие русские умельцы, тоже отправился из Центра России «осваивать Кавказ». В Кисловодске бурно развертывалось строительство гостиниц, магазинов, особняков, снимавшихся «курортниками» теми, кого позвала сюда слава лечебной воды «нар-зан». Умелый и энергичный плотник сколотил подручных, постепенно завел свое дело, стал подрядчиком. Построил немало домов, в том числе двухэтажный для себя. После революции дом у него отобрали, вернее, дед сделался не хозяином его, а арендатором. Бабушка Евдокия Ивановна была до конца дней, как теперь говорят, домохозяйкой. Проявляла исключительную доброту ко мне. Все знали, что я любимец и деда. Несмотря ни на что, он в 30-х годах, когда ему было за восемьдесят, продолжал трудиться прорабом на стройках. Жил бы, возможно, еще долго, если бы не поскользнулся и не упал с высоких лесов.

В целом же у этой семьи жизнь соткана из сплошных противоречий, столь свойственных ХХ веку.

Было три сына. Старший воевал в белой армии, средний в красной, оба погибли. Третий не сумел приобрести специальности, выработать характера, умер в тюрьме после войны.

Дочерей четыре, разные характеры, разные судьбы.

Старшая из сестер Анна в годы нэпа работала в со-ветских учреждениях, ее не без иронии так и прозвали «советской». Спустя пятнадцать лет оказалась в ленинградской блокаде, и больше о ней никто никогда не слышал.

Благополучнее остальных сложилась жизнь моей матери. Отец относился к ней заботливо. Анастасия Афанасьевна умело вела дом и одновременно работала медсестрой.

Непростым был удел Маруси. Она вышла замуж за талантливого инженера «Ростсельмаша». Как упоминалось выше, тупое недоверие к нему сказалось тяжко: нарастающее чувство неполноценности, нравственные метания, в конечном счете инфаркт. Маруся, страдая, надолго пережила его.

Младшая из сестер Лиза была веселой, жизнерадостной. Жила вместе с мужем командиром Красной Армии в далеком гарнизоне. Его арестовали, отправили в ссылку. Несколько лет спустя Лиза взяла маленького сына и последовала вслед за мужем в Сибирь. И вдруг выяснилось: они чужие друг другу. Разошлись навсегда. Вернулась в Ростов-на-Дону. Новый удар: сын заболел; как неизлечимого, его забрали в психиатрическую больницу. Даже свиданий тяжелый недуг не допускал.

Лиза работала библиотекарем, ютилась в неудобной комнатенке. После ее смерти мне попал в руки запрос заведующего партархивом Ростовской области от 20 марта 1964 года: «Уважаемая Елизавета Афанасьевна! Просим Вас заполнить приложенный при этом листок по учету партизан, приложить свою фотографию». Прочитал я и ответ, написанный с чрезвычайной скромностью. Во время оккупации Ростова-на-Дону в 19421943 годах Лиза работала в Доме санитарного просвещения. К ней обратился руководитель Первой партизанской группы В. Иванов с просьбой помогать группе. Согласилась. Стала передавать для партизан чистые бланки со штампом Медотдела. Используя штампы, партизанам удавалось освобождать женщин от отправки в Германию. Вскоре немцы приказали вывезти в сырой подвал библиотеку отдела. «Я считала, что перевозка... это гибель всех книг, поэтому начала срывать это мероприятие», кратко сообщает Лиза. Сами за себя говорят заключительные слова ее справки: «Вот что сохранилось у меня в памяти о том страшном периоде».

Сколько трагизма, человеческого достоинства! Жертва сталинского произвола, она осталась верной дочерью Отечества. И ведь почти никто из подобных Лизе, попавших под колесо истории, не винил общественный строй, а только конкретных бюрократов, карьеристов. Для более широких обобщений мы не имели еще фактов.

III

Ну, а что такое мирные условия предвоенных лет? Они опять-таки изобиловали противоречиями. Трудовой энтузиазм народа. Его духовный рост. Огромные потери, гибель людей, моральные потрясения результат жестоких репрессий. А еще предчувст вие надвигающихся военных потрясений.

Мне повезло: в 1935 году я поступил в Московский институт истории, философии и литературы (ИФЛИ). Мало того, что сбылась мечта мог учиться на литературном факультете. Еще важнее попал в замечательную творческую обстановку.

Созданный в середине 30-х годов гуманитарный вуз в какой-то мере напоминал знаменитый Лицей. Он собрал лучшие научные кадры. Слушать лекции сюда приезжали студенты из многих других институтов Москвы. Лекторы зачастую были авторами первых советских вузовских учебников по истории, философии, литературе, языкознанию. Гордостью филологии стали А. А. Аникст, Д. Д. Благой, В. Р. Гриб, Н. К. Гудзий,
Л. Е. Пинский, Г. Н. Поспелов, С. И. Радциг, фольклористы братья Ю. М. и Б. М. Соколовы. Отдавая дань их эрудиции и дарованию, отмечу, по-моему, самое главное: они добивались от студентов не зубрежки, а сознательного усвоения знаний, привлекали к теоретическим диспутам «на равных». Таким, например, как дискуссия «благодаристов» и «вопрекистов» тех, кто считал, что художественные достижения появляются лишь благодаря передовому мировоззрению, и тех, кто объявлял их возможными вопреки узаконенным идеологическим уста-
новкам.

При этом допускались и крайности и упрощенчество, но в конечном счете вырабатывался диалектический подход к любой проблеме, столь ценный для исследователя, общественного деятеля. А именно таких амплуа добились многие ифлийцы.

Хочу оговорить принцип создания этого автобиографиче-ского очерка: не только рассказать о себе, о встреченных людях, но и привести свидетельства того, как атмосфера института влияла на нас. На всех нас, независимо от возраста и возможностей. ИФЛИ кончал А. Твардовский. В аспирантуре
учился К. Симонов. В нашем институте начиналось литературное будущее ряда видных поэтов, прозаиков, критиков, дебютировали они в «Комсомолии» уникальном рукописном издании. Стенгазета занимала стену длиной 810 метров. «Издатели» не кривили душой, ставя эпитет «талантливый» перед именами публиковавшихся тут М. Матусовского, С. Наровчатова, П. Когана, Д. Самойлова, Э. Подаревского, Л. Озерова, Ю. Левитанского, А. Караганова, И. Черноуцана...

Мы изучали древнерусский язык. Могли наизусть цитировать страницы из «Слова о полку Игореве». Запоем читали классику. И не только русскую. «Проходили» курсы зарубежных и братских (я украинской) литератур. Само собой разумеется, ифлийцы жадно читали современную прозу, а, пожалуй, еще больше поэзию. Жили стихотворениями А. Блока, В. Маяковско го, Э. Багрицкого, М. Светлова. При первой же возможности добывали публикации А. Ахматовой, Н. Гумилева, Ф. Сологуба, И. Бунина, К. Бальмонта, И. Северянина. Моя курсовая работа была посвящена эпическим мотивам в творчестве
В. Брюсова, ее обсуждение на семинаре прошло оживленно.

