Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2018, 7-8

Про о. Филофила

 

Сергей Круглов – поэт, публицист, православный священник. Родился в 1966 году в Красноярске, живет в г. Минусинске Красноярского края, служит в местном Спасском соборе. Стихи и проза издавались в антологиях и периодике в России и за рубежом в переводах. Автор нескольких книг стихов и церковной публицистики, колумнист интернет-издания «Православие и мир». Лауреат литературных премий Андрея Белого (2008), «Московский счет» (2008), ANTOLOGIA (за книгу стихов «Царица Суббота», 2016).

 

 

Однажды к о. Филофилу пришел совопросник века сего. И стал спрашивать: «А как вы, батюшка, относитесь вот к этим персонажам – священник украл у прихожан миллиард и благоденствует? архиерей растлил епархию и получил повышение? священник стал педофил и срок получил?..»

На это о. Филофил сказал, подумав: «Ну... есть заповедь: люби их как душу, тряси как грушу. А вы – как бы посоветовали поступить?»

Тут совопросник вдохновился и произнес речь на столько часов, что о. Филофил махнул рукой, взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал «ВЖЖЖУХ!» и стал жить по-старому, как мать поставила.

 

___________________

 

– Что за имя у тебя такое – Филофил? – раздраженно сказал епархиальный секретарь, заполняя анкету. – И в святцах не встречал... Кто у тебя ангел-то хранитель?

– Дед Мороз, – ответил о. Филофил, взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: «ВЖЖЖУХ!» и, оседлав ёлку, как ракету, по-старому, как мать поставила, взмыл и помчался – к новому.

 

___________________

 

О. Филофил пощелкал в микрофон ногтем, откашлялся и сказал:

 

«Дорогие друзья!

Фейсбук работает на алгоритмах.

Мой медвежонок Паддингтон – на батарейках.

В Церкви всё работает Духом Святым.

В нашем с вами отечестве всё вековечно работает, увы, через... эээ... удаленнаго помощника.

А наш церковный сторож работает за спасибо.

Широк спектр сей зело!

О чем это говорит?

О том, что главное – работайте!

Потому что движение – это жизнь!

Каковая есть сущая награда сама по себе в самой себе!»

 

В полном молчании (только микрофон еще с полминуты фонил) и под дикими взорами недоумеющаго президиума, о. Филофил покинул градообразующее собрание, взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: «ВЖЖЖУХ!» и стал спать по-старому, как мать поставила.

 

___________________

 

Памяти И.В.

 

О. Филофилу приснилось, будто усы и борода у него совсем выпали, а вместо этого выросли чорные длинные курчавые бакенбарды.

И будто имеется у него в руке, придерживаемое ногтями, старинное гусиное перо, и оным пером пишет он какой-то даме в альбом:

 

«Мне сухарь

Не лезет в харь,

Винегрет

На ум нейдет,

Редькой постною дыша

На тебя, моя душа!»

 

И будто подымает он глаза на даму – а то не дама, а сам г-н голландский дипломат барон Луи-Якоб-Теодор ван Геккерн де Беверваард, и лицо у него воблое, и еще блесое и мелкопористое, как бескислотная бумага, а глаза светятся как два фонаря крови...

Тут о. Филофил проснулся с колотящимся сердцем и весь в поту.

«Господи... помилуй мя... говорили же мне старцы: негоже Великим постом на ночь Пушкина читать...»

О. Филофил окинул взором клеть сердца своего, удостоверился, что засов на двери задвинут, перекрестился, повернулся на другой бок, взбил подушку, сказал: «ВЖЖЖУХ!» и стал подвизаться по-старому, как мать поставила.

 

___________________

 

Однажды о. Филофила послали в космос – освятить орбитальную станцию.

 

Готовя батюшку к полету, старый космонавт говорил ему, что наш ангел-хранитель Гагарин в космос летал и хотя Бога и не видал, потому в СССР и жили без Бога, но зато он, глядя оттуда на Землю, не видал также коррупции, инфляции, СПИДа, гей-парадов, биткойнов, синих китов и ЕГЭ, потому в СССР всего этого тоже не было, а видал родину-мать, дружбу народов, мороженое за семь копеек, стакан газировки за три, мирный атом, Деда Мороза, крепкие ячейки общества, билеты на самолет в профилакторий за бесплатно и колбасу из натурального мяса, потому все это в СССР, напротив, было и являло собой приметы золотого века.

