Дюла ИЙЕШ

ОТВЕТ ГЕРДЕРУ И АДИ

В завершающемся году нашу духовную жизнь вновь всколыхнуло, пускай только на поверхности, знаменитое пророчество Готфрида Гердера относительно венгров. «Единственный народ во всей этой расе, оказавшийся в числе завоевателей, это венгры, или мадьяры... Тут, между славян, немцев, валахов и других народностей, венгры составляют меньшую часть населения, так что через несколько веков, наверное, нельзя будет найти даже и самый их язык»¹.

Слова эти написал не кто-нибудь, и обнародованы они были не где-нибудь. За спиной автора четырехтомного труда «Ideen zur Philosophie der Geschichte der Menschheit» («Идеи к философии истории человечества») тогда уже были и «Ьber Urschprung der Sprache»², и большой ряд исследований о Шекспире, Оссиане, о Библии, о фольклоре различных народов. Его учитель Руссо, его ученик, один из многих, Гете. Гердер ищет причины, выявляет зависимости. Авторитет его выходит далеко за пределы его эпохи.

Высказывание его в данном месте и в данное время не пророчество, а утверждение. Момент, когда оно осознается венгерским обществом, это момент ужасающего кровопускания (после едва ли не векового обморочного состояния ³). Потеря крови не метафора: летом 1794 года разгромлены венгерские якобинцы ⁴. Топор палача и тюремные решетки угрожают в первую очередь литературе, духовной жизни.

Стал уже общим местом тот утешительный, самоусыпляющий вывод, что всполошившее умы утверждение или даже приговор Гердера стало подобием целительного укола, который впрыскивает в слабеющее тело и душу больного опасное, но благотворное лекарство, и оно изгоняет недуг; сознание нации, более того сознание народа обновилось. История литературы до сих пор повторяет эту мысль. Гений народа-де вновь встал на ноги!

Мысль эта ложна, мнение поспешно, утешение самоусыпляюще. Пресловутое впрыскивание лишь в том случае благотворно, в том случае бодрит кровь, если организм и сам достаточно крепок. Если нет оно объединяется с губительными бациллами.

И страдающий организм в словах Кёльчеи,
Бержени, Вёрёшмарти ⁵ тут же дал иного рода сигналы о собственном состоянии. В словах этих самоусыплением и не пахнет. В их интонации покоряет то (это и сбивает с толку многих, кто слушает лишь интонацию), что она мужественна. Но что они сообщают о будущем?

...Иные стяги взреют на брегах четырехречья,

Иные гимны будет петь иной народ⁶.

И вся «Вторая песня Зрини» едва ли не дословно зарифмовывает Гердера. «Гимны», конечно, здесь значит язык.

Еще тревожнее, чем жалобы, молчание, сковавшее уста больного. Или базарный гам, который заглушает сокрушенные вздохи. Или празднично-натужная суета, крикливое возбуждение, как принято изображать опять же слишком огульно и поспешно эпоху Соглашения ⁷, блаженное время хозяйственного подъема, ведь этот подъем, как любое вытягивание жил из народа, усугублял немоту. Знаменитая стихотворная строчка о том, что полтора миллиона наших людей нет, не эмигрировали, а «убрели, шатаясь» ⁸, потому стала гениальным поэтическим прозрением, что те полтора миллиона в самом деле пустились в путь, едва держась на ногах от голода; но данная поэтическая строка в то же время позволяет видеть, в каком состоянии должны были находиться оставшиеся. Компьютеры за минуты выдадут сведения, насколько больше нас было
бы на исконной земле, не случись подобного уменьшения численности народа. В дальнейшем нужно принимать это к сведению.

Важная тема разговоров эпохи реформ: десятилетия, оставшиеся венгерскому языку, можно пересчитать на пальцах двух рук, к концу столетия все еще остается темой, но уже пустой, вызывающей скорее скуку, чем интерес. Как и другая тема: все реже всплывающая озабоченность, что тают не только венгерские слова, но и сами венгры.

Эту тревогу, обозначившуюся особенно четко, заглушали два голоса, звучащие с довольно-таки противоположных сторон. Во-первых, тот лагерь, мнение которого первым, с детской наивностью выразил Пал Хойчи⁹, считавший вполне возможным срочное
увеличение количества венгров до тридцати миллионов. Другой лагерь на симптомы тревоги и нездоровья не то чтобы искал контраргументы, а просто махал рукой: дескать, посконный патриотизм, провинциальная привычка петушиться, короче реакционные бредни, которых уважающий себя человек должен сторониться как чего-то совершенно неприличного.