Не стоит, впрочем, считать, что при изучении литературы не проявлялись живучие рапповские предрассудки. Откровенно поспорить о С. Есенине почти никогда не удавалось по отношению к нему долго сохранялась политическая подозрительность.

Преоблада ла же на литфаке атмосфера творческих поисков, в том числе в стихотворных опытах самих студентов. Творчество «своих» поэтов регулярно обсуждали на комсомольском бюро. Завязался диспут вокруг только что прочитанной поэмы С. Наровчатова «Семен Дежнев».

Замечательно, гениально!

Какая энергия мысли, мускулистость любой строки!

Где в этой поэме мускулистость? Риторикой грешишь, Сергей, риторикой.

Мальчики, мальчики, да разве можно бросаться такими обвинениями! Сережа очень мужественный, но у него сердце лирика.

Без размашистых суждений не обходилось. Но, говоря о мужественности, возвращаюсь к юности, словно слышу «звуковую гамму» на улицах родного города. Драгоценные тогда патефоны доносят из
открытых окон марш, известный по кинофильму «Веселые ребята»: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой...» Оптимизмом пронизаны и многие другие песни довоенных лет.

Преувеличение? С нынешней точки зрения пожалуй. В контексте же своего времени иное. Таков был ритм живой жизни. Как-то довелось полистать номера газет за август 1934 года. Десятки фотографий вся Москва вышла на улицы встречать первых Героев Советского Союза летчиков, челюскинцев. Лица радостные, бодрые.

Не нужно путать эту бодрость с бездумным бодрячеством. Корчагин стал для нас примером. Но почему? Вовсе не пото-
му, что писатель создал идеализированный образ. Он показал: характер настоящего человека возникает не сразу, а закаляется в преодолении трудностей. Да и перед нами трудностей
возникало предостаточно, и не только материальных. Надо
ли доказывать, что социальная жизнь далеко не была однозначной.

Страна прошла через описанную выше весьма и весьма неоднородную по целям и особенно по методам проведения коллективизацию (разве забудется судьба моего деда?). А сколько пришлось пережить в ситуациях так называемого 37-го года? Репрессии коснулись и ИФЛИ, хотя, возможно, в меньшей мере, чем других вузов (в этом, безусловно, незабвенная заслуга очень авторитетного директора Анны Самойловны Карповой). Но
тем не менее коснулись: в тюрьме оказались дети ряда высоко-
поставленных партийных и советских работников. Другим
предъявляли требование публично осудить родителей. Тяжкие зарубки остались на сердцах у них, больно переживали происходящее и мы, остальные; в разной степени, однако, почти каждый чувствовал какую-то свою вину в «рассмотрении персональных дел». Нам было тем труднее, что мы просто не могли понять, как видные революционеры вдруг оказывались «врагами народа». А чего стоит нравственный подвиг секретаря парткома ИФЛИ В. Неупокоева? Когда арестовали отца его же-
ны наркома финансов Г. Гринько, в райкоме пообещали оставить Неупокоева в партии, если немедленно расстанется с Ириной. Он не согласился и оказался вне партии и института, без работы.

Ни убавить, ни прибавить... Наперекор всему молодежь не теряла веры в Родину, готовности защищать ее. Характеризуя то время, воспользуюсь названием повести Б. Васильева «Завтра была война». Без колебаний свидетельствую: за нечастыми исключениями мы ощущали, что война неизбежна. Недаром перед приемной комиссией института я предстал в потрепанной курточке, прикрепив к ней начищенные зубным порошком значки ГТО, ГСО, «Ворошиловского стрелка», без них считались неполноценными и парни, и девушки.

«Сороковые, роковые» (Д. Самойлов) проверили на поле брани духовную крепость молодежи. И тех, чье дарование уже обещало столь много, но было оборвано пулей, как П. Когана, обретшего известность посмертно; о нем, о героически погибшей в бою сандружиннице Лии Канторович, других воинах-ифлийцах, отдавших жизнь Родине, думаешь с непроходящей сердечной болью. На фронте сложились писательские дарования и тех, чьи имена получили широкую известность: С. Наровчато ва, Е. Ржевской, С. Гудзенко (война вскоре «догнала»
его последствия ранений оборвали жизнь поэта). И тех,
кому предстояло работать над корреспонденциями в военной печати, а с 50-х годов и над литературно -критическими, мемуарными статьями и книгами; назову И. Баскевича, Б. Галанова, В. Комова, Г. Соловьева. Об ифлийцах на войне написано много статей и книг. Их стихи тщательно разыскивал и включал в коллективные сборники А. Коган. Он, как и В. Кардин, посвятил себя глубокому исследованию фронтовой ли-
рики.

С той, что стала моей судьбой, нас сдружила учеба в ИФЛИ, общественные мероприятия (а как после собрания не проводить ее Сокольническим парком!), стрелковые соревнования (разве не обязан первым поздравить свою избранницу с очередным призовым местом!). Взаимные интересы, мечты укрепили любовь. Она была пронесена через войну, где мы с Мери Шушковской-Озеровой неизменно были рядом. Через послевоенную деятельность, тоже в «одном строю».

Итак, обратимся к военной поре.

IV

Годы, за которые я прошел от красноармейца до майора, складывались по-разному. Стараясь проследить свое журналистское, литературное становление, подчеркну: пожалуй, самой знаменатель ной и поучительной оказалась для меня служба с первого дня войны в газете 6-го истребительного авиакорпуса ПВО «За храбрость». Знаменательной потому, что довольно скоро убедился: употребляемые нами в корреспонденциях слова о героизме оправданны, когда в первую очередь обращены к людям, которые идут на подвиг, как выразился великий поэт, не ради славы, ради жизни на земле. Поучительной потому, что я, думая о смысле, характере своей работы, утверждался в выводе: журналисту нельзя ограничиваться батальными зарисовками, нужно осмысливать духовные истоки происходящего. В этом убеждал и опыт мастеров слова, особенно трудившихся в «Красной звезде».

Жизнь предоставляла обильный материал для литературных исканий, которые влекли меня еще с юности. 6-й авиакорпус оборонял Москву. Спустя ровно месяц после начала боевых действий против Советского Союза Гитлер направил на нашу столицу свою воздушную армаду, уже накопившую изрядный опыт варварских бомбежек Западной Европы. Замысел далеко идущий. А результаты? Вот номер газеты «За храбрость», датированный 25 июля 1941 года. Его открывает Приказ Наркома Обороны СССР № 241 от 22 июля благодарность частям ПВО, летчикам -истребителям за отражение в ночь на 22 июля только что завершившегося налета гитлеровской авиации на Москву. Насколько знаю, это первая в годы войны благодарность Верховного главнокомандования отдельным соединениям. Рядом Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении особо отличившихся орденами и медалями. Он подписан не
23 июля, как предполагалось, а сутками позже, из-за того, что военачальники не успели подготовить соответствующие представления к наградам.

