Дмитрий БЫКОВ

В последнее время у меня все чаще возникает чувство ви-
ны, не тот, о котором говорил Станислав Рассадин, комплекс вины всякого талантливого человека (очень лестно считать себя талантливым на основании одного этого комплекса), нет, я чувствую себя виноватым за то, что занимаюсь никому не нужным делом. Иногда мне приходится рано вставать, и я вижу людей, идущих на работу. Они занимаются чем-то конкретным, а я рефлектирую над чужой рефлексией, то есть критикую критику вот, в частности, здесь и сейчас.

Это занятие Лев Аннинский однажды назвал онаническим, и я с ним отчасти солидарен. И тем не менее легкий этот, но неотменимый стыд все мы чувствуем оттого, что профессия, по ироническому любимому выражению Тэффи, «впала в ничтожество». Причина тут вот какая: литература есть, она ушла далеко вперед, она идет себе какими-то неведомыми, не вполне объяснимыми путями, но в литературном процессе, который у нас свелся к светской жизни, первую скрипку играют кажимости. Есть страстотерпцы, сумевшие прочесть от доски до доски «Около эколо» Нарбиковой или «Русскую красавицу» Ерофеева (вот Новиков, несмотря на алексию, героически читает все),
кто-то всерьез говорит о поэтике Пригова и Рубинштей-
на, низкий поклон этим алхимикам, из ничего делающим что-то... Литераторы рассчитывают на доверчивых славистов. Главной целью публикации, выступления, любого вообще заявления о себе был выезд за рубеж с курсом лекций. Я не знаю, как можно говорить всерьез о страшно многословной, забалтыва ющей самое себя поэзии Тимура Кибирова, поскольку вся она как колбаса можно отрезать где угодно, везде будет прилично, эклектично и одинаково. В то же время работают десятки первоклассных поэтов в Москве, Петербурге, Новосибирске (говорю о городах, которые знаю) Нонна Слепакова, Александр Кушнер, Геннадий Угренинов, Вероника Капустина, Михаил Щербаков, Сергей Гандлевский, Ирина Кузнецова, Марат Муканов, Инна Кабыш (спасибо Ирине Роднянской, она писала о ней), Дмитрий Веденяпин... Господи, да этот ряд я могу длить очень долго, вопрос нуждаются ли сегодня эти авторы в критике? Уже нет. Они выучились существовать без этого, как выучилась поэзия существовать без книгоиздания: в компьютерных распечатках, в немногочисленных и малотиражных изданиях за свой счет, в квартирных концертах, в переписке и так далее.

Современная критика анализирует прежде всего внелитературные обстоятельства, под это пытаются даже подвести ба-
зу что вот, мол, литературный быт стал частью литературного процесса. Позаимствовав у формалистов и Тартуской школы ряд понятий, способные люди под что хочешь базу подведут. В результате речь идет не о собственно литературном быте, но о каких-то десятых обстоятельствах авторской биографии. Я из всех присутствующих один, кажется, могу об этом судить по шрамам на собственной шкуре: пишут о моих стихах и задаются вопросом, как это румяный, полный, кудрявый человек может писать на такие темы, или пишут о моем выходе из Ордена куртуазных маньеристов (вообще обожают мыслить обоймами «знаменская» критика в особенности), или упоминают мою эпопею с двухдневным арестом, короче, текст существует как повод к перечислению этих обстоятельств. Можно, конечно, ответить, что это текст мой так скуден и анализировать там нечего, но, увы, так со всеми. Автор превращается в главное
свое произведение. Только что мне заказали статью о творчестве Пелевина и попросили сосредоточиться на его биографии. Биографию он скрывает, ответил я искренне, он вообще не любит светиться. Так вот, посоветовали мне, напишите о том, как он прячется...

Еще одна игра формирование якобы клана. В этот клан (автор постоянно подмигивает, все как бы свои) играет газета «Сегодня», любовь моя к ней общеизвестна. Во времена атомизации ничто не ценится так дорого, как клановость. Прослойка старательно делает вид, что она велика, поэтому, кажется мне, авторы и придумывают псевдонимы: тем самым их становится вдвое, втрое больше. Милый, подсознательно утешающий такой ход: не только Немзер-Кузьминский-Андреев-Дубин-Горкома, но и Крок Адилов, и Аделаида Метелкина, и Иван Даммов, и Квентин Тарантино, и что угодно для души. Здесь прежде всего раздражает тон крайне безапелляционный, тон принципиального отказа от анализа: анализ остался в прошлом, автор слишком тонко чувствует, у него все время горло перехватывает, так что он издает такие, я бы сказал, спазматические звуки... Нет никакого конфликта между критикой газетной и журнальной. Есть конфликт между критикой аналитической и спазматической. Мы работаем с текстом, нас этому учили. На это нам отвечают великолепным ироническим понтом, позиция иронического всеведения вообще универсальна. Полемика невозможна в принципе, так что будем от нее воздерживаться: пускай резвятся.

Два слова о критике вообще: в России никогда, по-моему, не было философии. Была кухонная болтология, приобретшая в начале XX века черты религиозного ренессанса, но все это, по большому счету, литературная критика. Писарев и Зайцев, упоминавши еся здесь, более философы, нежели, скажем, Соловьев или Бердяев: они строже, их мышление менее экстатично, более дисциплинированно и прочая. В России критика всегда играла роль отсутствующих философии, социологии, культурологии, она была выше идеологии, выше цензуры, потому что имела дело с великой литературой. В России критика рефлексия по поводу жизни, а не по поводу текста. Но жизнь слишком амбивалентна, огромна, многообразна, и потому критика имеет дело с литературой как с опосредованной формой ее бытования. Так физику нужен идеальный газ для теоретических построений. Так Набокову, когда он писал «Аду», потребовалось исследовать абсолютную, идеальную страсть, под эту идеальную страсть подставить идеальное поместье, специально выдуманный мир, свободу перемещаться, богатство, бессмертие, вот вам, дети, все, теперь давайте страсть, а я посмотрю. Это идеальное пространство у него названо Антитеррой. Вот литература и есть такая Антитерра для критика, опосредованная, готовая к употреблению жизнь, потому что в жизни, как она есть, черт ногу сломит.

И мы перестали, мне кажется, иметь дело с жизнью. Вот откуда комплекс вины. В жизни происходят серьезнейшие вещи, и они как-то очень парадоксально отражаются в литературе: открылись принципиально новые возможности, новые перспективы и для страны, и для личности, и в результате Пелевин экспериментирует с фабулой, Щербаков ломает строфику, Иваницкая пытается сформулировать новую этику, этику вне любых идеологий, в общем, есть о чем говорить, и проза Мелихова, Королева, Веллера, уехавшей и там страшно выросшей Рубиной, Валерия Попова, Михаила Успенского тому подтверждение. Мы тоже могли бы поделится своим способом жизни, используя литературу как предлог. И это, я думаю, не худшее занятие, во всяком случае, лучшее, чем приплясывать.

И вот еще что. Здесь говорилось о журналах с направлением и без направления. К сожалению, без направления сейчас никуда. Надо определяться. Нельзя в одном ряду рассматривать Бондаренко и Рассадина. Это уже не постмодернизм, а какой-то полиморфизм. Пришло, по-моему, время политической поляризации, это вообще хороший стимул для литературы, как мы знаем, ибо это создает напряжение, интерес. Когда все можно, ничего не нужно. Пусть будет зубодробительная полемика, пусть будет спор, пусть будет литературная борьба, но не на уровне взаимных оскорблений, простите за трюизм, а на уровне серьезного противостояния. Это, собственно, все, чем я хотел поделиться.