Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вопросы литературы 1996, 3

В "Новом мире" Твардовского


"Вопросы литературы", №3,1996г. Софья КАРАГАНОВА

В "НОВОМ МИРЕ" ТВАРДОВСКОГО

Я не записывала сказанное или рассказанное Александ ром Трифоновичем Твардовским. Все, что на этих страницах, записано по памяти, в разное время, уже тогда, когда его не стало. Наверное, ошибаюсь, но мне кажется, что помню не только слова, но жест, интонацию, выражение его лица.

О самом давнем прошлом.

Первая запомнившаяся мне встреча с Александром Трифоновичем - Чистополь, 1942 год. Он приехал на несколько дней с фронта навестить семью.

Я вошла в просторные сени, пахнувшие недавно вымытыми, еще сырыми, некрашеными полами. Одна дверь вела в комнату, ее занимала семь Гроссмана, налево несколько ступенек вверх - вход в совсем маленькую прихожую. Из нее дверь в комнату - в ней и жила семья Твардовского.

До сих пор сохранилась в памяти чистота, белизна жилища - иссиня-белые занавески на окнах, белое покрывало на детской кроватке, белая скатерть на столе. Оттого, наверное, сохранилась, что знала, как трудно было в условиях эвакуационного проживания в чужих домах поддерживать чистоту.

Посреди комнаты стоял Александр Трифонович - высокий, в белом самовязаном свитере, военном галифе, толстых белых носках. На плече у него сидела, свесив полные голые ножки, девочка - младшая дочь Твардовских, Оля. На полу, прижавшись к отцовскому бедру, стояла старшая, тоже еще маленькая, Валя.

Мария Илларионовна сняла с плеча Александра Трифоновича дочку, усадила в кроватку. Уже полузабыта картина счастливой, хотя бы на несколько дней бестревожной семьи.

Я разволновалась, не сразу нашлась с чего начать. Александр Трифонович сам рассказал о своей встрече на фронте с Долматовским, а я, хотя это совсем не входило в мои намерения, вдруг сказала ему, что очень хотела бы на фронт, в газету. Эвакогоспиталь No 1670, где я работала по окончании курсов медсестрой, расформировывался, а заехавший в Чистополь Василий Семенович Гроссман советует мне оставить дочку в безопасности, на попечении бабушки и Литфонда, и уехать пока в Москву. Он был уверен, что сможет договориться о моей работе.

- Никуда вам не надо ехать! Ваше место здесь, возле дочки, - очень решительно, даже резко отрезал Твардовский. - Женщине вообще не место на фронте...

* * *

В 1946 году главным редактором "Нового мира" стал Константин Михайлович Симонов.

Летом 1947-го он приехал в деревню Жуковка, где мы снимали в избе на самом берегу Москвы-реки комнату с терраской, и без вступления предложил мне свободное место в отделе поэзии "Нового мира". Предложение было для мен неожиданным. Среди причин, объясняющих, почему он предлагает мне работу в "Новом мире", была и такая: хотелось бы, чтобы в журнале создалась атмосфера довоенного "Знамени". "Ты ее знаешь".

Атмосфера предвоенного "Знамени" (я стала подрабатывать там рецензированием прозы еще студенткой 2-го курса ИФЛИ) была, если уместно это слово в применении к столичному журналу, домашней. Две небольшие смежные комнаты на Тверском бульваре, 25. В первой, проходной, машинистка, она же заведующая редакцией, - Фаня Абрамовна, во второй - Сергей Иванович Вашенцев и Анатолий Кузьмич Тарасенков. Как называлась должность каждого из них - не помню, а может быть, и не знала. Вероятно, это не имело значения.

Молодежь там пригревали.

Приходившие к Тарасенкову поэты тут же читали вслух стихи, или Тарасенков читал рукопись при них. Одобрял, отклонял.

* * *

Первая беседа с Симоновым была короткой. Мы условились, что в редакции, на людях, будем обращаться друг с другом на "вы" и по имени-отчеству. Насколько помню, мы ни разу не нарушили этой договоренности. "Вы", "Константин Михайлович" даже в присутствии авторов - наших общих друзей. А пока мы в его кабинете вдвоем - "ты".

Пожелание: особое внимание уделять поэтам, вернувшимся с войны или войною только еще выдвинутым, перетащить из "Знамени" "знаменских" поэтов. Он называет несколько имен. Первые - Твардовский, Кулешов.

- Учти, Твардовский хороший товарищ, и, пока в "Знамени" Вашенцев, это не так-то просто будет сделать. Так что хоть Вашенцева в союзники бери.

Помог Тарасенков: подсказал, что Твардовский работает над стихотворением. Он, Тарасенков, знает несколько строф. Стихотворение обещает быть хорошим. По каким-то формальным причинам "знаменцы" (Вашенцев, Закс) заранее от него отказались. (Кажется, некоторые строфы были уже опубликованы в его прозе.)

Александр Трифонович на мою просьбу отказом не ответил, но сказал: "Пусть полежит еще, отлежится". Назвал день, когда я могу зайти за рукописью.

В назначенный день и час звоню в двери Твардовского на улице Горького.

Дверь мне открыл Александр Трифонович. Мое появление встретил с вежливым недоумением.

Я напомнила о нашей договоренности.

Александр Трифонович объяснил мне, что Мария Илларионовна "перебелила" стихотворение на день раньше, чем он предполагал, и вчера еще занесла в редакцию. Ему отзвонил Кривицкий [1]: что-то надо убрать, что-то высветлить. Ну, а он, автор, считает свою работу законченной и попросил вернуть рукопись.

Я ничего об этом не знала, и мне оставалось только испросить у Твардовского разрешени прочесть стихотво рение у него дома. Александр Трифонович вынес рукопись из другой комнаты. (Квартира двухкомнатная.)

Стихотворение произвело на меня сильное впечатление, но при первом чтении я все же не вполне поняла, ч т о я прочитала.

Как я ни просила Александра Трифоновича вернуть нам стихотворение (Симонов должен был приехать через несколько дней), он молча отрицательно качал головой. Ни обиды, ни огорчения я не почувствовала.

Вернулс Симонов, встретился с Твардовским. В редакции, глядя мимо Кривицкого и меня куда-то в угол, зло сказал:

- Стихотворение это относитс к лучшему из того, что написано до сих пор Твардовским, но мы его не получим. Нам обещает стихотворение, над которым сейчас работает... Не прозевайте в этот раз, - и посмотрел на меня: знал, что я "не прозевала", щадил самолюбие Кривицкого.

Великое стихотворение Твардовского "В тот день, когда окончилась война..." впервые было напечатано в сборнике его стихов, минуя периодическую печать. Не в "Знамени" и не в "Новом мире".

* * *

В 1950 году редакци расставалась с Симоновым (он уходил в "Литературную газету"). Расставалась с сожалением и тревогой - Симонов был хорошим редактором.

Как удалось уговорить Твардовского возглавить журнал, как утверждалась его кандидатура в "инстанциях" - не знаю.