Литсотрудники газеты «За храбрость» Н. Балакин, А. Денисувич, В. Озеров, фотокорреспондент В. Федосов еле успевали с одного военного аэродрома на второй,
третий, чтобы осветить ход сражений. Писали сами не только для родной газеты, но и выполняя настойчивые просьбы столичных общегражданских изданий «Московского большевика», «Вечерней Москвы», «Московского комсомольца» (13 августа 1941 года мне официально вручили удостоверение военного корреспондента «Московского комсомольца»). Не меньше уходило времени на организацию и обработку материалов, получаемых от нештатных военкоров «За храбрость», иной раз от различных штабных служб.

Мы рассказывали читателям о дуэлях наших асов с немецкими, о первых вылетах двадцатилетних советских летчиков, о действиях авиационных звеньев и эскадрилий, безотказной работе техников, мотористов, всех наземных служб. С информационными заметками соседствовали очерки, вслед за обстоятельными обзорами тактической и технической деятельности полков шли письма из подразделений. Появлялись сенсационные публикации не только о боях в воздухе, но и об ускоренном ремонте самолета, о штурмане корпуса, который изобрел и использовал специальную линейку для сложных и молниеносных расчетов по проведению боевых операций; с разных фронтов пытались заполучить знаменитую «линейку Машенькина». (Оговорюсь: цензор не пропустил бы «отрицательных» материалов.)

А из многих примеров беззаветной отваги и отточенного мастерства летчиков, учитывая журнальную площадь, приведу два.

...В официальном сообщении об очередном налете в ночь с 6 на 7 августа говорилось о летчике, который таранил вражеский бомбардировщик. Не теряя времени, А. Денисувич, я,
В. Федосов встретились с младшим лейтенантом Виктором Талалихиным. Перед нами молодой человек небольшого роста, с чуть смущенной улыбкой. Он кратко рассказал о вылете в полночь, по тревоге. Обнаружил «Хейнкель-111». Атака за атакой, еще одна и враг будет сбит. Но патроны кончились. Пропустить стервятника к Москве? Ни в коем случае! Талалихин обрушил на него свой «ястребок», а сам успел воспользоваться парашютом. Первый в истории ночной таран! Похвалы пилот воспринимал сдержанно.

Так на моем месте поступил бы любой.

Редкая удача: нам довелось общаться с Талалихиным
не только на летном поле. Его, раненного в руку, отпустили в Москву повидаться с родителями, а мы сумели присоединиться к нему. Какая это была поездка! Встречал Виктора весь Московский мясокомбинат, где он работал прежде, встречал с душевным подъемом, который трудно описать. Потом попали в скромную квартиру его родителей. Вера Ивановна мать, не сдержала слез радости, а отец Василий Иванович не без тревоги спросил: скоро опять на фронт?

Мы взволнованно писали о проявлении всенародной любви к армии. Писали, не думая, что спустя много лет будут возможны перепалки насчет того, как относиться к участникам войны. Да и к самому тарану: кое-кто не учитывает, что тогдашняя обстановка вынуждала на экстраординарные действия. Другой вопрос, как их исполнять.

...Отточенное мастерство ответ на этот вопрос. Сентябрь отмечен поразительным умением использовать таран прием воздушного боя, повергавший немцев в панику. Помню старшего лейтенанта Алексея Катрича на боевом дежурстве в кабине самолета. Он поделился своими соображениями о способах, которые разрабатывает, чтобы с наибольшей эффективностью совершить, если понадобится, таран в любых условиях. Действительно, пришлось совершить. Вступил в схватку с
«Дорнье-217» на высоте 8 тысяч метров, в кислородной маске, но управлял самолетом безукоризненно, вел огонь по врагу, пока был боекомплект. А когда тот кончился, стал метр за метром приближаться к громадине; так рассчитал удар, чтобы лопастями винта истребителя, как бритвой, «срезать» левый киль бомбардировщика, через минуту рухнувшего на землю. Свою машину Катрич вывел из пикирования и посадил невредимой на аэродром.

Слушая таких собеседников, мы, журналисты, не могли не задаться вопросом, насколько реально совместить риск и расчет. Однажды мой друг Федосов даже заявил, что нужно одно: выполнять приказ, а чувства свои, душевные порывы отложить «на потом». Виктору Ивановичу, человеку спокойному, трезво взвешивающему обстановку, такая безапелляционность вроде несвойственна. Ровно через год я убедился: и он не избежал ее.

Мы с ним были в очередной командировке, на этот
раз дальней. Завершилась она драматически. Недалеко от Сталинграда, над поселком со ставшим для нас символическим названием Верхнее Погромное, самолет «ЛИ-2», на котором мы летели с группой авиаспециалистов, атаковали «мессершмитты». Стрелок-радист, и не он один, был убит. Пилот все же сумел посадить загоревшуюся машину. Те, кто уцелел, воспользоваться дверью не смогли ее заклинило; выбирались наружу через иллюминатор. Федосова же мне пришлось изо всех сил проталкивать, потому что ремни его фотоаппаратов зацепились за внутренний выступ кромки иллюминатора.

На земле экипаж, незадачливые «пассажиры» по приказу старшего командира укрылись за насыпью от обстрела «мессеров». А где Федосов? Нет, он не присоединился к товарищам. Вид у него страшноватый. Рука, лицо в крови, гимнастерка тлеет. Ранен серьезно. Тем не менее встает в полный рост, достает свою видавшую виды «лейку», старается заснять на фоне пылающего «ЛИ-2» схватку прилетевших выручать нас «яков» с фашистскими истребителями. Щелкает затвором раз, другой и падает без сознания...

Через неделю, в московском госпитале, куда доставили нас обоих и других раненых, непроизвольно возник разговор о, мягко говоря, своеобразной реакции Федосова на приказ. До-
пустима ли явная жертвенность? Виктор Иванович был ре-
зок: «Нечего отсиживаться в сторонке, когда надо выполнять свой долг!» Чуть успокоившись, добавил в присущей ему шутливой манере: «Неужто не понимаете, какой кадр мог про-
пасть?»

Что ж, все переплетается непросто: уставные требования, внутреннее понимание долга, веления чувств. Мы, раздумывая вслух о происшедшем, как бы проходили ту школу жизни, которая названа выше знаменательной и поучительной. Стремились не регистрировать увиденное, а постигать, как настроен человек. Не стали осуждать Федосова. Пришло понимание: надо внимательнее относиться к людским переживаниям. Разве секрет, они очень разные. Могут приобретать общественное звучание, в чем убедил завязавшийся спор. С вежливой настойчивостью я пытался узнать у врачей госпиталя, сколько времени
собираются продержать меня здесь. Хирурги не торопились с ответом. Извлекли из моего плеча осколок, предпочли не трогать второй, соорудили металлическую клетку со вставленными в нее электролампами так решили подсушивать ожоги шеи и рук.