Прихлебывая крепкий и душистый космонавтский чай из тюбика, о. Филофил слушал всё это вполуха, а сам думал о своей тайной мечте, ради которой, собственно, и согласился на совершение космической требы: увидеть так и оставшуюся, по преданию, летать на орбите знаменитую ясную улыбку Гагарина.

 Взойдя в клеть сердца своего и затворив дверь, о. Филофил, применяя к себе космонавтское правило: «Давайте-ка, ребята, вздремнемте перед стартом, у нас еще осталось четырнадцать минут», сказал: «ВЖЖЖУХ!» и уснул по-старому, как мать поставила.

 

___________________

 

О. Филофил, помимо прочих дат, всегда отмечал двадцатое апреля. В этот день он всходил в клеть сердца своего, затворял дверь, наливал себе коньяку, садился у окна, раскрывал, как монах волосатыми пальцами – сентябрь, книгу стихов и читал в ней: «Париж-кораблик в рюмке стал на якорь...»

По апрельским ночам с двадцатого на двадцать первое ему неизменно снилось всякое; на сей раз ему приснилось, что он приехал в Питер, пришел на митьковскую выставку и увидел там на стене картину: «Митьки ловят Пауля Целана, падающего в Сену с моста Мирабо».

«Дык, ёлы-палы! Спаси их Господи!» – с теплом подумал, проснувшись, о. Филофил. Однако, вспомнив, что в апреле есть и еще одно двадцатое число, а еще есть и двадцать второе число, и так далее, он долго ворочался, кряхтел, скорбел, по-всякому поминал тех и других, и лишь под утро, решительно сказав: «ВЖЖЖУХ!», заставил себя уснуть по-старому, как мать поставила.

 

 ___________________

 

О. Филофил сидел в церковном дворе на лавочке и читал книжку, когда в соцсетях разгорелись срачи, из самого пекла коих выскочила воспаленная прихожанка и, кинувшись о. Филофилу в ноги, возопила:

– Батюшка, вот вы объясните!

– Что объяснить?

– Одни говорят, что нельзя ребенка грудью кормить в общественных местах прилюдно, а другие – что можно! Так как же правильно, если по канонам?

О. Филофил осторожно заложил книжку пальцем – книжка была старая, зачитанная, изданная каким-то левым издательством в девяносто каком-то году, плохо проклеенный блок ея распадался на листочки – и ответил:

– Можно, можно. Ибо вот тут (он поднял книжку повыше) сказано: вымя есть, а хересу нет.

Прихожанка раскрыла рот, чтоб возоплять и далее, но о. Филофил, поняв, что почитать уже не удастся, аккуратно стасовал книжечку, как колоду карт, сунул ее в карман подрясника, быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: «ВЖЖЖУХ!» и пораньше улегся спать по-старому, как мать поставила.

 

___________________

 

К о. Филофилу часто приходили прихожане, но не реже заходили и захожане.

Однажды в храм зашел один подающий надежды заслуженный писатель и сказал:

– Мне посоветовали обратиться к вам за советом.

– А почему ко мне?

– Ну как же. Это же ваша обязанность, по удовлетворению нужд. Вы же... ээ... божественный.

– А, ну если в этом контексте... – пробормотал о. Филофил. – И что вас интересует?

– Я заслуженный писатель, подал немало ценных надежд. И мне предложили вступить в Союз писателей. И вот прямо не знаю – как оно, если по-божественному? Что в Библии говорится?

– Сейчас... – О. Филофил раскрыл Библию и сделал вид, что читает. – Тут сказано: «Если кто позвал тебя вступить в Союз писателей, вступи с ним в два».

Затем, воспользовавшись паузой, быстро взошел в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: «ВЖЖЖУХ!» и по-старому, как мать поставила, оплакал тот день, когда научился читать и узнал, что на свете бывают писатели.

 

___________________

 

Путешествуя в летнюю жару, один из привалов о. Филофил обыкновенно делал у ограды Царства Небесного – было там одно уютное местечко: буйные лопухи в человеческий рост и тень от этих лопухов.