Вениамин Александрович Каверин вспоминал вскользь, что Твардовский в первый период своей работы в "Новом мире" был к журналу равнодушен. Это случайное впечатление, вызванное, возможно, одной из встреч, когда в "Новом мире" печаталс роман Каверина "Доктор Власенкова".

А. Т. увлекся работой в журнале сразу. Во время первого своего выступления на редколлегии (присутствовала вся редакция) он очень волновался, от этого казался особенно красивым и молодым. Говорил приподнято, даже немного (по тем временам) старомодно. Слова забылись, но ощущение запомнилось.

После второго периода работы Твардовского в "Новом мире" (1958-1970) те первые годы (1950-1954) кажутся
11 "Вопросы литературы", No 3.
мне удивительно безоблачными, хот это совсем не так.

Особенно четкого разграничения между отделами не было. Анатолий Кузьмич Тарасенков - заместитель главного редактора - часто повторял: "Редактор должен уметь делать в журнале всё". Так и получалось - все делали всё, все обсуждали всё. Заведующему отделом прозы случалось редактировать статьи, редакторам поэзии и критики - повести. В серьезной нашей работе было много шутки. Способствовали этому и чувство юмора самого А. Т., и общительный характер Тарасенкова, и друзья, частые гости журнала - Андроников, Исаковский, Казакевич. Михаил Васильевич Исаковский свои стихи и переводы иногда сопровождал шутливыми приписками. Вот одно из его писем. Приведу в отрывках:

"Заведующей сеновалом "Нового мира" С. Г. Карагановой.

<...> Как-то Ваш шеф выразил такую, на мой взгляд, довольно справедливую мысль: "Перевод поэтического произведения так же отличается от оригинала, как свежая трава отличается от сена, т. е. от травы скошенной и высушенной. Конечно, и сено - продукт полезный и даже совершенно необходимый. Им широко пользуются, но все же свежая трава лучше" <...>

Так вот, имея в виду данное сравнение и пользуясь терминологией Вашего шефа, хочу сказать Вам, что сенокос на Кулешовом поле я закончил <...>

С приветом.

Косец М. Исаковский, 25 мая 1953 г.".

Хочу сразу оговорить, что к работе поэта-переводчика А. Т. относился серьезно, с большим уважением. Были поэты-переводчики, работу которых он особенно отмечал: Мария Петровых, Семен Липкин, Яков Хелемский, Наум Гребнев.

Но при публикации переводов учитывалось одно правило. "Новый мир" следовал ему педантично. Стихи, поэмы должны быть напечатаны сначала на родном языке. "Поэт,- говорил А. Т., - пишет прежде всего для читателя, с которым он говорит и думает на одном языке". Прав ли он был - не берусь судить. Отступал он от этого правила только в одном случае: если талантливое произведение не печаталось на родном языке по внелитературным соображениям. Так, цикл стихотворений Леонида Первомайско го, для которого не находилось места в украинских журналах, был впервые напечатан в русском переводе в "Новом мире". Так печатались и некоторые повести Василя Быко ва.

Каким был журнал в первые периоды редакторства и Симонова, и Твардовского? Таким, какой была литература в те годы. Печатали лучшее. Но Александр Яшин тогда писал не "Рычаги", а поэму "Алена Фомина", Маргарита Алигер - не только лирические стихи, но и поэму "Красивая Меча" - о звеньевой, таскавшей вместе с подружками ведрами воду для полива посевов в засуху - 40 тысяч ведер воды...

А. Т. читал поэму дважды. Замечаний у него было много. Касались они главным образом неточных деталей деревенского быта или неуместного в этом тексте употребления народных выражений.

Маргарита Алигер внимательно прислушивалась к замечаниям, исправляла, трудилась, и вот поэма подготовлена к набору.

- Несите свои 40 тысяч ведер воды...

Кладу рукопись на стол А. Т.

- Не буду подписывать! Подписывайте без меня!

Свои подписи поставили Тарасенков и я. От Алигер мы это скрыли. Но она и сама поэму больше не публиковала.

* * *

О том, что Твардовский работает над поэмой "Теркин на том свете", в редакции не слышали. Теперь по его дневникам в "Знамени" узнали, что отдельные куски он читал своим родным и ближайшим друзьям - А. Г. Дементьеву, С. С. Смирнову. Поэтому когда он вошел в мою комнатку, протянул рукопись и сказал: "По прочтении сразу верните мне", - это было полной неожиданностью.

Читала я, чувствуя холодок по спине, невольно оглядываясь на запертую дверь комнаты. Мне было страшно. 1954 год. Сталин умер меньше года тому назад.

В "Рабочих тетрадях" Твардовского, напечатанных в "Знамени", записано: "Вчера в редакции читал "Теркина" группе людей - С. С. [Смирнов], Закс, Сац, Александров, Сутоцкий, Караганова (прочитавша по рукописи отдельно). Все в один голос говорили о значительности и т. п., заметно даже сдерживаясь от излишеств оценки в отношении автора-начальника". Запись от 3.V.54 г.

О втором чтении поэмы в редакции с приглашением гораздо большего круга слушателей не записано или записано, но не вошло в опубликованное.

11*
Кроме членов редколлегии помню Н. Н. Асеева, С. Я. Маршака, М. В. Исаковского, критика, близкого друга А. Т.
В. Б. Александрова, М. М. Кузнецова, Г. Н. Владыкина (оба- отдел литературы "Правды"), В. М. Инбер, М. А. Лившица. Возможно, назвала не всех.

Александр Трифонович читал волнуясь. Первым выступил Александр Григорьевич Дементьев, за ним - Самуил Яковлевич Маршак. Оба очень высоко оценили поэму. И тот и другой высказали несколько пожеланий. Асеев отозвался о поэме кисло. Горячо выступил Валентин Петрович Катаев (член редколлегии): "О чем мы говорим?! Поэму немедл надо в набор!" (Вскоре свое отношение к "Теркину" Катаев круто изменил. Об этом сообщил в своем, тоже горячем, выступлении при обсуждении поэмы на секретариате ЦК КПСС).

Рукопись поэмы сдали в набор, но предусмотрительно разные ее части были розданы разным наборщикам, а целиком поэму верстала Р. О. Керзон, технический редактор "Нового мира".

Поэма была напечатана только девять лет спустя, вызвала большое количество откликов, некоторые строфы и строки разошлись по стране как поговорки и афоризмы, до сих пор цитируются в печати. А если бы напечатали тогда, в 1954-м? В 1954-м секретариат ЦК освободил Твардовского от должности главного редактора "Нового мира". "Политически незрелое произведение", - попытался смягчить Никита Сергеевич Хрущев грозные обвинения в адрес автора (рассказал нам это Дементьев).

В хрущевскую "оттепель" я принесла хранившуюся у меня дома верстку "Теркина на том свете" с последней рукописной правкой А. Т. Спросила, не думает ли он, что пришла пора попытаться поэму опубликовать.

- Думаю, - ответил Александр Трифонович. - Но у меня в сейфе лежит одна рукопись. Пока я ее не напечатаю, о своей поэме говорить не буду. (Имелся в виду "Иван Денисович" Солженицына.)

