Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 1996, 6

Критики о критике


Сергей ЧУПРИНИН

Мне кажется, что разговор в своем профессиональ ном кругу предрасполагает не столько к обмену мнениями, сколько к обмену вопросами, на которые каждый из нас по тем или иным причинам не знает пока готового ответа.

Я, во всяком случае, так и начну с вопросов. Но прежде позволю себе все-таки не согласиться с уважаемым С. Ломинадзе, заявившим, что критика в последнее десятилетие существует в отсутствие литературы. Так и хочется осведомиться: а что, какие именно явления прозы, поэзии, эссеистики привели вас, коллега, к этому печальному умозаключению? Может быть, свод созданного в недавние годы Иосифом Бродским? Или «Генерал и его армия» Георгия Владимова, «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева, «Зоровавель» Юрия Давыдова, «Знак зверя» Олега Ермакова, проза Людмилы Петрушевской, Нины Садур, Виктора Пелевина, Владимира Маканина, Сергея Гандлевского, стихи Светланы Кековой, Льва Лосева, Тимура Кибирова, Булата Окуджавы? При всех оценочных расхождениях неужели же здесь вообще не на чем просвещенному глазу остановиться? Вот, помнится, сидящие рядом с нами Лев Аннинский и Станислав Рассадин тоже от года к году твердили: у нас нет литературы, у нас не о чем говорить, а следовательно, и читать современников незачем. Но! Стоило им только взяться за обязанности председателей Букеровских жюри, то есть стоило вновь, как в 6070-е, взять в руки комплекты литературных журналов, как тотчас же тон высказываний выгодно переменился: и чтения, в том числе незаурядного, оказалось с избытком, и спорить нашлось о чем, и выбор, как в лучшие годы, сделать было совсем не просто...

Поэтому отчасти в шутку, отчасти всерьез скажу: значение Букеровских премий уже в том, что, создав институт сменных жюри со сменными (и оплачиваемыми) номинаторами, британцы вновь приохотили десятки литераторов-профессионалов к чтению современной русской литературы, а следовательно, и дифференцированному, разборчивому суждению о ней: эта книга плоха и эта плоха, а вот этот роман, совсем наоборот, превосходен...

Ну а теперь к вопросам. Каждый журнальный редактор скажет, что критиков высокого (или хотя бы приличного) уровня у нас сейчас остро не хватает: некому заказать статью, а развернутые рецензии, будто вымирающий жанр, можно заносить в Красную книгу и т. д. На это каждый более или менее регулярно практикующий критик тотчас же возразит: да у нас, напротив, негде печататься и некому предложить статью. И оба будут правы. Во всяком случае, поле для деятельности в последние лет пять безусловно съежилось. Среди газет, кроме «Общей», «Литературной» и «Независимой», назвать нечего, поскольку «Сегодня» и «Коммерсантъ-Daily» вполне обходятся услугами штатных обозревателей, а «Известиям» хватает, похоже, Константина Кедрова, превратившего соответствующий раздел общенацио нальной газеты в комфортный междусобойчик. Что касается журналов, то и тут список быстро, боюсь, исчерпается «Новым миром», «Вопросами литературы», «Знаменем». В «Юности», в «Нашем современнике» критики нет вовсе, в
«Октябре», в «Дружбе народов» она смотрится как желан-
ный, но все-таки случайный гость. И даже высокочтимая мною «Звезда», кажется, расхотела быть журналом современной
литературы, заняв прежде всего набором роскошных историко-литературных публикаций экологическую нишу меж-
ду позавчерашним «Нашим наследием» и нынешним
«НЛО».

Причина? Она, думаю, в персоналиях, или, если угодно, в штатном расписании. Ибо если критика это критики, то журналы это прежде всего журналисты, редакторы. Причем далеко не обязательно главные, а те главным образом, кто сидит в отделах, заказывает, правит, сокращает, разыгрывает в каждом номере маленький литературно-критический спектакль. Почему в «Новом мире» есть критика? Да потому только, уверяю вас, что там есть Ирина Роднянская и Сергей Костырко, которым не скучно думать о современной литературе. Почему критика исчезла из «Юности» и не появилась в «Известиях»? Потому единственно, что там некому ею заниматься и по долгу службы, и по зову, простите, души.

Вот и возникает ощущение бытовой духоты и тесноты, когда П. Басинскому и А. Немзеру, А. Немзеру и В. Курицыну некуда, как в коммуналке, разойтись и они попросту обречены толкаться локтями не в одной литературе, а на одних и тех же площадках. Это с одной стороны. А с другой, отношение к критике такое, например, как в нынешнем «Огоньке», показывает, что и к литературе в целом даже в изданиях с вполне отчетливыми культурными амбициями начинают относиться как к «глубокоуважаемому шкафу» и выбросить жалко, как-никак дедушкино наследство, и приспособить к сегодняшним нуждам не удается. Вот выразительный пример Андрей Битов поглавно печатает новый роман в русском «Playboy». Его, кажется, успели за это осудить. Но мне в данном случае хотелось бы указать на то, что, заполучив отнюдь не празднословное сочинение высокочтимого мэтра, «Playboy» своим приобретением и минуточки не погордился, как погордились бы в аналогичной ситуации и «Дружба народов», и «Знамя». Во всяком случае, новый роман лауреата, президента и орденоносца даже не проанонсирован, в числе наиболее ярких публикаций номера, на журнальной обложке, хотя какая только чепуха на эту обложку не вынесена. Выходит, на бракосочетание «Playboy» с публикой Битова еще зовут, но отнюдь и отнюдь не как свадебного генерала.