А что же те, кто и спустя сто лет не мог забыть гердеровского пророчества? У кого были глаза и уши, чтобы адекватно воспринимать происходящее?

Жутковатый и гротескный образ одного такого человека рисует Лайош Фюлеп¹⁰. Человек этот, которого Фюлеп считал одним из самых больших и чутких талантов эпохи, признавался ему:

«...Утром, очнувшись от короткого, тяжелого сна и оглядев гнусный гостиничный номер, как заключенный оглядывает свою камеру, один-одинешенек в целом мире, знаешь, о чем я думаю? Ты будешь смеяться!»

Друг Лайоша Фюлепа, протирая большие свои глаза и уныло беря одежду, думал вот что: «Сейчас встает и одевается последний из венгров».

После другой ночи, проведенной за тихим, но упорным винопитием, доканчивая на заре последний стакан, человек этот говорил близкому другу буквально следующее. Достоверность воспоминанию придает повторение. Близкий друг, Лайош Фюлеп, который и вообще заслуживает доверия, в течение долгих лет часто вспоминал и так еще прочнее закрепил в памяти эти необычные слова. Тем более что сказаны они были не кем-нибудь, а Эндре Ади¹¹.

«...Когда я надеваю ботинки вот на эти венгерские ноги, вот этими венгерскими руками... знаю, это смешно, но ничего не могу поделать, эта мысль ни на минуту не оставляет меня, даже во сне...».

Снова: мысль о том, что он последний из живущих на земле венгров.

И, как это запечатлелось в голове Фюлепа, Ади при этом вытянул ногу, поднял правую руку, посмотрел на них и показал «последние венгерские конечности».

«Это у меня что-то вроде мании преследования, продолжал он, только имени у этой болезни нет, медицине она пока неизвестна».

Имя этой болезни известно из учебников
психиатрии; но давайте пока не брать объяснение из этого источника: пускай оно самое новое, самое модное все равно слишком поспешное. Когда-то мы имели обыкновение частенько рыться в подобных справочниках и, следуя моде (а мода тогда была на комплексы , которые так и кишели вокруг), приклеивали, готовые хоть сию минуту приступить к научным доказательствам, ко всему, что попадалось под руки, такого рода этикетки: комплекс Исайи, комплекс Иеремии ¹². Таким комплексом страдал уже Эней, что очевидно из его жалоб Дидоне.

Так пророки и изгнанники всех времен отождествляли себя со своим народом, свято веря, что их глаза, их уши глаза и уши их народа, их племени (потому что наций тогда еще не существовало); что языком их говорит Господь; то есть сохраняющее начало, гений, дух их сообщества.

И что они последние, кто в силах поднять голос против рока, грозящего их племени, и потому они должны упорно, смело смело до безумия выкрикивать свои пророчества, наперекор даже раздражению собственного племени, даже гневу царей.

Ибо им ведома истина.

А значит иначе зачем ведать истину? будущее.

Ади в то утро, глядя куда-то в пространство, медленно, размеренно говорил: «Моя венгерскость есть только во мне, кроме меня нигде. Она есть в народе, но в нем она не жива, ибо нема, неосознанна. Я вижу, я чувствую ее в нем. Он же в се-
бе не видит, не чувствует, а потому не увидит и во мне. Ее нет нигде вне меня. Я последний живущий венгр».

Сам Ади тоже характеризовал это чувство в себе как одержимость. Словно слышал в себе чей-то чужой, посторонний голос. То голос древнего мифического Злыдня, то заблудившегося всадника, призраком скользящего над болотами и тростниками, всадника, о котором он написал самое, пожалуй, модерное из своих стихотворений.

Вместе с чуткостью Ади как лирика мы воздаем должное его чуткости как провидца. «Пророчества о Венгрии» такое название носил сборник его статей, сборник, который наделал в свое время немало шума. В
чем его пророчества могли быть более эффектными, чем слова самого Гердера?

В том, что они один за другим сбывались. Причем сбывались у нас на глазах.

Чем же объяснить, что шок, проникающий в самую глубь сознания и пробуждающий его, все же едва-едва был заметен? Произошло то же самое, что с Бержени и Вёрёшмарти. Этическое было перекрыто эстетическим. Гармоничность, свойственная их стихам, уже как бы предполагала преодоление, победу над тем, что она выражала; виртуозная, завораживающая новая форма отвлекала внимание от мрачного и совсем, увы, не нового содержания.