Но и через девять лет жизнь поэмы была непростой. Спектакль Театра сатиры с замечательным Теркиным - Папановым был снят с репертуара после первых же показов. Отдельным изданием поэма вышла один раз (1964 год).

* * *

Когда стало известно, что главным редактором "Нового мира" станет Твардовский (1950 год), заходившие ко мне в редакцию поэты предсказывали, что он будет печатать только поэтов, близких ему (Михаил Исаковский, Дмитрий Осин, Николай Рыленков, Аркадий Кулешов), из поэзии прошлого признает только Пушкина, Некрасова, а стихи о любви вообще печатать не будет, поскольку сам их не пишет.

Мы прислушивались к этим разговорам с тревогой: по вопросам литературы Твардовский выступал редко, его статьи о Бунине, Ахматовой, Цветаевой будут написаны годы спустя, и мы мало знали о его литературных пристрастиях.

Озадаченная, я обратилась к Симонову:

- С чем же, как я к нему приду?

- Так же, как ко мне. Спорить не бойся и не пытайся угадать его вкус. Все равно не угадаешь.

На первых заседаниях редколлегии я чувствовала себ неуютно. С замиранием сердца ждала, что Твардовский вот-вот обрушитс на то, что печаталось в поэтическом разделе журнала при Симонове. Но ни слова упрека в адрес поэтического раздела, да и вообще старой редколлегии не услышала. Напротив, на чью-то реплику - "Мы все сделаем по-другому" - с достоинством возразил:

- Нет, зачем же. Все хорошее - используем.

Я успокоилась. И зря.

Александр Яшин с трибуны пленума Союза писателей поблагодарил меня за помощь, оказанную ему в работе над поэмой "Алена Фомина".

Как-то, столкнувшись со мной в большой нашей приемной, Александр Трифонович остановился:

- Вы ведь читали "Алену Фомину" не один раз. Ну-ка, прочтите мне по памяти несколько строф.

Я так растерялась, что только и смогла вспомнить строчку: "русской крестьянки письменный стол...".

- Вот именно "русской крестьянки письменный стол"... Ну пусть, вам это простительно. Вы ничего этого не знаете. Но он-то знает! А пишет...

- Вот где он поэт! - скажет Твардовский несколько лет спустя, прочитав "Вологодскую свадьбу" Яшина. И к яшинским стихам станет относиться теплее. Но и стихи у того уже были другие...

Постепенно, месяц за месяцем, год за годом, в ходе работы нам полнее откроются взгляды и вкусы Твардовского. Но даже после шестнадцати лет работы в редакции Твардовского я далеко не всегда могла предсказать, что он отвергнет, а что - одобрит. При несомненной определенности его литературных взглядов конкретная оценка того или иного стихотворения нередко оказывалась неожиданной, а иногда даже противоречила ранее высказанному им самим отношению к поэту или теме. Он выбирал стихи - не поэта.

Сколько раз, спокойно войд в его кабинет со стихами для очередного номера ("Напечатаем!"), я выходила до слез огорченная и обескураженная и сколько раз, с тревогой и неуверенностью положив выбранные стихи на его стол, сразу получала одобрительное: "Да" или "В набор. А. Т." - на рукописи.

Так было, например, со стихотворениями Новеллы Матвеевой, которые, судя по предсказаниям, не должны были бы прийтись ему по душе (я была в этом почти уверена). Твардовский подписал их сразу в очередной номер. "Новый мир" едва ли не первый напечатал ее.

Виктория Швейцер принесла в "Новый мир" неизвест ные нашему читателю стихи Марины Цветаевой, взятые из эмигрантских русских изданий. Напечатать Цветаеву в те годы было очень трудно, почти невозможно. Это была первая попытка. Я не сомневалась в том, что Твардовский постарается напечатать Цветаеву в журнале хот бы для восстановления "культурно-исторической справедливости", но объем публикации, отбор стихотворений зависел от того, как Твардовский-поэт относится к поэту Цветаевой. Если исходить из бытовавшего представлени о вкусах Твардовского (любит поэтов, похожих на себя, в поэзии прошлого признает только Пушкина и Некрасова), стихи Марины Цветаевой ему противопоказаны.

Отнесла рукопись А. Т. Неожиданно скоро меня позвали в кабинет. Там же сидели Борис Германович Закс, Владимир Яковлевич Лакшин, Алексей Иванович Кондратович.

Перед Твардовским лежала раскрытая рукопись, и он, ничего не объясняя находившимс в очевидном недоумении членам редколлегии, сказал: "Слушайте".

Александр Трифонович прочел очень трудные для чтения вслух, без подготовки, все стихи подборки подряд и уже совершенно замечательно - стихотворение "Куст".

Стихотворени тут же были подписаны в набор, но хлопоты с их публикацией были длительные и нелегкие. (Их три раза цензура снимала из сверстанных номеров.)

За первой публикацией намечалась вторая ("Стихи к Пушкину", весь цикл полностью), и много позже появился- коротенький, удивительный по значительности сказанного на такой малой площади - отзыв Твардовского на книгу стихотворений Марины Цветаевой. Он был напечатан в "Новом мире" без его подписи.

Твардовский редко впрямую хвалил понравившиеся ему стихи. Запомнился Александр Трифонович, стоящий у своего письменного стола с только что полученной синей книжкой журнала в руках. Он любовно повертывал ее, потом раскрыл и стал читать: "Женщина купается в реке..."
(Это прелестное стихотворение Кайсына Кулиева, перевод Н. Гребнева.) Прочел, посмотрел на нас и спросил:

- Ну как?

* * *

Александр Блок писал Анне Ахматовой: "...много я видел сборников стихов, авторов "известных" и "неизвес тных"; всегда почти - посмотришь, видишь, что, должно быть, очень хорошо пишут, а мне все не нужно, скучно, так что начинаешь думать, что стихов вообще больше писать не надо; следующая стадия - что я стихов не люблю; следующа - что стихи вообще - занятие праздное... Не знаю, испытали ли Вы такие чувства; если да, - то знаете, сколько во всем этом больного, лишнего груза.

Прочтя вашу поэму, я опять почувствовал, что стихи я, все равно, люблю, что они - не пустяк...".

Сколько "больного, лишнего груза" - лишнего поэту Твардовскому - читал Твардовский-редактор!

Читал, естественно, все, что отдел поэзии предлагал печатать, читал и то, что не хотелось бы видеть в журнале, но все-таки передавалось на его суд, чтобы не ошибиться. Отвергнуть, не заметить стихи, достойные публикации, было гораздо большим грехом, чем предложить то, что он, прочитав, отвергнет, иногда сердито отвергнет. Да еще приносил присланные на его домашний адрес плотно исписанные ученические тетради, передавал в отдел: "Прочел, но посмотрите внимательно еще раз, а вдруг..."

Напечатать повесть, статью, стихи из так называемого "самотека", впервые открыв новое имя читателю, - в этом он видел особую заслугу. Как-то я, торжествующе размахивая рукописью, вошла в кабинет Твардовского и чуть ли не с порога сообщила:

- Александр Трифонович! У меня очень хорошие стихи Смелякова!