Так где же, спросят, вопрос, ответ на который пока неизвестен. Извольте. Я действительно не знаю, что делать писателям, и в частности критикам, в этой ситуации. Обиженно уносить зажженные светы в становящиеся все более малотиражными (и безгонорарными) издания для понимающих или
снова и снова навязывать себя профанам, находя себе место уже не в пространстве между народом и властью, а на двух-
трех страничках между спортивной хроникой и советами диетолога?

Еще вопрос из того же ряда. Почему решительно не удаются решительно все писательские проекты, связанные с телевидением? Не удаются ни у кого от А. Солженицына до
А. Шаталова и В. Ерофеева. Смотреть на говорящие писательские головы и жалко, и скучно, и обидно. Ведь умницы же, таланты, острословы, почему все мы с такой
унылой обреченностью проигрываем в привлекательности не только любому О. Газманову, но и чуть ли не любому думцу? Мне кажется, авторам «ВЛ» стоило бы специально порефлектировать по этому поводу. Чего недостает господам сочинителям? Или, будем привычно спесивы, есть, может быть, в нас некий преизбыток, не вмещающийся в прокрустово ТВ-ложе? И что с этим преизбытком делать, если мы все-таки хотим быть услышанными не только своим кругом, но и своими соотечественниками?

Теперь вопрос из ряда вроде бы другого. Заметили ли вы, коллеги, как незаметно изменился словарь имеющей пока в периодике спрос литературной критики? Я не об интервенции слов типа «дискурс». Я о практически полном исчезновении таких слов (и понятий!), как, например, «правдивость», «смелость», «духовность», «гражданственность» и уж тем более «народность», «идейность» и «тенденциозность». С ними под воду ушла на наших глазах Атлантида реальной критики, ибо никто сейчас, кажется, не поверяет искусство действительностью, никто не пытается взглянуть на жизнь сквозь увеличительное стекло писательского воображения.

Надо ли этому печалиться? Надо ли этому радоваться? Не знаю. Но рискну предположить, что как ныне торжествующий в печати оценочный разнобой, так и ныне повально распространившееся «охудожествление» критики (в духе популярящих изыски Б. Кузьминского, Вяч. Курицына, Д. Горелова, иных многих) объясняются не только похвальной экспансией авторского индивидуализма, но и плачевным отсутствием общего словаря, общей категориальной и критериальной базы. Впрочем, пусть даже не общей, пусть только своей, личностной, но непременно внятной, отрефлектированной и стабильной. Кто в лес, кто по дрова, кому бузина, кому дядька в Киеве понять свежему человеку решительно невозможно, и это сколько ни атакуй стилем стреноживает эффективность любого, даже разумного, критического высказывания.

И наконец, последний вопрос. Высказываясь публично о том издании, в котором я имею честь работать, коллеги кто с одобрением, кто, напротив, с явным неудовольствием отмечают, что «Знамя», мол, в отличие от прочих журнал «с аправлением». Очень интересно. Хотел бы согласиться. Но вынужден спросить, например, у присутствующих здесь: так какого же все-таки «направления» наш журнал? И по каким координатам это «направление» можно вычислить? По критике? Так, по итогам прошлого года премия за лучшее критическое выступление в журнале была разделена между В. Кардиным и Вл. Новиковым авторами, настолько несогласными друг с другом во всем, имеющем касательство к литературе, что даже торжественная церемония вручения премий превратилась в поле острого интеллектуального состязания наших солауреатов. По прозе, по поэзии, по публицистике? Но, за некоторыми понятными исключениями, мы печатаем тех же авторов, что и «Новый мир», «Октябрь», «Звезда», «Дружба народов» журналы, вопрос о «направлении» которых обычно не возникает. Так что же и «Знамя», выходит, журнал без «направления»? Или это «направление» никто из обозревателей пока не потрудился определить, как не потрудились определить «направление» наших соседей? Или тоже не исключено, может быть, беда всех нынешних литературных изданий (а также изданий с литературными амбициями в широком спектре от «Сегодня» до «Огонька») как раз в том и состоит, что они, различаясь качеством, неразличимы позиционно, вот именно что направленчески? И не в этом ли одна из причин охлаждения публики к нашей литературной печати, ибо подписчик лишен удовольствия выбрать именно с в о й журнал, именно с в о ю га-
зету?

У меня, понятно, есть кое-какие рабочие соображения и на сей счет. Но, как было уже сказано, я пришел на нашу встречу с желанием скорее спрашивать, проверять свое мнение, нежели высказывать его.





Версия для печати