Лежал, обжариваемый со всех сторон. Обожженными пальцами сам не мог держать даже ножик и вилку. В этот час появилась внезапно Мери. Служила вольнонаемной в военном управлении неподалеку. Разыскала меня и примчалась в госпиталь. Приходила ежедневно. Радовала ее трогательная забота кормила с ложечки. Потряс тот миг, когда она побледнела, с трудом удержалась от падения со стула. Голодный обморок. Какую я испытал неловкость, сообразив, что, приходя ко мне в обеденный перерыв, сама оставалась голодной и не решалась сказать об этом. И такие возможны переживания! Как высказать их самому близкому и дорогому человеку? А Мери и не ждала, не хотела каких-то извинений, оправданий. Придя в себя, взяла лежащую на прикроватном столике газету, мы стали читать вслух, как говорится, соответствующее моменту стихотворение А. Суркова.

Полукружьем пологим выгнут

Каждой пули быстрый полет.

Если пуля меня настигнет,

Друг открытку тебе пришлет.

Под полночный грохот зениток,

Сотрясающий ветхий вокзал,

Друг расскажет в этой открытке

Все, что я бы тебе сказал.

Как на этом твоем портрете

Смертный след оставил металл;

Как в глухую ночь в лазарете

Друг мне письма твои читал.

Как, согретый словами твоими,

Я затих у всех на виду;

Как твое короткое имя

Называл в предсмертном бреду.

Не о смерти думают люди,

Проходя сквозь ветер атак.

Ну, а если такое будет,

Будет именно так.

И опять вспоминали дом в Сокольниках, где учились. Подобно другим ифлийцам, как бы ни складывались обстоятельства, мы не могли жить без политической лирики, без психологически правдивой прозы, драматургически острых коллизий пьес, публиковавшихся и в годы войны. Когда оставались вдвоем, то нередко говорили не столько о себе, сколько о прочитанном.

V

Вполне закономерно, что послевоенные годы все больше включали нас в литературную жизнь увлекательную и трудную, в свою очередь противоречивую.

Не сразу удалось отдаться любимому делу. После демобилизации ждала работа в Крымском обкоме комсомола, затем в издательстве «Молодая гвардия», учеба в Академии общественных наук, руководство отделом критики и библиографии «Правды» (освещение художественных произведений входило в круг обязанностей отдела литературы и искусства газеты).

Завершив войну, мы надеялись увидеть новый день, как чуть ли не достигнутую уже гармонию. Сталкиваясь с вновь и вновь возникающими трудностями, не могли избежать, с одной стороны, некоторой растерянности, а с другой вольного-невольного догматизма.

Возникло два «ряда» впечатлений от послевоенного десятилетия.

Первый. Ощущая себя «на крыльях победы», мы, уже не юноши, тем не менее сохранили повышенный душевный настрой. Не об иллюзиях речь. Народный подвиг, приведший к Победе, эффективно помогал восстанавливать страшные разрушения в экономике страны, залечивать тяжелые психологические травмы наследие войны. Бездумно восхищаться всем, что сделало наше поколение, не приходится. Но сделало немало, а еще больше переосмыслило, пусть действуя зачастую по предписанному «сверху». Само это выражение «сверху», которое не без оснований впоследствии отождествили с тоталитаризмом, бюрократизмом, для нас олицетворялось в разных людях. Недаром, говоря о Старой площади, уславлива лись, к кому в Центральном Комитете КПСС бессмыс
ленно обращаться (к сожалению, преобладали они; мукой мученической становились беседы с завотделом, таившим свои мысли). Но знали и дру-
гих честных, целеустремленных работников, впрочем, нередко вынужденных «по служебной обязанности» информировать начальство в том аспекте, какого оно ждало, подписывать документы, которых теперь бы стыдились.

Говоря о себе, о дружбе с людьми второго типа, об осу-
ществлявшихся разумных действиях, я очень сожалею, что подчас оказывался в плену официальных указаний, оценивая события общественно-литературной жизни, отдельных писателей, их произведения.

Второй «ряд» впечатлений складывался в ходе более близкого знакомства с видными мастерами слова, в попытках лично заняться литературным трудом. Поэтому хочу упомянуть,
что, работая в Крымском обкоме ВЛКСМ, вечерами писал
рассказы. Один из них, о героической обороне Севастопо-
ля «Слушай его команду», был удостоен премии газеты «Красный Крым». Позже, не ограничиваясь редакторскими обязанностями в издательстве «Молодая гвардия», взялся за публицистику, выпустил книжку «Ленинский комсомол» (нужно ли оговаривать, что на ряде ее страниц отпечаток того времени?).

С конца 40-х я начал вырабатывать свой подход к исследованию советской литературы, которой посвятил себя. Считал первоочередным анализировать и поддерживать в ней героико-романтические традиции, никак не принижая другие. Разные были работы. И такие, от которых не намерен отказываться поныне (моногра фии о Д. Фурманове, А. Фадееве). И такие, которые требовали более взыскательного подхода к теме (статьи и книги, где разбираются образы коммунистов). И такие, о которых приходится говорить с чувством неловкости (брошюра о вульгаризаторски истолкованной проблеме типичности). И такие, в которых вроде бы удалось добиться слияния критики и публицистики («Тревоги мира и сердце писателя»). Говорю, конечно, о методологии своих публикаций, а не об оценках их уровня, что надлежит делать не автору, а рецензентам.

Что касается учебы в АОН, редакторской работы, добавлю: на общественных началах выполнял поручения
писательских организаций. И бывает же так мое стремление включиться в писательскую деятельность заметил тогдашний лидер литературы Александр Александрович Фадеев.

Мы несколько раз встречались с ним. Он читал кое-что из написанного мною. Однажды вызвал к себе, на улицу Воровского, 52, сказал, что будет ставить вопрос о моем откомандировании в Союз писателей СССР, что мне не следует обращаться по этому поводу к кому-нибудь из редакции «Правды».

Беру все на себя.

О том, как Фадеев «брал на себя» подбор кадров, я узнал из его письма от 25 июля 1952 года одному из руководителей «Правды», Л. Ф. Ильичеву, который в 1984 году передал мне ксерокопию этого документа.

Фадеев пишет, что Союзу писателей «нужно круто изменить работу нашей критики. Нужно, чтобы в этом деле подкрепляла секретариат хорошая, принципиаль ная, боевая и разумная комиссия по критике. Чтобы это не был «синклит» людей, кто в лес, кто по дрова, а был бы идейно-творческий организующий центр для кадров критиков, работающий вместе с секретариатом, под руководством секретариата, но могущий одновременно многое подсказать и нам, и нашей газете, и нашим журналам объективно, партийно, нелицеприятно».