Ну, а те, кто улавливал этот жалобный, уходящий в глубь веков и всегда такой похожий на Ади голос венгерской поэзии? Как они воспринимали его, чем объясняли, хотя бы и задним числом? Возьмем самое новое и самое авторитетное мнение; Дёрдь Лукач¹³ об этой особенности венгерской духовной жизни постоянно терзающей боли за нацию не однажды отзывался так: здесь, собственно, оплакивает себя умирающий класс, класс джентри¹⁴ , сословного дворянства. Значит, если ты считаешь это проявлением национального духа, ты грубо ошибаешься. В этом выводе, который и сегодня является фактом нашей духовной истории, ошибается сам Дёрдь Лукач. Этот голос разрывающей грудь, перехватывающей дыхание тревоги знаком и по простонародной литературе; он свойствен неписьменной лирике, народной песне в той же мере, как и куруцской ¹⁵ поэзии. Кстати, Эндре Ади, наиболее впечатляюще воплотивший этот голос в своей поэзии, сам не был джентри.

Не был он и дворянином. Кем же тогда? Вот еще один щекотливый и именно поэтому требующий ответа, хотя бы беглого, пункт. По той простой причине, что нельзя же не попытаться понять, как и откуда родилось в голове Ади столько модерных и в основе своей вовсе не декадентских по духу стихов, выразивших такие чувства, которые и у него самого вызывали то улыбку, то краску смущения.

Человеку, знающему землю, особенно венгерскую, достаточно одного-единственного взгляда на фотографию эрминд-
сентского ¹⁶ дома семьи Ади, чтобы проникнуться уверенностью: у того, кто увидел свет в этой крестьянской
хате с тремя подслеповатыми окошками и соломенной кровлей, отец сам ходил за плугом и таскал солому в хлев на подстилку, а мать сама доила коров, щупала кур, мешала корм свиньям. Князь Онд как предок Ади со всеми его внуками родился в задурманенной Соглаше нием голове Лайоша Ади¹⁷.

Этот вот Эндре Ади, посланец крестьянского, с крепостных времен не изменившегося хозяйства, сохранивший в душе верность предкам-хлеборобам, и ощутил себя последним венг-
ром последним из могикан в атмосфере той эпохи, в духовном мире Миллениума (тысячелетия. Ю. Г.), и высказал это ощущение со стоном и зубовным скрежетом, на уровне, превышающем границы возможного. Вековой стон, обретший голосовые связки под эрминдсентской соломенной крышей, это не плач вельможи. Высокая лирика Ади рвется из сердца примерно так же, как поет скрипка у циркового акробата в рассказе Каринти ¹⁸. Поэт, чьи тревоги были самыми европейскими для той эпохи, одержим был желанием на самом высоком уровне выразить боль онемевшего народа, выразить, даже находясь в нелепом и унизительном положении. Он сам объясняет в пересказанном тем же Лайошем Фюлепом признании:

«Граф, по всей очевидности, постоянно чувствует, что он граф; даже если он один в комнате. Батрак, приятно ему или нет, всегда чувствует себя батраком. Но ни один из них не чувствует, что он последний из подобных себе. Я же чувствую это всегда. И если так было вчера, и позавчера, и раньше, так было всегда, то наверняка так и есть. Ну, скажи, можно так жить?»

«Часто возвращающийся вопрос!» завершает Фюлеп признание Ади таким восклицательным знаком, который не был бы оправдан, если бы не свидетельствовал о том, что вопрос этот терзал не только Ади; и он, Фюлеп, тоже повторяет его, ожидая ответа.

Да, вопрос этот то и дело встает перед нами до сих пор.

Мы не ответим на него достойно, пока не дадим, уже в наше время, ответа на вопрос, прозвучавший в гердеровскую эпоху, понимая вопрос и как проблему. Пока не постараемся ответить на него с такой ответственностью, какая достойна человека, который ставит этот вопрос, даже если он одержим но велик,
как Ади.

В странном положении, почти что в ловушке оказывался тот, кто, следя за Ади и его предшественниками, пытался быть одновременно истинным европейцем и скажем здесь уже словами Чоконаи ¹⁹ «истым мадьяром». И с той и с другой стороны над ним нависала дубина. Но можем ли мы сказать меньше, чем то, что видел тем четче, чем более европейцем он был каждый «истый мадьяр»?