Лежал на спине, дремотно плыл глазами в горней сини... Вдруг – захрустел кто-то лопухами: апостол Петр запер КПП, зашел тоже в тени посидеть.

О. Филофил поднялся, испросил благословения.

– Да лежи-лежи, Филофиле... Филофиле-простофиле.

Шутка у старенького апостола всегда была одна и та же; посмеялись.

Петр утерся рукавом ризы:

– Ну и пекло сегодня... Хорошо хоть, посетителей нет пока... А то и не отойдешь. У нас тут сиестов нету... не Бразилия чай какая. Где в лесах много диких обезьян.

Это была еще одна и та же апостолова шутка; опять посмеялись.

– А ты чего? Всё путешествуешь?

– Ага.

– А у вас там как?

– Ну как... Пост.

– И как там они, постом-то?

– Да как... Всё так же.

– Бьются?!

– Бьются...

– И опять про пост?!

– Про что им еще... про пост. Каждый раз одно и то же... На этот раз война прямо какая-то. Инфоповодов других нету, лето ведь, мертвый сезон, вот и ярятся... Одни, как всегда, кричат, что искажение, изуверство и устарело, другие – что апостольский, и кто не постится – апостасия и кощунство...

– И мною, грешником, бьются?!

– И тобою, пост-то Петров...

– Господи... ахти мне, грешному!.. – Петр вскочил, всплеснул руками, заморгал, как ни за что ни про что обиженное дитя, закапали с воспаленных век частые ясные слезы. Отвел лицо, стал рыться в ризе, искать якобы платок, прокашливаться, не подавать вида:

– Да где ж оно... Вечно в этих карманах...

Вытащил платок, какой-то большой, как бы большое полотно, развернул, держа за четыре угла, посмотрел внутрь: увидел четвероногих земных, зверей, пресмыкающихся и птиц небесных. Свернул, сунул обратно, вынул снова – на этот раз платок был обыкновенный, носовой; сморкался нарочито долго, трубно, на о. Филофила не смотрел, хмуро, тщательно складывал платок в осмь раз. О. Филофилу стало жалко старика:

– Да ну, ничего... пусть их. Ну, бьются... до смерти не убьются. Наши, они такие, их об асфальт не расшибешь... Покалеченных, конечно, много будет, а так...

Петр только махнул рукой, ничего не ответил, полез через лопухи обратно.

О. Филофил шел по жаре, ярой, но все же доброй, какой-то галилейской, шел – улыбался.

Предвкушал, как вернется к себе в клеть, затворит дверь, скажет: «ВЖЖЖУХ!» и поставит токающие усталые ноги в тазик с холодной водой, по-старому, как мать поставила.

 

___________________

 

Рабочий день давно закончился, когда в запертые ворота храма требовательно постучали.

Старик сторож пошел отворять.

За воротами стоял средних лет лысоватый человечек с худым решительным лицом изжелта, в перемотанных изолентой роговых очках, в футболке с полинялой надписью «GLASNOST» и сандалиях «Скороход». На шее человечка имелся милицейский мегафон, а в руках он сжимал древко с приделанным к нему рукописным плакатом: «Позор кагэбэшникам в рясах!».

Сторож с минуту оценивал человечка особым взглядом, отчего тот стал часто сглатывать слюну и перехватывать пальцами древко то вверх, то вниз, словно мартышка – ствол пальмы, по коему вверх и вниз носит она на себе драгих своих блохастых мартышат. Наконец сторож перекрестился, цыкнул через фиксу слюной человечку под ноги и иронично просипел:

– Ты че, раб Божий? Рамсы, что ли, попутал? Тебе случаем не в лихие девяностые, не?

Человечек пару раз моргнул мультяшными огромными глазками сквозь мощные диоптрии очков, на всякий случай отступил сандалиями на шаг, лицо его стало трибунного окраса, и открыл он было рот возгласить, но тут в калитке показался отодвинувший сторожа в сторонку о. Филофил:

– В чём дело?

Увидев о. Филофила, человечек ободрился, приступил назад отступленный шаг и возгласил-таки:

– У попов под рясами погоны!!

О. Филофил непонимающе поглядел перед собой, потом, вдруг вспомнив что-то, просиял, заохал:

– Ох!.. Спасибо вам!.. Извините!.. Я и впрямь!.. Ох, голова садовая!..