- Ну-у-у, нашла топор под лавкой. Хорошие стихи Смелякова. Вот принесли бы кого-то неизвестного, да еще из далекого далека...

К никому не известным или почти неизвестным из "далекого далека" у него было отношение особенно бережное. Он и ошибался, потом огорчался, если отмеченный им поэт не оправдывал его ожиданий, а у нас тем временем появлялись безликие, бесцветные стихи. Такие стихи печатались в избытке и в других журналах, но "Новому миру" это не прощалось.

Александр Трифонович принес из дому стихи Алексея Прасолова. Собрал нас у себя в кабинете и с воодушевле нием прочел несколько стихотворений. К концу чтения голос его начал опадать, и Твардовский перешел на скороговорку. Кто-то из нас, заметив это, засмеялся. Рассмеялс и Александр Трифонович: "Да, эти пожиже. Кстати, чтение вслух - лучша проверка и для собствен ных стихов. Читаешь - и вдруг замечаешь, что хочетс тебе проскочить через несколько строф. Верный знак, что в них что-то не так, а может, и вовсе они лишние".

Лучшие стихи из присланного тогда Прасоловым напечатали. Алексей Прасолов, талантливый поэт, рано умер, и эта публикация оказалась у нас единственной.

* * *

Стихи Анны Андреевны Ахматовой, когда она их предлагала "Новому миру" (было пять публикаций, одна из них посмертная), вставлялись иногда в уже сверстанный номер.

Но были и исключения.

Стихотворение "Читатель". В нем строчка: "Лайм-лайта холодное пламя..."

- Вы знаете, что такое "Лайм-лайт"?

- Нет, но мне это не мешает.

- А мне мешает. Да еще в самом начале... Зацепился и думаю... Ахматова не согласится заменить слово? Не сноску же давать...

Не помню, обращалась ли я к А. А. с этой просьбой, скорее всего сказала кому-то, занесшему в "Новый мир" стихотворение. Ахматова слово не заменила. Если бы не забрала стихотворение, А. Т. "Читателя" печатал бы - хоть и со сноской.

Пишу об этом так убежденно хотя бы потому, что Твардовскому самому близки строки ахматовского стихотво рения о взаимоотношении поэта и читателя (начиная уже с первой строфы: "...Чтоб быть современнику ясным // Весь настежь распахнут поэт"...). И вспоминаю другой случай с подборкой А. Ахматовой, предложенной "Новому миру".

Она состояла из отрывков. Отрывок из стихотворения, вариант, отрывок из поэмы...

- Такие публикации - дело потомков. Поэту при жизни предпочтительнее печатать законченные вещи. Передайте это мое мнение Ахматовой поделикатнее и попросите другие стихи. Ну, а если почувствуете, что это ее огорчило или другого нет, - напечатаем.

Идти к Ахматовой с таким поручением было более чем тягостно. Всю дорогу до Ордынки волновалась, и, когда вошла в комнату небольшой квартиры Ардовых, у которых гостила Анна Андреевна, вид у меня, по-видимому, был смущенный.

Едва я успела, запинаясь, произнести первую фразу: "Александр Трифонович просил... нет ли законченных стихов..." - Анна Андреевна, как-то бесшабашно взмахнув рукой, поспешила остановить меня: "Конечно, есть. Выберу. Но только не сегодня. Сегодня обсудим мой гардероб для Италии". (Она собиралась тогда в Таормину.)

Провожа меня, Анна Андреевна, заполнив весь проем низенького входа в квартиру Ардовых, положила руку на притолоку и вне всякой связи со всем предыдущим сказала: "Да благослови Бог вашего главного редактора". (Я рассказала этот эпизод Маргарите Алигер. Она частично и не вполне точно воспроизвела его в своих воспоминаниях.)

Последняя, посмертная публикация стихотворений Анны Ахматовой "Стихи разных лет" была предложена "Новому миру" академиком Жирмунским (1969, No 5). Мы отбирали из присланных им более ста стихотворений, включая варианты и отрывки.

Вот что писал мне по поводу этой предполагаемой публикации Виктор Максимович Жирмунский: "...спешу сообщить, что подборка мне очень по душе. Все получилось очень хорошо <...>

Разговор с Вами дал мне надежду, что мы, может быть, издадим и "Поэму без героя" у Вас полностью (курсив мой.- С. К.). Я могу написать к этой публикации вступительную статью, так как располагаю большими возможностями из архива ААА, касающимис ее толкований (нрзб) своей работы, и цепью последовательных машинописных редакций (нрзб) разного времени - от 1942 до 1962 гг.

Комарово, 8.VII.69 г.".

8 июля 1969 года... В июле выступление "одиннадцати" в "Огоньке" [2]. Через полгода Твардовский вынужден будет оставить пост главного редактора. Нельзя было и мечтать о возможности публикации "Поэмы без героя" в "Новом мире".

А ранее, во времена для журнала едва ли не столь же тревожные, мне позвонил не назвавший себя человек и сказал, что Анна Андреевна просит приехать к ней. Снова я у Ардовых. А. А. протягивает мне рукопись:

- Прочтите здесь, у меня, и скажите свое мнение - может ли "Новый мир" напечатать это?

Это был "Реквием". Не буду даже пытаться рассказать о том впечатлении, какое произвело на меня прочитанное. Сказала Анне Андреевне, что "Новый мир" - самое невероятное место, где "Реквием" может быть опубликован, но все-таки, не показав Твардовскому, я не могу взять на себя смелость дать совет.

- Покажите Твардовскому, обещайте не снимать копии и тут же верните мой экземпляр.

А. Т. читает "Реквием" один. Как и просила А. А., даю только Александру Трифоновичу.

А. Т. долго молчит.

- Мы могли бы попытаться напечатать отдельные части. Но все - не сможем. Вряд ли это устроит Ахматову. Я, как автор, на это бы не согласился.

* * *

Твардовскому, как члену редколлегии Большой серии "Библиотеки поэта", был прислан из Ленинграда толстый машинописный том стихотворений Мандельштама. На выходные дни Александр Трифонович разрешил мне взять его на дом. Я выбрала девять или десять ранее не опубликованных стихотворений, добавила хранившееся у меня переписанное от руки стихотворение "За гремучую доблесть грядущих веков..." (его в присланном томе не было) и предложила их А. Т. для "Нового мира".

- Напечатаем, но спустя несколько номеров после Цветаевой. (Имелась в виду вторая публикаци Цветаевой в журнале.)

Стихотворения Мандельштама нам опубликовать так и не пришлось.

Как-то в разговоре А. Т. обронил фразу:

- Какая же мощная поэзия была в начале века, если Мандельштама можно было отнести к поэтам второго ряда...

Я тогда не поняла его замечания: кто причислил Мандельштама к поэтам второго ряда? И только несколько лет спустя, когда в мои руки попал макет сборника "Поэты XX века", на обложке которого рукой Александра Трифоновича было написано: "Согласен. А. Т.", - во вступительной статье к сборнику (В. Орлова) я наткнулась на это определение. Очевидно, та давняя фраза Твардовского и была вызвана чтением этой статьи.