Далее высказаны соображения о том, кто мог бы возглавить этот центр: «критик с разумом, не затуманенным предрассудками и пережитками групповщины. И мы очень просим отдать нам Озерова. Нам хотелось бы вывести эту комиссию из ее приниженного положения. Мы ввели бы Озерова в правление, президиум и секретариат Союза писателей. Вместе с ним подобрали бы новый, свежий состав комиссии, изменили бы характер ее работы, ее структуру, ее функции. Одновременно я, как еще не смененный председатель Комитета по Сталинским премиям, предложил бы его кандидатуру (по совместительству) в качестве ученого секретаря этого комитета. Таким образом, в целом это было бы для него большим шагом вперед на пути, который он сам себе избрал. Я не хотел говорить с ним, не поговорив предварительно с тобой, но перед ЦК я это предложение выдвинул, желая знать отношение к кандидатуре Озерова со стороны ЦК. Я почему-то уверен, что лично Озерова более устроила бы эта новая работа, т. к. дала бы ему больше свободного време
ни для работы над собой и больше самостоятельности. Нам очень нужен человек такого типа, как он, во главе комиссии и в таком, как Комитет по Сталинским премиям».

Уточню: планы А. Фадеева не осуществились полностью, ему не удалось ввести меня в правление Союза, утвердить ученым секретарем Комитета по Сталинским премиям. Я занял должность председателя комиссии по критике. Работать под руководством Фадеева было очень интересно, он всячески активизи ровал роль комиссии, поддерживал наши начинания. Не без колебаний принял я год спустя лестное предложение стать первым заместителем главного редактора «Литературной газеты».

Тесное общение с Фадеевым продолжалось. Секретариат правления СП произвел перераспределение обязанностей, его сделали куратором печати. Мы не сразу поняли причины перемещения, но восприняли его со своекорыстным удовлетворением. Да и как иначе: крупнейший писатель и общественный деятель углубленно интересовался редакционными делами и планами, помогал рекомендациями. Он участвовал в совещаниях литераторов, проводимых газетой (стенограммы некоторых сохранились у меня). Подготовил для публикации цикл остросовременных статей «Заметки о литературе». Фадеев пользовался большим уважением в коллективе, несмотря на то, что не все ладно было с его положением в Союзе писателей.

Нелады углублялись, о чем я не мог не знать тогда, когда занял должность директора Литинститута. Невольно ослабились связи с Александром Александровичем. Известие о его самоубийстве пришло внезапно, казалось совершенно необъяснимым.

Вроде бы бесспорно: А. Фадеев добился нового успеха в творчестве. Во второй редакции «Молодой гвардии» он в ответ на резкие критические обвинения подробнее показал партийное руководство подпольной борьбой против немецко-фашистской оккупации, вредность отрыва функционеров любого ранга от народных масс. В романе усилилась критика социальных пороков, которых у нас не должно быть. Усилилась... Но носители таких пороков еще оставались, нередко занимали видные посты; мрачный итог их деятельности стали подводить уже после ХХ съезда
11 «Вопросы литературы», № 6
КПСС. А в условиях деформации общества множились их воспитанники, изощренные карьеристы, подобные Стаховичу. Поразительно, хотя вторая редакция «Молодой гвардии» признана была удачной, автора стали подвергать дискриминации. Перевели на второразрядную роль в секретариате СП. Не переизбрали на новый срок вице-президентом Всесоюзного Совета Мира. Из беседы с Фадеевым в 1955 году знаю, что его оскорбляло нежелание ответственных работников со Старой площади встретиться, выслушать соображения насчет неизжито го бюрократизма в идеологии, искусстве.

К середине 50-х сложился клубок противоречий, который Фадеев не сумел размотать. Тяжело переживал недостатки в работе Союза писателей. Вспоминал о прошлом с горечью: не сумел разглядеть подлинную, зловещую роль «отца народов». Старался оберегать писателей от наветов. Однако многие из них тем не менее подвергались жестоким расправам! К тому же Фадеев, считая веру в Сталина не виной своей, а бедой, осознал ошибочность таких непристойных кампаний, как пропаганда постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленин-
град», «война» с придуманными «космополитами» и «ревизионистами», грубые проработки иных литераторов.

Прескверное душевное состояние Фадеева усугублялось творческими поражениями (конъюнктурные обстоятельства помешали завершить роман «Черная металлургия»), различными недугами (болезнь печени, пиелонефрит, хроническая бессонни ца), пагубным пристрастием к спиртному. Самое же страшное потеря уверенности, что его таланту дадут нормально развиваться. В предсмертном письме Фадеева Центральному Комитету партии от 13 мая 1956 года сказано об этом применительно к современности:

«Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено...»

Нет, Фадеев не кается за сделанный в молодости выбор следовать в творчестве ленинскому курсу. Но видит, сколько допущено отступлений от этого курса. И писателями тоже; их постепенно «низвели до положения мальчишек». В итоге оказалось: «литература отдана во власть людей неталантливых,
мелких, злопамятных».

Жизнь самого Фадеева, оценивая ее непредвзято, была яркой, содержательной; она вместе с тем подтвердила архисложные отношения политики и искусства, о которых он задумывался с начала избранного пути и которые обострялись.

А ближе к концу? Да, А. Фадеев во многом виноват, если иметь в виду не упреки в оголтелом сталинизме, а деловые, личные промахи и ошибки. Но насколько помогали ему соратники? Не секрет склоки, в которых участвовал кое-кто из них. Что сказать о помощниках помоложе, их роли? Тут не помешает самокритика. Как могло случиться, что я не посчитал необходимым рассказать Фадееву о недоуменном, раздраженном
реагировании вполне достойных людей на иные его доклады и речи? Не имею права забыть и о своем выступлении об «эстетствующих космополитах». Парадоксаль ной оказалась «расплата» в 1957 году. Будучи директором Литинститута, я зачислил на отделение переводчиков с литовского языка нескольких евреев, за это пришлось поплатиться своим постом.

Спустя десятилетие мне стали гораздо яснее собственные просчеты. Избранный в конце 60-х одним из секретарей правления СП СССР, я терпеть не мог бездельников, интриганов. Ориентировался на людей активного гражданского действия. В этой связи примечательна такая история.

Споры о структуре писательской организации, пожалуй, шли всегда, как говорится, с переменным успехом. Мы очевидцы того, как они нарастали, к чему привели. Наверное, будут продолжаться, и поэтому могут пригодиться разного рода опыты. Об одном напоминает документ четвертьвековой давности, сохранившийся в моем архиве. Это письмо, посланное в мае 1968 года из больницы смертельно больным человеком, адресовавшим его: «Моему сыну Юлиану Семенову, друзьям Константину Симонову и Виталию Озерову... Об одном эпизоде, касающемся нашего Союза писателей».

Автора Семена Александровича Ляндреса знали и любили литераторы, и не только литераторы старших поколений. Большую и нелегкую жизнь прожил он. Занимал ответственные посты в издательстве и газете «Известия», причем в то время, когда ею руководил Бухарин. В годы войны С. А. Ляндрес, одновременно
заместитель руководителя ОГИЗа РСФСР и уполномо ченный ГКО на ряде фронтов, проделал немалую работу по укомплектованию партизанских отрядов портативными походными типографиями собственной конструкции. Был репрессирован. Держался поразительно стойко; вышел из тяжких испытаний на волю духовно не сломленным, неизменно энергичным, хотя мучили и нравственные травмы, и перебитый позвоночник.