Целительный, наполненный ядом шприц когда он был в моих руках я всегда пускал в дело с боязнью. Как мы видели, мерилом образованности, европейскости венгра тоже является его отношение (пусть подсознательное) к уделу своего заклейменно го народа. Негативна или позитивна в нем гердерова реакция. Были чрезмерно чувствительные (скажем так: артистические) натуры, которые вместе с привитым им сознанием опасности получали страшный вирус мучительной лихорадки. Опыты по дроблению стран, по организованному истреблению народов производились на наших глазах и не так уж далеко от нас. Это примеры Польши, армян, евреев, не будем перечислять, скольких еще национальностей. Были и у нас минуты, и не в таком уж глубоком прошлом, когда страна в виртуальном смысле слова прекращала свое существование, а будущее нации становилось игрушкой в руках армий. А после ставкой в шахматной игре, которой во все времена любят развлекаться власти предержащие. Да ведь были факты, и тоже вовсе не мимолетные, которые переплюнули самые буйные мечты и желания завоевателей эпохи переселения народов. Так, тщательно взвесив слова и тем самым проявив свое уважение к идеям, которые движут людьми, скажем прямо и четко: да, был в середине XX века ответственный государственный муж Бенеш²⁰, который, давая выход своей одержимости, включил в правительственную программу, потом в государственный закон полное лишение прав для венгров на значительной части своей страны, то есть по существу полное изгнание народа, сопроводив это такими комментариями (то есть проявив полное пренебрежение к весу слов), что они еще в течение десятилетий вызывали безответственный хор: гнать их
всех в Азию, там им место, там, откуда они нагло пришли сюда. Да, физической опасности это еще не означало... могло не означать; но потому лишь, что не один только национализм двигал фигуры на политической шахматной доске. Но опустошения, производимые таким пеноизвержением в душе, в самочувствии народа, все равно были огромны. Ведь существует как раз об этом мы и хотим говорить опасность душевная, существуют травмы, искажения сознания и, в некоторых случаях, общественного сознания.

Гердер был уже европейским авторитетом, кумиром мыслящей части человечества, и его пророчество заставило не только венгров вскинуть головы. Оно было услышано и духовными вождями тех народов, меж которыми, по Гердеру, вклинился этот немногочисленный народ. С определения Гердера определения не злонамеренного, но все же рокового начинается то «пробуждение», которое провозгласит венгров инородным телом среди многих связанных друг с другом общностью судеб народов. Одновременно с появлением на арене Бачани²¹ и его единомышленников с Запада, с немецкой стороны, сверкают ударами молнии взмахи топора на Кровавом поле²² и приговор веймарского философа; вспышки полыхают и с других сторон света, позже они окажутся еще более губительными. Последняя часть гердеровского пассажа «наверное, нельзя будет найти даже и самый их язык» страшна вдвойне. Она означает, что венгров уже в то время не принимали в расчет, даже в той мере, в какой их соседей. Которые теперь-то уж наверняка почувствуют венгров непрошеными пришельцами. Разрушение средневековой общности народов началось и в Дунайском бассейне.

Все это позади. Духовная эволюция мира совершила с тех пор довольно крутой поворот. Как ни первостепенно решающи, то есть наиболее весомы, материальные интересы
и выгоды, стоит положить на чашу весов и слово. Ведь если лекарство, которое вырвалось из моего шприца, вызвало жар и недомогание, что ж, я принимаю это. И с полной ответствен-
ностью произнесу несколько успокоительных фраз, даже перед лицом все еще время от времени появляющейся тени Гер-
дера.

Не мое дело характеризовать эмоциональное поле, окружавшее нас в прошлом, давнем и недавнем. На степень его накала нам не дано воздействовать непосредственно. За положением нашей «диаспоры» мы тоже можем лишь наблюдать. И на то и на другое можно, однако, влиять тем, как мы держимся в собственном нашем кругу.

Наше экономическое положение, состояние нашей общественной жизни уже довольно давно вызывают уважительное внимание, которое расходится все более широкими кругами, достигая заокеанских стран; во внимании этом бывает и доля зависти. Уважение венгры заслужили как народ, который и после стольких испытаний встал на ноги, отстоял свое место среди других народов и уверенно идет по ступеням прогресса. Гердер сегодня его не узнал бы. И уж тем более не узнали бы те, кто злорадно распространял его пророчество, оснащая его все новыми деталями.