* * *

Мнение Твардовского о стихах Пастернака я слышала дважды. Мне в руки попали несколько стихотворений Бориса Леонидовича (впоследствии они вошли в роман "Доктор Живаго"). Стихи эти намеревались печатать в "Знамени".

Но время шло, стихи в "Знамени" не появлялись, и я показала стихи А. Т., объяснив, что Пастернак предложил их "Знамени", но так как там с публикацией медлят, я хотела бы попросить Пастернака передать стихотворения нам.

- Стихи хороши, даже очень хороши, но не делайте этого. Т а к - в о о б щ е н и к о г д а н е д е л а й т е. (А. Т. интонацией выделил эту фразу.) Поставите себя и автора в неловкое положение. Отдал стихи "Знамени" - значит, так хотел. Не напечатают - тогда другое дело. (Стихи в "Знамени" были опубликованы.)

"Новый мир" посетила группа индийских поэтов. Один из них спросил Александра Трифоновича, как он относитс к поэзии Пастернака.

А. Т. отвечал медленно, по-видимому, учитыва необходимость перевода на английский:

- Вы рассказали нам о любви народа Индии к поэзии, о том, что и сейчас поэт может ночью остановитьс на одной из улиц Дели и через несколько минут вокруг него соберется толпа, чтобы послушать его стихи. У нас тоже есть такие поэты. Пастернак к ним не относится. Но если у вас есть вкус к тому, чтобы побыть с поэтом один на один, - тогда вы не раз снимете с полки книжечку стихотворений Пастернака...

Это единственна сохранившаяся у меня дословная запись. (Мне пришлось переводить - Оксану Кругерскую вызвали к телефону.)

* * *

Меня часто спрашивали, легко ли было работать с Твардовским отделу поэзии. Трудно. Трудно и хорошо. Хорошо оттого, что у него при приятии или неприятии предлагаемого не было никаких побочных, внелитературных соображений. Он руководствовался только своим пониманием того, что должно печататься в многотиражном журнале, и своим вкусом, а я не всегда могла его вкусы понять.

Как ни странно, но легче было тогда, когда предлага емое в печать отвергалось им, - можно было спорить, обратиться к поддержке членов редколлегии, любивших стихи (А. Дементьев, В. Лакшин, А. Марьямов, позже - М. Хитров), но я совершенно терялась, когда он одобрял стихи, в которых я ничего не видела. Тут - отступала. Он - Твардовский и, может быть, своим глазом разглядел в поэте то, что для меня закрыто.

* * *

Одним из критериев, которым Александр Трифонович руководствовался при отборе стихотворений для журнала (повторяю, многотиражного журнала), была понятность стихов.

Возможно, его собственна счастливая литературная судьба, сделавшая его в сравнительно молодые годы близким и знаменитому профессору, старому русскому интеллигенту (так, профессор Шеришевский с увлечением читал при мне по памяти строфы "Васили Теркина"), и молодому сержанту, возможно, только еще полюбившему чтение и книгу, укрепила его в этом убеждении. Едва ли не самые частые споры о стихах в кабинете Твардовского возникали из-за этого его внутреннего убеждения (или заблуждения?). "Это для книжки малого тиража", - иногда говорил он.

Предлагаю напечатать стихотворение Вознесенского "Роща", А. Т. пишет на рукописи: "Первую половину стихотворения можно понять и принять, но дальше я уже ничего не понимаю. Почему я должен предполагать, что читатель поймет и будет доволен?"

Впервые Андрей Вознесенский принес в отдел стихи, еще будучи студентом 3-го курса Архитектурного института. Стихи по форме - блестящие. Константин Симонов их печатает. Возможно, это первые его стихи, опубликован ные в центральном журнале. Наверно даже первые. У меня книжка Вознесенского с дарственной надписью: "...моей первопечатнице...".

Вознесенский становится все более известным, стихи в "Новый мир" приносит, но все отвергается. "Это - от лукавого", - говорил А. Т.

Защищаю Вознесенского: "Я в него верю". Цитирую, пусть перефразируя, Пастернака: "В конце пути впаду, как в ересь, в неслыханную простоту!" А. Т. засмеялся: "Вот тогда мы его и будем печатать, а пока пусть печатают другие".

Как-то я с огорчением сказала Александру Трифоновичу:

- "Новый мир" напечатал Вознесенского, когда он еще никому не был известен. Он талантлив, сейчас знаменит, а мы его не печатаем.

- Ну, это уж совсем не резон. Сказали бы - талантлив, а его не печатают, тут уж...

И действительно, когда Вознесенского перестали печатать (полтора или два года совсем не печатали: "подписант"), предложенные им журналу стихи были без промедления подписаны в набор Твардовским.

Алексей Кондратович записал в своем дневнике слова Твардовского: "Вы знаете мое отношение к Вознесенскому. И однако, когда Исаковский написал о нем язвительное стихотворение, употребил все свое влияние на него и
долго уговаривал не печатать стихотворение". Так же он заступился за Инну Лиснянскую, тогда совсем еще молодого поэта.

А сама я не знаю ни одного случая, когда бы А. Т. публично - устно или в печати - выступил с критикой поэта, стихи которого он сам не принимал.

Юнна Мориц прислала в "Новый мир" стихотворение, будучи еще ученицей 10-го класса киевской школы. Оно было написано от руки, на вырванных из ученической тетради страницах. (Помнится, называлось оно "Отец".) С ней завязалась переписка. А вот напечатать ее стихотворения в "Новом мире", когда она стала студенткой Литинститута и уже была замечена ценителями поэзии, не удавалось.

Перед Александром Трифоновичем ее стихотворения. Он читает, переворачивает страницу, возвращается. Рядом стоит Александр Григорьевич Дементьев:

- Надо печатать, Саша, надо...

А. Т. берет в руку карандаш, бросает его, обхватывает руками голову и говорит, почти с отчаянием:

- Хоть режьте меня, не могу я предложить читателю то, чего не понимаю сам...

И еще с одной особенностью А. Т. приходилось сталкиваться.

Александр Трифонович не очень жаловал стихи о поэтах.

Д. Самойлов предложил "Новому миру" стихотворение "Пестель, поэт и Анна". Твардовский на рукописи написал: "Очень хорошее стихотворение, но жаль, что о Пушкине,- он все, что нужно было, сам написал. А. Т.".

Со стихотворением Самойлова расставаться очень не хотелось. Рукопись передаю членам редколлегии. На ней появляются резолюции: "Я - за. А. Дементьев", "За -
В. Лакшин", "Непременно надо печатать. А. Марьямов", "Присоединяюсь. А. Кондратович".

И вот рукопись снова у Александра Трифоновича. Он пишет: "Ничего не могу добавить, и это при вторичном внимательнейшем прочтении. А. Т.". Напоминаю, что стихи Цветаевой о Пушкине мы печатали.

- Заметьте себе, что Цветаева з а Пушкина не писала, з а Пушкина не думала.

