Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2018, 7-8

В ритме вальса

Роман Михеенков. Упражнения на развитие беглости

 

Роман Михеенков. Упражнения на развитие беглости. – М.: Издательство «Э», 1918. – 256 с. – (Живая проза. Произведения современных российских писателей).

 

Перед нами сборник рассказов, каждый из которых одновременно маркирован названием какого-либо музыкального жанра. Если доверять мнению критиков – то это очень удачный авторский ход. Я совершенно не разбираюсь в музыке, но, кажется, смогу отличить частушку от регтайма. Так вот, с прозой Романа Михеенкова это не вполне происходит. По-существу, если читать внимательно и от корки до корки, то можно почувствовать, что игра в жанры не удалась. Вопрос в том, а была ли она нужна? Необходимо ли было отдавать текст всецело под власть музыкального ритма? На мой взгляд – нет. Если автор умеет писать, то постмодернистская стилистическая полифония ему ни к чему. А Михеенков писать умеет. Кажется, он даже сознательно избегнул радикальной игры ради сохранения собственной стилистики, стилистического единства книги.

Тут следует упомянуть о густо разбросанных по текстам своеобразных перлах, заметных даже неискушенному ныряльщику. Возможно, точность формулировок производна от журналистского ремесла, с коим автор не понаслышке знаком. Но какая разница, если перед нами возникают, например, такие замечательные фрагменты: «В отделе кадров с подозрением повертели в руках диплом консерватории и взяли на испытательный срок. Я даже не смог обидеться. Когда вся страна продает и покупает дипломы, проверить их подлинность можно только в бою. Да и что такое диплом в 1992 году? Он годился только для почесывания в труднодоступных местах» (с. 13). Думаю, все, кто получил диплом в этом году (плюс-минус два года), захотел бы суметь так написать.

Любопытен также баланс между фантазией и реальностью, бережно сохраняемый автором. Тексты о консерваторско-дворовом детстве (что в реальности вполне соединимо) и перестроечного пошива братках органично соединяются с фантазиями о Прометее или возвращении эмигранта в послевоенную (надо полагать, постсовременную) Россию. Страшное перемежается смешным, а на выходе получается трогательное, нежное, ностальгическое. А это как раз то, что подкупает и принципиально не может оставить равнодушным.

В немалой степени этому способствует один вопрос, традиционный для русской классики и отчетливо звучащий в книге. Вопрос о том, что есть российская интеллигенция, какова ее историческая миссия и, следовательно, судьба. Здесь Михеенков также колеблется, отчего и занимает выжидательную позицию, оставаясь вне «классовой борьбы» персонажей и по мере возможности помогая… всем: «Клара и Роза – соседки по коммуналке со второго этажа – последние сорок лет, что я их наблюдал, жили классовой борьбой. Клара – внучка одного из Трубецких и Роза – внучка дворника. Помогая то одной, то другой вбить гвоздь, ввернуть лампочку или принести пакет молока из магазина, я периодически оказывался в их квартире» (с. 144-145). Попутно отметив авторский стеб над именами коммунальных оппозиционерок, отметим также, что сам он (точнее, его герой), вероятно, вполне согласился бы носить фамилию Каратаев. В целом, авторская социально-политическая позиция могла бы звучать следующим образом: «Подавитесь. Только оставьте меня в покое. Не трогайте меня» (с. 149).

Второй значимой фобией «Михеенкова» (помимо боязни открытого вмешательства во что бы то ни было) является отчетливо выраженный страх перед государством и/или теми, кто его представляет. При этом страх, помноженный на презрение: «В нашей семье никогда не было и не могло быть государственных чиновников. Кроме того, родители передали мне по наследству страх перед государством и ненависть ко всему, что с ним связано» (с. 151). Ну, это тоже классика – попытаться спрятаться от царских пашей, от их всевидящего глаза и соответственных ушей или, написав «Философические письма», стать первым официальным сумасшедшим всея Руси.

Наконец, в текстах присутствует и моральная авторская самооценка. С одной стороны, налицо мальчик «из приличной семьи», выросший в образованного, культурного и алкоголезависимого (что предполагается предыдущими пунктами) мужчину но, с другой, мягкотелый интеллигент, продающий свои литературные, музыкальные тексты и даже «корпоративные» фантазии власть и/или деньги предержащим. И когда интеллигент в упор встречается с человеческим счастьем, в качестве итога возникает: «В какой-то момент я побоялся захлебнуться их нежностью и переключился на мэра, что незамедлительно позволило вернуться в привычное состояние – ощутить себя полным говном» (с. 194). Без комментариев.

Если резюмировать сказанное, то проза Романа Михеенкова легко и непринужденно кружится вокруг вечных вопросов русской литературы, увлекая читающего единым ритмом – ритмом вальса. И можно было бы маркировать всю книгу жанром «вальса на прощанье», если бы она не была столь хороша и приятна, и если бы это название уже не было запатентовано одним известным прозаиком. Надеюсь, мы не прощаемся.

Версия для печати