Ляндрес, работая в журнале «Вопросы литературы», который мне довелось редактировать, в аппарате правления СП СССР завоевал всеобщее уважение принципиальностью, стремлением деятельно вмешиваться в происходящее. В 1968 году написал о конфликте, заслуживающем общественного внимания.

«Все это произошло, читаем в письме, в достопамятных феврале-марте 1963 г., когда кто-то предрешил вопрос о ликвидации Союза писателей и создании непонятной, рыхлой и аморфной Ассоциации деятелей всех искусств. Литературная общественность и сам аппарат Союза писателей были в полном неведении».

С. Ляндреса возмутили подобные планы, их исполнители. Решил незамедлительно действовать. Вместе с опытным юристом А. И. Орьевым добился срочного свидания с председателем Союза писателей СССР К. А. Фединым. Задача кардинальная: «доложить ему... свои соображения о последствиях ликвидации СП».

«Константин Александрович воспринял все очень болезненно, необычайно нервничал. Говорил он примерно следующее: да, я действительно ничего не знаю, мое мнение никого не интересует, я просто удобен как беспартийный человек. Он с болью и обидой говорил далее, что глубоко оскорблен в своих чувствах, что, когда в высших органах нуждаются в его советах, он всегда откликается, несмотря на возраст и болезни, приезжает в город и просиживает часами в поисках наиболее правильных решений. А сейчас вот с ним обращаются, как с домашней работницей.

Искренне скажу, что я глубоко сожалел, что решился на этот разговор. Константину Александровичу просто физически сделалось плохо.

Тем не менее я довольно сурово спросил его, что же он собирается теперь делать. Он встал, замахал руками и закричал: «Ничего не собираюсь делать,
ничего не буду делать! Во мне оскорблен русский советский интеллигент!»

Меня такой ответ захлестнул, схватил за глотку, и с какой-то отчужденной холодностью я сказал ему, что он не смеет так говорить, что русским советским интеллигентам никогда не была свойственна пассивность и что неужели он сознательно пойдет на то, что Союз, созданный Горьким, будет предан Фединым. У меня после этого наступило ощущение страшной слабости, а в Константине Александровиче произошел, видимо, переворот. Может быть, его поразило это сопоставление. Наступила пауза. В дверь кто-то то и дело стучал. Константин Александрович несколько успокоился, а потом как-то особенно, по-своему наклонив голову к левому плечу, произнес: «Да-с, кавалеры, надо что-то думать и делать»...

Затем была известная мартовская встреча руководителей партии и правительства с писателями в Крыму, и помнится мне день, когда Константин Александрович, оживленный и радостный, встретился мне на лестнице, и возглас его помню: «Здравствуйте, кавалер, все в порядке. А вы все еще такой же сердитый?» Мы пожали друг другу руки.

Я не был на встрече в Крыму, но мне известно, что Константин Александрович там очень решительно проявил силу советского интеллигента, настоящего писателя.

Люди не вечны. А история литературы будет создаваться. Я хотел бы, чтобы эта моя запись сохранилась, ибо она достоверна. Писатели народ остроумный, они искусные полемисты, но, как и все грешные люди, бывают порою злыми. И когда мне приходилось сталкиваться с утверждением о том, что Константин Александрович человек пассивный, я это отвергал потому, что мне Константин Александрович и до того памятного разговора, и после всегда представлялся человеком, умеющим с необычайной тонкостью и остроумием отстаивать принципиальные интересы писательской организации. В моих глазах он останется на всю жизнь носителем лучших традиций русской советской интеллигенции».

Кого не взволнует столь темпераментное письмо! И когда 17 мая 1968 года мне пришлось побывать по ряду дел у Федина, не мог не попросить его ознакомиться с написанным Ляндресом. Константин Александрович
дважды перечитал текст, одобрительно отозвался об авторе, согласился с существом письма. В тот же день я записал краткий его комментарий.

«Я не помню, сколько времени продолжался разговор в конференц-зале. Может быть, три часа, может быть, час. Но он действительно проходил примерно в таком духе, как пишет Семен Александрович. Я был очень взволнован, не спал всю ночь. Кое-что знал и раньше, думал, как же быть. Теперь еще яснее стало: что-то надо делать...

Моя встреча с Хрущевым была не в Крыму, а в Пицунде. После симпозиума в Ленинграде о романе мы приехали в Пицунду. С Хрущевым гуляли однажды по пляжу. Те, кто помоложе, стали купаться. А мы вдвоем присели на камешек; остальные, как бывает в таких случаях, отступили в сторону.

Я говорил о разном, но все больше укреплялся в мысли, что надо с полной определенностью задать вопрос, который так волнует писателей и от которого не имею права уклоняться.

Не без язвительности я сказал, что затеваемое вроде бы слияние союзов было бы катастрофой. И по существу, и по творческой стороне дела. Все мы, работники литературы и искусства, работаем по-разному. С разным материалом, в разных условиях. Скульптору нужен подъемный кран, на его площадке шум и грохот. А мне нужно уединение, писатель работает в одиночку. В таких делах нужна тонкость.

Хрущев вначале нахмурился, потом прислушивался все внимательнее, задал несколько вопросов.

Как будет, не сказал, но слияния не состоялось».

Что ж, одна из сложных коллизий, не раз возникавших за годы и десятилетия. Ныне без былых дифирамбов и недавних поношений стали говорить и писать о заслугах, ошибках, противоречивости натуры Н. С. Хрущева. В данном случае его удалось переубедить, а во скольких не удавалось...

Не могу не добавить: практика единоличных волюнтаристских решений являлась и является глубоко порочной, она не избавляет от повторения ошибок.

В письме Семена Александровича говорится о действительно некогда предпринятой попытке разогнать под благовидным предлогом тех писателей, которые поверили в вероятность подлинного прогресса, и создать из «подходящих» деятелей всех сфер
художественного творчества некую ассоциацию, передав ее в руки своих единомышленников. Перечислять поименно последних ни к чему, тем более что они ушли в мир иной. Существеннее другое готовность честных работников лично отвечать за общее дело.

Я долго работал в Союзе писателей. Часто думал, думаю о том, как исследовать и оценить положение в писательской организации в 5070-е годы. Критический и объективный подход, разумеется, необходим. Проблему в целом, конечно, не исчерпать в данном очерке. Но как не думать о том,что я испытал, участвуя в разного рода «мероприятиях», порой чрезвычайно трудных. Да, были и радостные дни. А сколько волнений, связанных с работой в секретариате, с непростым, однако необходимым для меня уходом из него в 1986 году. Неудобно описывать их даже в этом исповедальном повествовании. Сопо-ставляя же прошлое и настоящее, все-таки выскажу два личных соображения об общей ситуации в жизни деятелей литературы и искусства.