Признаки подъема и очищения налицо и в нашей духовной жизни; уходят в прошлое те симптомы идейного хаоса, перед которыми отпрянул бы в испуге дух Ади. Развеиваются мутные страсти и непонимание, и в возрастающей ясности становится все очевиднее, какие громадные задачи еще стоят перед нашей культурой. Главная из них служение современному самосознанию нации.

Сколь значительна степень агрессивного воздействия внешних сил, столь же значительна, и не только в человеческих коллективах и сообществах, появляющаяся в них здоровая внутренняя сила, сила сплоченности, сцепления. Семья, членов которой за стенами дома незаслуженно обижают, становится дружнее, и не только вследствие родственных, кровных связей. Насилие вызывает к жизни и нравственные силы, хотя бы уже по закону действия и противодействия; затем механизм индукции вырабатывает, как силовые установки на водопадах, добавочный электрический ток. Так самое мрачное угнетение работает на торжество света.

Такова ситуация, в которой находится сегодня, неоспоримо окруженная уважением, Венгрия в центре Европы.

Современная венгерская духовная жизнь, правда,
скрипела всем своим основанием, воспринимая неистовые толчки исторических бурь. Но задачу свою она осознала быстро; у нее был и опыт опыт былых успехов, чтобы легче найти способ действия. В литературе «безродного народа» уже в пятнадца-
том шестнадцатом столетиях появились и выросли два великих поэта высочайшего европейского уровня, писавшие один на латинском, второй на венгерском языках²³. В пылу об-
щественных, философских и особенно яростных религиозных (связанных с протестантизмом) споров страна поднялась на такую высоту, что первый на континенте закон о терпимости о свободе вероисповедания был принят на этой земле в 1606 году. Наши лучшие публицисты, демонстрирующие образцы сдержанности и беспристрастности, оставили только развивай! и ныне актуальные традиции, ратуя за обсуждение, в пределах страны и вне их, самых трудных вопросов, разрешения всех недоразумений и противоречий.

Перенесшие много невзгод крестьяне наши оставили нам прекрасное слово и обычай: калака²⁴. Калака это когда собираются соседи, чтобы бескорыстно помочь кому-либо в уборке урожая, в сборе винограда, в строительстве дома. Сегодня прочен лишь тот мир, который складывается, возводится под крышу лишь на основе такой добрососедской калаки.

В сотрясаемом бурями мире Венгрия находится в некотором ветровом затишье. Это показывает и внешний облик наших городов. На наших улицах, столько раз лежавших в руинах, но каждый раз упрямо восстанавливаемых и приводимых в порядок, житель любого континента не найдет ничего, кроме гостеприимной надежности...

Безумие распространяет тот, кто любого противоречия касается, пусть даже бегло, таким образом, что тем самым, хотя бы в мыслях, расшатывает состояние мира. Это следует весомо повторить и здесь, помня о том, что национальные меньшинства бурлят во всем мире и бурление это становится все более раздраженным.

Нет дня, чтоб газеты не приносили новые и новые сообщения на эту тему. «Осколки народов» в нашем столетии словно бы ощущают особенно остро, что время работает против них. Но это всего лишь видимость.
Цивилизация сгоняет население в города, а города во все времена были плавильными печами ассимиляции. Машины и механизмы, служа этому процессу, умножались в последнее время так стремительно, что процесс стал переходить в другую крайность, и уже сейчас вполне можно допустить, что в ближайшем будущем даже они будут служить противоположной тенденции. Признания своих национальных прав, прежде всего в вопросе пользования своим языком, каталаны, например, добились с помощью радио и теперь совершенствуют этот язык, вопреки (иногда даже могущему быть названным доброжелательным) давлению с двух сторон. То или иное национальное меньшинство как, впрочем, и нация в наши дни может проиграть соревнование только потому, что непоправимо отстанет в увеличении своей численности. То есть в том случае, если народ не даст индивиду сознания, что его потомкам обеспечена, среди прочего, и защита: защита со стороны сообщества, ради которого он как личность приносит жертву, и они будут жить без тревоги и с верой в будущее.