Когда я с огорчением показала Самойлову рукопись со всеми пометками, он сказал, что предпочитает, чтобы Твардовский написал "очень хорошие стихи" и не напечатал их, чем подписал бы стихи в набор, уступив уговорам.

Подробно Твардовский аргументировал свою позицию в беседе с Кайсыном Кулиевым, написавшим поэму о классике балкарской литературы Кязиме Мечиеве.

Александр Трифонович высказал сомнение в правомерности самого замысла - поэма о поэте, поскольку излагать своими собственными стихами, как бы хороши они ни были, мысли и чувства другого поэта - задача неблагодарная. В таких случаях предпочтительно прибегать к прозе - она дает гораздо больше свободы. В прозаическом эссе о поэте могут соединиться личные воспоминания, личное отношение - с литературным исследованием и изложением биографии, не всегда известной читателю. Даже с точки зрения возможности использования бытовых деталей, примет времени, в котором жил поэт, проза может оказаться более уместной формой.

Кайсын Кулиев понял сказанное так, что Александр Трифонович отказывается от публикации поэмы. Вероятно, для того, чтобы облегчить ему отказ, Кулиев встал, обнял Твардовского, поблагодарил за беседу и пододвинул поэму к себе. Твардовский отнял рукопись, сказал, чтобы я готовила ее к набору. Кулиеву же объяснил, что поделился с ним собственными размышлениями на эту тему, имея в виду будущее и предваряя свою просьбу снабдить поэму предисловием, в котором, конечно же, не было бы надобности, обратись Кулиев к прозе.

Да и то, что поэма написана о балкарском поэте, неизвестном русскому читателю, наверно, меняло дело.

И еще в одном случае Твардовский поступилс своим предубеждением. Вскоре после смерти Анны Андреевны Ахматовой в отдел поэзии стали поступать посвященные ей стихи. Я откладывала их в отдельную папку, потом показала Твардовскому.

- Собирайте. Лучшее напечатаем.

Напечатано было стихотворение Д. Самойлова.

В уже появившихся в печати воспоминаниях, да и прежде не раз, приходилось встречатьс с мнением, будто Твардовский стихи о любви "не привечал". Достаточно обратиться к напечатанной в "Новом мире" статье Твардовского об Анне Ахматовой, чтобы убедиться в ошибочности этого представления. И нам в нашей повседневной журнальной работе не приходилось сталкиватьс с его редакторским пренебрежением к этой теме. Стихи о любви печатал. Но мелкости или литературности в стихах о любви - действи тельно не принимал, ценил ощущение подлинности пережитого.

Читает стихи Маргариты Алигер: "Не похоже, что придумано". И уже совсем с житейским интересом: "Неужели снова полюбила?"

Не любил он и "женские" стихи. В записке по поводу предложенных редакции стихотворений Н. А. Твардовский пишет: "...у автора своя судьба, но средства выражения очень часто не свои, а, например, "цветаевские" <...> Любовная тема слишком традиционно женская (женское "непрощение" измены в любви, даже - что еще хуже - злоба женская, из которой поэзия не растет)".

Да и так ли уж верно суждение, что Твардовский о любви не писал? Сдержанные строфы главы "О любви" в "Теркине" стоят многого, а поэма "Дом у дороги" написана о герое, отделенном от личности автора, но в ней явственны и нравственный идеал поэта, и реальные черты его собственного душевного опыта.

Слово "главный" (вернее было бы называть - ответственный редактор) Твардовский понимал в буквальном смысле. Он был готов взять на себя всю полноту ответственности за публикуемое в журнале, не испрашива совета или разрешения курирующих "Новый мир" организаций.

Сказать автору: "Я бы со всей душой, но мне не дают"- было для него невообразимо тягостно.

В набор сданы стихотворения Евтушенко, одобренные Твардовским. Среди них стихотворение "Граждане, послушайте меня...". Цензор Виктор Голованов сначала возражает против одной строфы, потом вообще отказывается подписывать стихотворение к печати. Редакция сопротив ляется, время идет. Кондратович говорит мне, что больше не может задерживать номер. С исчерканной пометками цензоров версткой иду к А. Т., настаиваю, защищаю стихотворение.

А. Т. багровеет и обрывает меня:

- И это вы объясняете м н е? И вам не стыдно? Объясните это Голованову, а еще лучше Поликарпову [3]...

Мне стыдно, и, чтобы что-то сказать, бормочу: "Поликарпов меня не примет..."

- Примет! Я позвоню - примет!

И вероятно, представив себе меня у Поликарпова, остывает и, уже улыбаясь, кладет руку на рычаг телефона.

- Ну что, позвонить?

Стихотворение в "Новом мире" так и не было напечатано, а в "Знамени" было подписано в набор тем же Головановым без проволочек.

Первое предложенное "Новому миру" стихотворение Евгения Евтушенко было отклонено. А. Т. неохотно взял в руки смятый листок, на котором параллельно стихотвор ному тексту, на полях - обращение, что-то вроде "мне важно Ваше мнение". А. Т. прочел, поморщился: "Никудышный стишок. Спросит - передайте мое мнение".

Евтушенко о стихотворении так и не справился. Очевидно, сам понял, что "стишок никудышный". Позже А. Т. относилс к Евтушенко с интересом: талантлив, - но неряшливости в отношении к слову, к стиху не прощал, судил и отбирал для "Нового мира" строго.

Не запомнила всего, да и невозможно было бы пересказать одну беседу А. Т. с Евтушенко. Он принес тогда пятнадцать стихотворений. А. Т. выбрал одно - "Чулочни цы", а беседа длилась более получаса. "Нельз так небрежно относиться к стиху, - говорил А. Т. - Он вам отомстит. Спохватитесь - будет поздно". А. Т. приводил в пример Евтушенко такие высокие образцы, говорил так дружелюбно, что я, тревожно наблюдавшая за реакцией Е. Е., вдруг заметила, что лицо Евтушенко, напряженное вначале, посветлело, он с интересом, отстраненно, словно не о его стихах речь, вслушиваетс в то, что говорит А. Т.

Когда мы вышли из кабинета, Евтушенко сказал:

- Вернул стихи, взял одно, да еще поправки, а у меня прекрасное настроение.

Но была и другая беседа. Евтушенко предложил "Новому миру" поэму "Статуя свободы". Поэма не понравилась ни мне, ни прочитавшему вслед за мной А. Кондратовичу. В два голоса мы уговаривали Е. Е. не настаивать на том, чтобы поэма в таком виде была показана А. Т. Евтушенко настоял.

Александр Трифонович отреагировал очень жестким письмом. Но, очевидно, перечитав письмо, заколебался и, в нарушение обычного порядка (перепечатано, подписано, копия - для сведения в отдел), занес рукопись неподписан ного письма мне.

- Хотите - посылайте, тогда перепечатайте, я подпишу. А могу и поговорить...

Прочла и попросила:

- Лучше поговорите, Александр Трифонович, помягче, Александр Трифонович.

А. Т. ухмыльнулся:

- Да не съем я вашего Евтушенко. Приглашайте. Но скажу все.