Первое. По-моему, серьезный просчет в культурной политике происшедший разрыв между ее творческим и организационным аспектами. Все чаще слышим: надоела борьба за власть и имущество в писательских организациях, необходимо настойчиво, по-деловому, с участием представителей государственного руководства осуществлять всесторонне продуманную творческую программу. Чтобы как-то помочь этому, я в 1994 году передал для опубликования фрагмент о Федине Ляндресе в информационно-аналитический журнал «Обозреватель».

Второе соображение тоже касается активизации творче-ских усилий. У нашей периодики много возможностей эффективнее влиять на литературный процесс и на тех, кто его осуществляет. Стоит поговорить об оправдавших себя традициях, в особенности столь авторитетного издания, как «Вопросы литературы». Тем более, что приближается знаменательная
дата 40-летие журнала.

VI

Размышляя о своих способностях, принято искать гены, благодаря которым чего-то достиг. В моем роду
не известен никто, от кого мог заимствовать неодолимую тягу заниматься журналистикой. Не только стремление писать, но и как-то «организовывать», объединять написанное. Вероятно, юношеская увлеченность жизнеактивной периодикой сказалась не просто в любви к «Вокруг света» либо «Всемирному следопыту» (как расстроился я, когда родители из-за моей неуспеваемости в школе отказались выписывать на 1928 год любимые журна-
лы!).

Собственными усилиями выпускать какие-нибудь пусть написанные от руки издания идея, которую начал осуществлять с детства. В одних случаях небезуспешно; наша школьная стенгазета была премирована на краевом слете рабселькоров. В других замысел не получал общественного распространения, но я, повзрослев, перечитываю их без излишней застенчивости; таким был рукописный «журнал путешествий, приключений, фантастики» под названием «Циклоп». Для него сочинял передовицы, очерки, романы с продолжением, занимательную хронику. И вот тут можно сказать о фамильных генах. Прочитав непонятно как сохранившийся номер «Циклопа», журнал под тем же названием решил выпускать сын Михаил. Подражая ему, за аналогичное издание взялись четырнадцатилетние внучки Мария и Людмила.

Это предыстория тех времен, когда довелось выпускать знаменитую институтскую «Комсомолию» и многотиражную газету ИФЛИ «За передовую науку», многотиражку «Правдист», наконец, почти три года участвовать в редактировании «Литературной газеты». После газеты руководящий пост в Литинституте Союза писателей, служба научным сотрудником в Институте мировой литературы Академии наук (благо в АОН я защитил кандидатскую и докторскую диссертации, получил звание профессора). Но были люди, знавшие о моем истинном призвании. В самом конце 1958 года меня назначили главным редактором «Вопросов литературы». В январе 1959-го я пришел в редакцию ежемесячника, чтобы проработать в нем до января 1979-го.

Особенный период моей жизни. Не только потому, что многое стал пересматривать в общественной деятельности. И не потому, что все давалось легко. На
оборот, «ставить на ноги» недавно созданный, единственный в стране литературно-критический и теоретический журнал, орган СП СССР и ИМЛИ им. Горького было чрезвычайно ответственно. Мой предшественник А. Г. Дементьев сделал много, наладив выпуск серьезного литературоведческого издания, рассчитан ного прежде всего на специалистов.

Новое руководство изданием (а в него вслед за мной пришли талантливые, высокообразованные журналисты) всерьез задумалось о типе, профиле «Вопросов литературы». Исходили из того, что время требует ежемесячника, равно интересного и маститым ученым, и оперативно выступающим критикам, и простым любителям литературы, и самим ее создателям поэтам, прозаикам, драматургам. Главное будить мысль читателя, приобщать его к поискам научно обоснованной истины. Стали практиковать живо, полемично написанные теоретические статьи (безусловная заслуга в этом принадлежит С. Ломинад зе). В монографических работах искали новый угол зрения на классиков (за это высоко ценится вклад В. Непомнящего в «пушкиниану»). Смело расширяли освещение зарубежной литературы (Е. Кацева и Г. Львова стремились публиковать материалы не только о давно признанных у нас писателях, но и о таких одиозных тогда, как Ж. П. Сартр, А. Камю, Ф. Кафка). По-новому осмысливались проблемы народничества, славянофильства (это вклад С. Машинского и Н. Юргеневой в общие искания).

Широкая амплитуда и глубина журнальных выступлений проявлялись особенно зримо потому, что «Вопросы литературы» взяли курс не на рецензирование отдельных произведений, а на рассмотрение литературного процесса современности. Этой цели служили и те же проблемные статьи, и ежегодные обсуждения прозы, поэзии, драматургии, и обмен опытом, осуществляемый разделом «В творческой мастерской», и полемические реплики, адресованные органам печати, тем или иным лицам. Добивались сочетания глубокого анализа и живости выступлений. Учредили, казалось бы, непрофильный для подобного органа печати отдел «В шутку и всерьез». Не случайно друзья журнала, обладавшие чувством юмора, именовали его «Воплями».

Преодолевая порой гласные и негласные запреты,
редакция обращалась к истокам этого самого «литературного процесса современности». Еще не были забыты последствия пресловутого постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», а кри-тики выступили с интересными публикациями о великом поэте ХХ столетия Анне Ахматовой. Уже в четвертом номере за
1965 год Е. Осетров ознакомил читателей с ее размышлениями, о сути которых заявляет сам заголовок беседы «Грядущее, созревшее в прошедшем». Размышления касались и собственных стихов, и переводческой деятельности Анны Андреевны, принадлежащих ей многолетних исследований о жизни и творчестве Пушкина. Интервью получило немало положительных откликов, хотя не обошлось и без раздраженных фырканий. Мы же рассматривали его как зачин исследовательской деятельности.

«Зеленую улицу» получили статья Е. Добина об ахматовской «Поэме без героя» (1966, № 9), ее ранние пушкинские штудии (по материалам архивов П. Лукницкого; 1978, № 1). Список публикаций можно продолжить, но важнее другое: был коллективно воссоздан портрет истинного художника, привлекавшего пристальное внимание и литературоведов, и широкого круга читателей.

Этих двух адресатов неизменно имела в виду редакция, обращаясь к разным, но тоже славным именам, о которых на наших глазах разворачивались острые споры. Антагонисты получали возможность высказаться и со страниц «Вопросов литературы» перед читательским судом. Под рубрикой «Произведе ния, о которых спорят» в июне 1968 года были напечатаны противостоящие друг другу статьи о недавно вышедшем в свет романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита» Л. Скорино «Лица без карнавальных масок» и И. Виноградова «Завещание мастера». Не о частностях шла в них речь. Произведение, как сказано в редакционной врезке, рассмотрено «с различных сторон. Л. Скорино сосредоточила внимание на связи содержания романа с обстоятельствами европейской истории 2030-х годов и на уязвимых местах булгаковской концепции гуманизма».
И. Виноградов «подробно анализирует, как преломились в образном строе «Мастера и Маргариты» нравственные проблемы, волновавшие М. Булгакова».
Невозможно не видеть крайностей в позициях критиков. Редакция не приглаживала их, она не поддалась и возникшему после этих выступлений изрядному шуму.

