Владимир НОВИКОВ

«Критика это критики» легендарная формула Сергея Чупринина сегодня по-прежнему актуальна. Сколько у нас сейчас реальных, настоящих критиков? Как-то, сидя с Кареном Степаняном в редакции «Знамени» и обсуждая трудности работы его отдела, мы насчитали десять, от силы двенадцать действую щих критиков, компетентных в области современной русской литературы. Остальные десятки и сотни физических лиц, именующихся критиками, в той или иной степени являются самозванцами. Здесь мы наблюдаем, с одной стороны, тех, кто еще не критики. Подставляя в чупрининскую формулу конкретные имена, можно сказать, к примеру, что критика это, в частности, Дмитрий Быков, но не Дмитрий Бак. Я, естественно, желаю моему молодому коллеге Дмитрию Баку стать критиком со временем, но пока его тавтологические прописи с обилием ссылок на предшественников и отсутствием собственной эстетической позиции, собственных четко заявленных симпатий и антипатий к нашему рискованному жанру имеют довольно далекое отношение. Критика немыслима без гипербол, без остроты. Иной раз читаешь безобидные, ровненькие размышлизмы рецензентов нового призыва и вспоминаешь строки Баратынского: «Воздержным голосом твоим / Никто крикливо не хвалим, / Никто сердито не осужен...» Ну и далее по тексту.

С другой стороны, в нашем цехе номинально числится очень много тех, кто уже не является критиком. Тех, кто пописывает безопасные эссе о Тютчеве и Мандельштаме, тусуется на собраниях и конференциях и вальяжно при этом заявляет: «Я толстых журналов вообще давно не читаю». Не читайте, дело ваше, но не называйте себя критиками, за это звание надо платить трудом, нервами, одиночеством и напряженными отношениями с литературной средой.

Поскольку я занимаюсь одновременно академическим литературоведением, пишу критические статьи и для журналов и для газет, то могу посмотреть на ситуацию как изнутри, так и извне. И вот с этой точки зрения реальными критиками сегодня являются газетные литературные обозреватели: помимо присутствующего здесь Дмитрия Быкова, помимо здесь упоминавшихся Павла Басинского, Андрея Немзера и Вячеслава Курицына назову таких тружеников, как Игорь Шевелев и Алексей Мокроусов, их краткие, емкие, остроумные статьи и рецензии в «Огоньке», «Общей газете», ряде других изданий во многом определяют нынешний уровень нашего жанра. Дело в том, что в газетах и еженедельниках (кроме, к сожалению, «Литгазеты») не разрешается писать длинно, скучно и неинформационно, чего не скажешь о критических разделах толстых журналов. Демократический принцип: «Короче, Склифософский!» на мой взгляд, способствовал выработке новой, лаконичной и продуктивной стилистики. Такие повороты случались и прежде: тыняновская статья «Сокращение штатов» (1924), по-новому поставившая проблему литературного героя, занимала в пересчете на машинопись три с половиной страницы. Поэтому я, например, прекрасно чувствую себя в жестких тисках газетных объемов. Дельная статья, как стихотворение, должна читаться на одном дыхании. Ну а статья журнальная, обширная должна, подобно тыняновскому «Промежутку», быть не меньше чем поэмой со сложной композиционной структурой, с полифоническим разнообразием интонаций.

Нелегкая это работа. В прошлом веке популярен был
афоризм: «La critique est aisйe et l'art est difficile» («Крити-
ка легка, искусство трудно»). Хочется его переиначить и сказать: критика трудна, поскольку она сама по себе есть искусство. А самое легкое дело корить и поучать критиков. Особенно хорошо это получается у тех, кто сам критикой не занима-
ется.

Критика трудна. Прежде всего ввиду объективной нечитабельности или малочитабельности основного литературного потока. Пять лет назад я обозначил эту ситуацию понятием «алексия», диагноз, увы, с каждым днем все отчетливее подтверждается: «ширится, растет заболевание». И если «нормальный» читатель может спокойно пренебречь современной словесностью, почитывая классику или вообще ничего не читая, то для читателя профессионального, для критика алексия смертельна. Перестав читать текущую прозу и поэзию, надо честно уходить из жизни. Во всяком случае литературной.

Критика трудна. Во времена оттепели, застоя и перестройки она была по преимуществу формой либерально-политического сознания, ее ценность и значимость определялись по длине крамольного кукиша, спрятанного в кармане подцензурной прессы. Теперь эта функция утрачена, и критике воленс-ноленс пришлось заняться эстетическими оценками (а оценка произведений литературы является природной доминантой критики, оправданием самого факта ее существования, как ни возражал бы против этого Лев Аннинский). И тут мы столкнулись с невероятным хаосом, путаницей, отсутствием взаимопонимания. Взаимоисключащие оценки вызывают не только, к примеру, романы Кабакова или Королева, но и новые рассказы Солженицына (лично мне эти рассказы импонируют своей юношеской негладкостью, своей жанровой экспериментальностью, но я чувствую, что сочувственные мои рецензии на новеллистику Солженицына вызывают оторопь у ряда моих единомыш ленников). Наверное, это нормальная постмодернистская ситуация, когда на смену твердой иерархии ценностей пришла анархия (см. работы Ихаба Хассана или хотя бы их пересказ в нашей научной прессе).