На беседе я не присутствовала. Евтушенко вышел от
А. Т. мрачный. Рукописный текст письма остался у меня.

* * *

Удивительным, редким, как мне кажется, для нашего географического климата было отношение Александра Трифоновича к старикам и вообще людям старшего, чем он, возраста. Уважительным, бережным, деликатно-снисхо дительным - к знаменитым или мало кому известным - все равно. Примеров таких на моей памяти - много. Вспомню несколько.

Александр Трифонович звонит по телефону, из своего кабинета - в мой. Единственный случай. Обычно или заходил сам в наши комнатки - Ирины Павловны Архангельс кой или мою - с рукописью, вопросом, или вызывал к себе. (На втором этаже только два отдела - поэзии и иностранный, другие - на первом, а корректура - и вовсе на четвертом. Скверное, неудобное размещение редакции было в новом помещении в Путинковском.)

Александр Трифонович предупреждает:

- К вам сейчас зайдет старик. Стихи у него дилетант ские. Но, как я понял, он и не надеется на публикацию, ему, наверно, важен сам факт - был в редакции. Приветьте его, пригласите заходить.

Вошел высокий, худощавый, с прямой спиной старик лет восьмидесяти. Запомнила его фамилию - Чельцов. Он потом несколько раз приходил: со стихами, просто так - поговорить.

...В канун своего семидесятилетия принес стихи Степан Петрович Щипачев. Осторожно вынул из папки, разгладил страницы, бережно положил на мой стол.

Ни одного стихотворения не могу выбрать! Малодушно решаю заслониться широкой спиной Александра Трифоновича и ухожу со стихами к А. Т.

- Щипачев принес стихи. Плохо.

- Вы можете ему это сказать?

- Нет.

- И я не смогу. Давайте посмотрим, может, выберем хоть одно.

А. Т. читает.

- Вот это как будто получше. Постарайтесь убедить Щипачева, что нужно напечатать именно одно стихотворе ние.

...Конец рабочего дня в нашем старом любимом здании на улице Чехова. Ко мне в комнату входит А. Т.

- Звонит Маршак, просит послушать переделанные им заметки о Блейке. Он читал мне уже дважды, читал и Владимиру Яковлевичу. Сейчас снова что-то изменил, просит приехать. Я сослался на важное заседание редколлегии, сказал, что приедете вы. Поезжайте, он будет рад. Наверно, прочтет вам еще от "А" до "Я". Не бойтесь перехвалить, это лукавство с вас спишется. Старик очень много сделал для нашей культуры...

Не успела я привести в порядок свой рабочий стол - вернулся Александр Трифонович.

- Поедем вместе. Совестно стало обманывать старика.

По дороге, в машине А. Т. наставлял меня:

- Самуил Яковлевич скуповат. Предложит чай - не отказывайтесь, мы с работы.

С Самуилом Яковлевичем я знакома давно. 14 октября 1941 года я оказалась в одном холодном бесплацкартном вагоне с ним, Кукрыниксами, Натальей Треневой. Чуть ли не всю дорогу до Казани в тускло освещенном вагоне мы поочередно читали по памяти стихи. А в 1944-1945 годах встречалась с С. Я. в ВОКСе, - он был членом бюро литературной секции ВОКСа.

Дома у нас - подаренная им книжка избранных переводов.

У Александра Караганова
Встречал я часто за столом
Гостей из Лондона туманного
С туманным, пасмурным лицом.
Не знаю - кстати ли, не кстати ли -
Я пригласил к себе на пир
Таких приветливых приятелей,
Как Робин Гуд или Шекспир.
        1947 год.

Но в доме у Самуила Яковлевича я впервые и, погрузившись в кресло, с любопытством оглядываю маленький кабинет. Вопрос: "Не хотите ли чайку?" - пропустила. А. Т., посмотрев в мою сторону с веселой укоризной, сказал:

- Непременно хотим, Самуил Яковлевич, и с лимончи ком, и по рюмочке коньяку. Оно и вам перед чтением полезно.

Маршак читает, я слушаю с интересом - в первый раз, Александр Трифонович - в третий.

* * *

К работе профессиональных поэтов Твардовский относился с той же взыскательностью, как и к своей собствен ной, а у него стихи "вылеживались" долго, возможно, годами.

Я обратилась к нему с просьбой - не найдет ли он в своих тетрадях стихи, чтобы усилить слабый на этот раз поэтический раздел журнала.

Он ответил шуткой:

- А вы думаете, что я, в своем немолодом уже возрасте, все еще балуюсь стихами?

Но вскоре он принес стихи, и постепенно в журнале стали появляться целые циклы его стихотворений и читатель узнавал Твардовского - тонкого и глубокого лирического поэта.

У меня на полке книжечка Александра Трифоновича "Последние стихи" с дарственной надписью: "Софье Григорьевне, повинной в напечатании большинства стихотво рений этой книжки, 1953 год".

Симонов писал, с какой силой вторглась в его душу лирика Твардовского последних лет: "...и поразило не то, как она написана, хотя и это поразительно, а то, как в ней п о- д у м а н о о жизни, с какой глубиной, печалью и мужеством, заставляющими тебя заново подумать о самом себе, о том, как живешь и как пишешь. Так ли?"

Когда Твардовский умер, Ярослав Смеляков сказал:

- Планка требовательности к поэзии опустится теперь еще на одно деление.

Нельзя забывать и известное обстоятельство: одна индивидуальность может отторгать другую, не менее яркую.

Не стану приводить хрестоматийные примеры, однако же один, запомнившийся мне, приведу. В воспоминаниях Виктора Шкловского я прочла, что Есенин так не любил Маяковского, что рвал его книги, когда они попадались ему на глаза. А Маяковский отозвался на смерть Есенина горьким стихотворением:

Вы ж
        такое
               загибать умели,
                                          что другой
                                                             на свете
                                                                         не умел.

Два замечательных русских поэта, а такая разность в отношении к поэзии друг друга.

То, что принято называть узостью вкуса Твардовского, было о с о б о с т ь ю вкуса Твардовского-поэта и его понимания места литературы в жизни. И касалось это не только поэзии, но и прозы, публицистики ("Новый мир" упрекали и в групповых пристрастиях, и в недостаточной широте при отборе прозы. Вспоминаю, какой шум в литературных кругах вызвал отказ А. Т. напечатать одну из повестей Константина Паустовского). Но, может быть, это "отсутствие широты" и сделало возможным в те годы создание журнала н а п р а в л е н и я, каким стал "Новый мир" Твардовского?

* * *

1969 год - последний год "Нового мира" Твардовского. Живем трудно, но в запасе в портфеле журнала интерес нейшие рукописи и работа с авторами продолжается.

В июле 1969 года в "Огоньке" No 30 появляется "знаменитое" письмо "одиннадцати".

В защиту "Нового мира" и его позиции сразу решительно выступили несколько писателей. 28 июля Константин Симонов пишет резкое письмо в секретариат СП СССР. Его подписывают еще и Михаил Исаковский, Алексей Сурков, Сергей Сергеевич Смирнов. Секретариат не реагирует. 4 августа - открытое письмо в "Литературную газету" Сергея Антонова, Симонова, С. С. Смирнова, Алексея Суркова, Владимира Тендрякова. Письмо не печатают.