Было решено стимулировать углубленное изучение жизни и творчества М. Булгакова. В журнале наряду со статьями появились архивные изыскания М. Чудаковой, Л. Яновской, других авторов. Были обнародованы малоизвестные факты его творческой биографии вплоть до телефонного разговора в 1928 году со Сталиным, уже думавшим о «добровольном» удалении за рубеж неугодных режиму деятелей литературы и искусства. Ответ М. Булгакова: «Русский писатель не может жить без Родины...» вынесен в заголовок публикации, подготовленной С. Ляндресом (1966, № 9).

Отстаивая право на писательский поиск, редакция «Вопросов литературы» предоставляла слово и современникам. Делала это, не командуя писателем, но как бы дополняя и корректируя его мнением критика. В мартовском номере 1965 года в рубрике «Диалог поэта и критика» опубликованы цикл новых стихов Р. Рождественского и статья о них Вл. Воронова. Новые стихи явно свидетельствовали о нарастающем стремлении автора переосмыслить сделанное им. Он вспоминает о начале творческого пути, когда мать предостерегала: «Сынок, уймись!» А он, глубже вглядываясь в жизнь, признается: «Мне все труднее пишется, Мне все сложнее видится». Значит, нельзя говорить робко, вполголоса: «Или в полный, или никак!» Нельзя «киснуть в своем углу», как те, что ничего не делают для общей пользы, хотя демагогически прикрываются понятием всезнающей «совести эпохи». Можно, конечно, «писать про это. Молчать про то» либо попросту «куралесить». Концовка венчающего цикл стихотворения кредо Р. Рождественского:

Иным

такая

должность дана...

Но как мне честным

быть

до конца?

Войти без стука

в ваши дома.

Войти без штучек

в ваши сердца.

Казалось, замысел автора понятен, а о том, чту ему удалось больше, чту меньше, когда его мысль точна, когда не очень, сказано в статье Вл. Воронова. Но есть резон заявить: очень странно реагировали тогда на публикацию в «инстанции». Вызвав главного редактора, стали «прорабатывать» его за то, что пропустил чуть ли не антисоветские стихи, где нет положительного пафоса, где слова «совесть эпохи» символизируют всю разложившуюся, по убеждению поэта, партию. Нелегко было добиться, чтобы «державный гнев» не обрушился на голову автора. А спустя тридцать лет, читаешь откровенные биографические раздумья Р. Рождествен ского, опубликованные посмертно во втором выпуске «Вопросов литературы» за 1995 год, и не без зависти воспринимаешь «шапку» в одном из интервью Л. Лазарева, нынешнего главного редактора, начавшего работать в журнале в 1961 году: «Мы можем делать сейчас такой журнал, который хотели делать, но который нам делать не давали». С 1993 года введен раздел «Документы свидетельствуют...», где архивные данные обличают тех, кто порой не давал успешно развиваться литературе.

Радует, что перемены в жизни дали возможность опытному коллективу добиться роста уровня многих публикаций 90-х годов на порядок выше по сравнению с предыдущим време-
нем.

Но это «к истории вопроса». А он для редакции был неизменным: добиться взаимодействия писателя, критика, читателя. Раздел «Споры о книгах» прочно завоевал свое место на страницах журнала. Например, поэма А. Вознесенского «Оза» горячо обсуждалась в статьях А. Марченко «Формула бескорыстия», Ст. Рассадина «Похоже на все непохожее...» (1965, № 4). Нет смысла перечислять сходные диспуты, не все, конечно, удачные, излагать перипетии их подготовки и публикации.

Оправдывала себя и линия «Вопросов литературы» на самостоятельные писательские выступления, не сопровождаемые специальными комментариями. Для них была предназначена рубрика «В творческой мастерской», куда настойчиво приглашали опытных художников. Перечислять значит дублировать фамилии известных деятелей нашей
многонациональной литературы. Собственное мнение, зачастую весьма субъективное, высказывалось и в многочисленных анкетах, посвященных какой-нибудь теме, памятной дате, предстоящему событию. Вряд ли стоит приводить списки участников. Для доказательст ва непредвзятости отбора выступающих представи телей самых различных идейно-творческих ориентаций, художественных манер назову лишь имена, встреча которых в одном номере журнала ясна уже из предпосланного подборке заголовка «Молодые о себе» (1962, № 9): В. Аксенов, А. Балтакис, К. Бобулов, В. Быков, О. Вациетис, А. Вознесенский, А. Гладилин, В. Гордейчев, Р. Грачев, Н. Дамдинов, И. Драч, Е. Евтушенко, П. Зейтунцян, Ю. Казаков, Н. Коржавин, В. Коротич, В. Костров,
А. Кузнецов, В. Липатов, Ю. Марцинкявичюс, Ш. Махмудов,
В. Московкин, В. Осипов, А. Поперечный, А. Приставкин,
П. Проскурин, Ю. Самедоглу, Ю. Семенов, О. Сулейменов,
В. Фирсов, И. Фоняков, О. Чиладзе.

Вообще говоря, диалоги двух авторов, выступления с репликами не были особой новацией. Зато ею можно назвать привлекшие внимание широкого круга читателей диспуты, в которых свое мнение об актуальных проблемах, конкретных произведениях, авторах высказывали участники так называемых «круглых столов». За этими отнюдь не всегда круглыми, а порой «остроконечными столами» собирались писатели, критики, наиболее подготовленные читатели журнала; редакция не ограничивала их ни в чем, хотя одно условие предполагалось: никаких грубых поношений нашего социального строя. Впрочем, тогда не было претензий на подобное, тем более что коллективный разговор предоставлял вполне достаточно возможнос тей для критики множества явлений реальной действи тельности, не говоря уже об эстетической сфере. Редакция в свою очередь не уклонялась от того, чтобы высказывать собственные мнения,
однако при подведении итогов дискуссии не занималась поучениями тех, с кем не была согласна.

Конечно, одним из первых взяв курс на публичные дискуссии, коллектив «Вопросов литературы» с удовлетворением воспринимал заинтересованные отклики на это начинание, которое подхватили и другие органы печати. В то же время понятна верность установленному у нас правилу участники «летучек» сосредоточивались на критическом разборе сделанного. Редакционную работу не единожды оценивал и наш писательский актив. Были радующие похвалы, непростые для исполнения советы, нелицеприятная критика напечатанного. Вот один из многих возможных примеров.

Е. Долматовский зарекомендовал себя как постоянный автор и советчик «Воплей». Он ярко и выразительно писал о творчестве М. Исаковского, М. Голодного, Е. Петрова, и не только их. Участвовал в разного рода «круглых столах». Выступал прин-
ципиально, серьезно, образно, зачастую выражал свою точку зрения на журнальные акции, иногда с поддержкой, иногда с репликами, заставляющими редакцию думать о совершенствовании курса на дискуссионность публикуемого.



Версия для печати