Думаю, эта анархия не вечна. Меня не очень радует хаотичность и бессистемность эстетических оценок, когда читатель вправе сказать о критике словами все того же Баратынского: «И бестолково любит он, / И бестолково ненавидит». Как обрести толковые критерии, как выстроить «ценностей незыблемую скалу»? Только «временем и знанием», как рекомендо вала Екатерина II Фонвизину. А практически говоря нужен честный и терпеливый обмен индивидуальными критическими оценками. Почему бы не поговорить именно в таком плане о романе Георгия Владимова «Генерал и его армия»? Мне, например, хотелось бы в таком доверительном диалоге, не рискуя оскорбить ни фронтовиков, ни прогрессистов, ни бывшего председа теля Букеровского жюри, поделиться своим удивлением: как и почему автор «Верного Руслана» шагнул в своем новом романе в сторону такой композиционной рыхлости, бесцветности описаний, в сторону велеречивой бондаревско-стаднюковской стилистики? Готов выслушать встречные аргументы, готов скорректировать свою оценку. Но, как сказал бы Жванецкий: каким аргументом вы аргументируете? Если эстетическим, то вы меня можете убедить, а если конъюнктурно-тусовочным то я в эти игры не играю.

Критика трудна. И разобраться в современной литературе ей нередко мешает мизонеизм извините за такое греческое слово, обозначающее ненависть к новому. Полтора года назад швейцарский поэт, переводчик и критик Феликс Филипп Ингольд на страницах «Нойе Цюрхер Цайтунг» писал об эстетичес ком консерватизме критики «Литературной газеты», говорил о том, что непонимание эстетической новизны это слабость критики, недостаток культуры. Увы, у нас, наоборот, некоторые коллеги просто гордятся своей неискушенностью, своей неспособностью понять, к примеру, прозу Владимира Сорокина или поэзию Пригова (последнего я сам недолюбливаю, но понимать его приемы и язык считаю своим профессиональным долгом). А кое-кто не стесняется заявить: не знаю разницы между модернизмом и постмодернизмом, но и то и другое считаю дрянью (тут мне вспоминается замечательная фраза из давней пародии Л. Лазарева, Ст. Рассадина и Б. Сарнова: «Мы не читали Канта и Конта, но твердо знали, что они контра»). Но ведь это невежественная позиция! Как можно считать себя критиком и не иметь собственного компетентного взгляда на постмодернизм?

Когда, например, В. Кардин говорит о «никчемности» «другой литературы», совершившей разве что «героический прорыв в зону секса» (я-то грешным делом считал, что прорыв этот осуществлен народной фантазией в «Русских заветных сказках»), мне хочется ответить уважаемому коллеге булгаковской фразой: «Ну вы, конечно, человек девственный...» И продолжить ее уже от себя: девственность для критика вредна. Во всяком случае, эстетическая.

Присущая большей части нашей критики аллергия на новаторство привела к тому, что режим наибольшего благоприятствования у нее получили из современных прозаиков такие добропорядочные, аккуратные, достаточно начитанные и культурные писатели, как Марк Харитонов, Андрей Дмитриев, Алексей Варламов, не шокирующие литературный бомонд ни рискованной тематикой, ни изобретением новых экстравагантных приемов. То, что Сорокин делает под знаком иронической стилизации и пародии, они натужно воспроизводят с реалистической «сурьезностью». Я искренне пытаюсь понять логику П. Басинского, выдающего безразмерные комплименты Варламову, но не вижу в этой прозе ничего, кроме тривиальных моралистических схем. Еще более сочувствую я А. Немзеру в его попытках возвысить Дмитриева цитатами из Пастернака, оживить повесть «Поворот реки» цитатным рецензионным заголовком: «Ты завтра проснешься от спячки». Увы, не проснется! Ибо и композиция и интонация «Поворота реки» лишены динамики, здесь днем с огнем не сыщешь оригинального поворота сюжета или мысли, индивидуального сочетания хотя бы из двух слов. На мой взгляд, пульса просто нет и больной скорее мертв, чем жив. Видите, как трудно понять друг друга критикам достаточно сходной культурной ориентации! Надо искать общие критерии уже для того, чтобы живое отличать от мертвого.

Критика трудна. И если жизнь страны будет развиваться «по мирному варианту», то есть без идеологического террора, без новой цензуры и нового железного занавеса, то неизбежно станет вопрос о месте нашей словесности в системе мировой культуры. Многим нравится думать, что здесь по-прежнему «мы впереди планеты всей». Если в это «мы» включать Достоевского, Толстого и Чехова, то вся планета готова с нами согласиться, но если говорить о ситуации конца XX века, то дело обстоит сложнее и для начала понадобятся какие-то сравнительные критические анализы. Как к ним приступить? Так получилось, что мой любимый современный прозаик живет не в Москве и не в Петербурге, а в Бирмингеме. Я с ним незнаком, только обменялся письмами. Это Дэвид Лодж, филолог и беллетрист, автор остроумнейших романов «Small World» и «Nice Work», персонажами которых выступают наши коллеги, литературоведы и критики. В этих книгах немало тончайшей иронии по адресу постмодернизма и постструктурализма (в которых автор искушен более чем достаточно). Мне захотелось сравнить Лоджа с нашими соотечественниками: с Кавериным времен «Скандалиста», с Трифоновым как автором «Дома на набережной», с битовскими и квазилитературоведческими «симулякрами». Но как это написать, если Лодж неизвестен читателю, если ни одного перевода на русский у него нет и когда будет неизвестно?

Впрочем, это уже проблема достаточно частная. А вот поставленный Сергеем Чуприниным вопрос о
направлениях важен для всех. Лично я с удовольствием связал бы свои порывы и усилия с исканиями какой-то художественной школы, какого-то эстетического (не политического!) направления. Увы, таковых пока просто не имеется. Ни при журналах, ни при тусовках. Где они, новые серапионы, новые обэриуты, словом «новые новые»? Может быть, еще доживу до «своей» поэзии и прозы, а пока любой критик, каждый из нас остается один на один с целой литературой.