Тогда Симонов пишет личное письмо Александру Чаковскому, как своему товарищу по Литературному институту, но очень решительное. Одновременно Симонов и Сурков обращаются в секретариат Союза с требованием поставить вопрос о выступлении "Огонька" на обсуждение секретариата СП.

Сам Твардовский в отпоре статье "Огонька" был активно деятелен, порою даже весело деятелен. Ежедневно из больницы звонил в редакцию, члены редколлегии ездили к нему советоваться.

* * *

Февраль 1970 года - последние недели старого "Нового мира". Но пока еще точка не поставлена. Александр Трифонович ежедневно с 11 до 6-7 часов в своем кабинете: что-то обсуждает с членами редколлегии, пишет письма. (На присланные на его домашний адрес рукописи и письма, как правило, отвечает сам.)

Недавно, перебирая свои папки, наткнулась на неровный клочок бумаги: "С. Г., автор понимает, что стихи, написанные более четверти века назад, не могли не потерять в своем звучании. Но к ним можно подойти с точки зрения не собственно поэтической, а "памяти сердца", как он пишет в своем письме. Я должен ему ответить. Может быть, что-то можно отобрать, но мне сейчас трудно решить вопрос о границах такой допустимости. Прочитайте, пожалуйста, все подряд, м. б., что-нибудь отберем, при всем том, что стихи слабые, неумелые. Но что-то в них есть, кроме инвалидности автора. А. Т.".

Смотрю на дату, и у меня сжимается сердце: "6 февраля 1970 года". Через две недели мы простимся с нашим главным редактором, а он все еще "должен", все еще живет в журнале.

Снятые члены редколлегии появляются в редакции все реже, но в один из дней собрались почти все.

Я вошла в кабинет А. Т. с рукописью - "Сотников" Василя Быкова. Быков прислал ее на мой домашний адрес. Видимо, опасался, что из Гродно в адрес "Нового мира" рукопись не дойдет.

А. Т. сидел не на своем обычном месте, за письменным столом, а сбоку, на стуле ближе к двери. Протянув - как мне показалось, беспомощно - руку, чтобы взять рукопись, невесело сказал:

- Ну, вот еще и Быков...

И жест его, и интонацию, с какой он это сказал, можно было понять только так: "Вот мы уходим, а Быков где печататьс будет?.."

В эти последние недели и дни мне случилось быть свидетелем нескольких его телефонных разговоров.

Звонил Михаил Васильевич Исаковский. Александр Трифонович отвечает устало:

- Миша, пойми, я сделал все, чтобы сохранить журнал. Через самолюбие свое переступил...

Мне А. Т. объясняет:

- Уговаривает, чтобы не уходил. А вчера Аркадий (Кулешов. - С. К.) звонил - с тем же.

Я неуверенно пытаюсь их поддержать - что, если попробовать? Ведь остаются Хитров, Марьямов, Дорош... Да и ушедшие нас не бросят. Александр Григорьевич по сей день всегда с нами.

Александр Трифонович - горячо:

- А честь? А совесть? Как я посмотрю в лицо своим товарищам?!

Еще один разговор. А. Т. уже не редактор. Звонит Баруздин, секретарь Союза, просит принять новых членов редколлегии.

- Никого не приму. Только Косолапова, главного редактора. Я дважды принимал журнал, второй раз - сдаю.

У меня вырывается:

- А что, если в третий раз приведется?

- Не исключаю, не исключаю. Но такого счастья борьбы и побед мы уже не испытаем...

22 февраля 1970 года Александр Трифонович обошел все кабинеты редакции, со всеми попрощался. А 28-го, в день пятидесятилетия Алексея Ивановича Кондратовича, на его квартире вся редакция собирается в последний раз.

А. Т. стоя поздравляет Алексея Ивановича, благодарит его и всех нас за совместную дружную работу, вспоминает, как А. С. Берзер, волнуясь, положила на его стол рукопись "Ивана Денисовича", а сев за стол, пишет что-то на бумажной салфетке, протягивает мне:

- Прочтите и передайте товарищам.

Читаю: "Время, потраченное на ожидание благоприятных перемен, не есть зр потраченное время" (А. Т. сказал, чьи слова цитирует, но я тут же забыла). Салфетка пошла по кругу.

"Благоприятных перемен" А. Т. не дождался...

* * *

21 июня этого же года на даче Твардовских в Пахре старая редакция "Нового мира" поздравляла Александра Трифоновича с его 60-летием.

На память придумали подарить самовар, не электриче ский - настоящий, под уголь. Удача - нам сразу в руки: в первом же магазине, с которого мы начали поиски, в антикварном на Арбате, увидели сверкающий медью самовар на таком же сверкающем медном подносе.

Утром 21-го на рынке купили цветы и решето клубники. К десяти часам на двух такси приехали на дачу.

Мария Илларионовна, встретив нас, позвала:

- Саша, спускайся, к нам гости...

Непреднамеренно мы в ожидании юбиляра растянулись в один ряд, почти по росту: Инна Петровна Борисова с самоваром, Калерия Николаевна Озерова, Анна Самойловна Берзер, Юрий Григорьевич Буртин с решетом клубники в руках, я, Галина Павловна Койранская, а за нашими спинами - Александр Моисеевич Марьямов.

Тяжелые шаги на лестнице - и в дверях появился Алек сандр Трифонович, на ходу натягивающий вязаную куртку. Смущенно сказал:

- Не успел еще принарядиться...

И мы стояли в смущении: не в слишком ли ранний час, без предупреждения, нагрянули?

Александр Трифонович выслушал поздравительные слова и, обняв Марию Илларионовну за плечи, улыбаясь, сказал:

- Вот и жену себе по росту подобрал - опора. (Мария Илларионовна ему, могучему, - до подмышек.)

- Ничего, Саша. И за Красноярским кругом люди живут, - невесело пошутила Мария Илларионовна и захлопотала, уставл закусками стол. (В июне - уже малосольные огурцы в цветного стекла кувшине, жареные грибы и разное другое - домашнего приготовления.)

Почувствовав, что наш приезд хозяевам не в тягость, мы разговорились, развеселились.

Ближе к полудню в дверях столовой появились Георгий Мокеевич Марков и Константин Васильевич Воронков. Без цветов и принятого в таких случаях поздравительного адреса в папке.

И тут "немая сцена": во главе стола Александр Трифонович, а за столом - редакция "Нового мира". Воронков и Марков растерялись, замялись на пороге. А. Т. поднялся им навстречу, подтолкнул к столу...

* * *

21 июня - день рождения Твардовского - неизменно отмечается и после его смерти. При жизни Марии Илларионовны - на даче, в Пахре, а теперь в городе, в доме на Котельнической набережной.

Вот и 21 июня 1995 года в день 85-летия Александра Трифоновича мы - в квартире, где он жил, в гостях у его детей. С годами нас становится меньше, но с нами память.



Версия для печати