Строгий подход к прошлому, выяснение недоразумений открывают путь такой вере, помогая с привлечением фактов развеять, отныне и навсегда, мрачную атмосферу былых пророчеств. Есть древнее поверье: если упорно смотреть льву в глаза, лев отступит. Верю, что для человечества наступит рассвет. И рассвет этот принесут взгляды, усмиряющие дикого зверя.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Цит по: И. Г. Г е р д е р, Идеи к философии истории человечества. Серия «Памятники исторической мысли», М., 1977, с. 464465. Под «этой расой» Гердер имеет в виду «финскую народность» и родственные ей племена, то есть, говоря нынешним языком, народы финно-угорской языковой группы.

² «О происхождении языка» (1769).

³ После поражения венгров в национально-освободительной войне (17031711) против габсбургского владычества, возглавляемой великим князем Трансильвании Ференцем II Ракоци (16761735).

⁴ Под влиянием Великой французской революции в среде венгерской интеллигенции возникает группа якобинцев во главе с Игнацем Мартиновичем. Группа поставила целью провозгласить Венгрию республикой; ее членами готовился проект новой буржуазной конституции. В 1794 году организация была разгромлена, 18 человек
казнены.

⁵ Ференц К ё л ь ч е и (17901838), Даниель Б е р ж е н и (17761863), Михай В ё р ё ш м а р т и (18001855) венгерские поэты.

⁶ Строки из стихотворения Ф. Кёльчеи «Вторая песня Зрини» (перевод мой. Ю. Г.).

⁷ Имеется в виду Соглашение 1867 года об образовании двуединой Австро-Венгерской монархии; оно действительно стимулировало в последующие десятилетия экономический прогресс.

⁸ Строка из стихотворения Аттилы Йожефа «Отец» (перевод мой. Ю. Г.).

⁹ Пал Х о й ч и (18501927) венгерский политический деятель шовинистического толка.

¹⁰ Лайош Ф ю л е п (18851970) венгерский критик, историк искусства, философ.

¹¹ Эндре А д и (18771919) великий венгерский поэт.

¹² Ветхозаветный пророк Исайя предсказывал бедствия, ждущие иудеев и израильтян в скором будущем (Книга пророка Исайи, 1, 12). Пророк Иеремия говорил о проклятии, которое грозит Иерусалиму, и о разрушении Храма Господня в Иерусалиме (Книга пророка Иеремии, 26, 6).

¹³ Дёрдь Л у к а ч (18851971) венгерский философ и эстетик.

¹⁴ Д ж е н т р и в Венгрии называли среднепоместное дворянство, со второй половины XIX века быстро беднеющее, идущее на службу в канцелярии и учреждения, но упорно держащееся за сословные привилегии и образ жизни.

¹⁵ К у р у ц ы участники национально-освободительной войны 17031711 годов против Австрии, сторонники Ференца II Ракоци.

¹⁶ Э р м и н д с е н т родное село Ади; ныне на территории Румынии.

¹⁷ О н д один из семи племенных вождей, которые, ведомые князем Арпадом, в 896 году привели венгров в Дунайскую низменность. Лайош А д и (18811940) литературовед, младший брат Эндре
Ади.

¹⁸ Фридеш К а р и н т и (18871938) венгерский писатель. В рассказе «Цирк» говорится о мальчике, который страстно хотел сыграть людям на скрипке сочиненную им мелодию, но никто не хотел его слушать. Тогда он поступил в цирк, выучился на акробата, построил головоломную пирамиду, на вершине которой на одной ножке стоял стул, и, балансируя на этом стуле, вынул скрипку и сыграл-таки свою мелодию.

¹⁹ Михай Ч о к о н а и-В и т е з (17731805) поэт эпохи венгерского Просвещения.

²⁰ Эдуард Б е н е ш (18841948) государственный и политиче ский деятель Чехословакии: министр иностранных дел, премьер-ми нистр; в 19351938 годах президент Чехословакии.

²¹ Янош Б а ч а н и (17631845) венгерский поэт, последователь идей Великой французской революции.

²² На К р о в а в о м п о л е (Вермезе) были казнены в 1794 году И. Мартинович и другие венгерские якобинцы.

²³ Имеются в виду Ян П а н н о н и й (14341472) епископ, придворный короля М а т я ш а I Корвина (14431490), выдающийся представитель латиноязычной поэзии, и Балинт Б а л а ш ш и (1554
1594) поэт и воин, культивировавший в своем творчестве ренессан сные традиции.

²⁴ В русском языке этому слову соответствуют слова «пумочь» и, в северных областях России, «толока».