Лихорадочно расцепив крючочки и пуговки, о. Филофил стащил с себя рясу. Под рясой у него и в самом деле были погоны. Погоны цвета были нежнолазоревого, маховые же перья первого-третьего порядков на них были жемчужные и как бы ровненько мерцали изнутри, а плечевые были кремовые с отливом в мягкое злато подпуши. О. Филофил поцокал языком, расправляя замятости: «Слежались за день… Всё беготня да суета, совсем забыл, а надо же следить…», подвигал плечами, потом осторожно подвигал погонами – погоны выросли и расправились. Блаженно улыбаясь, о. Филофил – ВЖЖЖУХ! – взмахнул погонами уже смелее, поднялся в воздух сантиметров на сорок, потом повыше, сделал осторожный круг по церковной ограде и, совсем освоившись, уверенно ушел ввысь, скрылся за колокольней.

– Ку… куда это он? – растерянно спросил человечек.

– Куда. На кудыкину гору, воровать помидору. Не дадите отдохнуть батюшке… Иди уже отсюда, раб Божий, да ложись спать по-старому, как тебя, сявку, мать поставила.

Сторож заложил ворота на засов. Подумал, снова вытащил засов, раскрыл ворота и хотел уже торжествующе выдать напоследок: «А вы на земле проживете, как черви слепые живут, ни сказок про вас не расскажут, ни песен про вас не споют!», но не выдал – некому было.

Пусто уже было за воротами.

Только ласковый вечер поднялся, всколыхнулся всем собою во всю свою ширь и медленно опустился на мир, словно укрыл умотавшегося за длинный летний день, срубившегося не помывши избеганных ног мальчишку теплой и прохладной простыней: доброй тебе ночи, сыночка, спи посыпай да добра насыпай.

 

___________________

 

Кроша капусту на постныя щи, жена о. Филофила напевала: «Гляжу в озера синие...»

– А я так, матушка, в озера синие давно не гляжу... – сказал о. Филофил.

– Чего так?

– Там окна постоянно всплывают.

– И чего рекламируют?

– Да фигню всякую, прости, Господи... «Увеличим вашу джигурду на 15 см»...

Жена на секунду задумалась; нож завис в воздухе, потом опять бодро застучал по разделочной доске.

– Угу... Ну, идите уже с кухни с Богом, нечего тут...

О. Филофил вздохнул, быстро взошел в клеть сердца своего, сказал: «ВЖЖЖУХ!» и запустил в клеть осьмнадцать своих детей, чтоб в ожидании обеда поиграли по-старому, как мать поставила.

 

___________________

 

О. Филофилу приснилось, что идет он, а навстречу ему – Пригов.

– Здравствуйте, Дмитрий Александрович! – воскликнул о. Филофил.

– Еще как здравствую! – радостно отвечает тот.

– Ну как? Возлег Рейган с Милицанером?

– А то! Еще как возлег!

– Значит, удалось вам?

– Эх, батюшка, – смеется Пригов, – так мне ведь еще ТОГДА удалось!..

– А, ну да, ну да!.. А живете-то где? В Беляево?

– Так точно! Нет краше моего Беляева! Вон оно, внимательно только смотри! – и пальцем показывает ввысь, в самую синеву…

Проснулся тут о. Филофил – хороший сон, ясный! – вскочил с постели бодро, словно мать поставила, смотал ВЖЖЖУХ обратно в тугую спираль, растворил дверь, вышел из клети сердца своего, и всё улыбался, и смотрел, смотрел.

 

___________________

 

Очередная прихожанка завзыскивала духовного и пришла к о. Филофилу за наставлением, а там, глядишь, и в надежде выцыганить окормление – как беседа пойдет.

В том, что беседа таки пойдет, она не сомневалась: о. Филофил последние пару дней пребывал в благодушном настроении.

– Скажите, авва, а вот хульные помыслы – откуда берутся?

Напившийся только что холодного бодрящего настоя каркаде, сиречь суданской розы, она же в крещении гибискус, о. Филофил сидел в тени под яблоней, поглядывал в кучевое летнее небо, чая дождика, дождик вовсю обещал быть, а о. Филофил отвечал ему сердечной взаимностью, и по такому случаю проглотил «авву» не поморщившись.

– Ну, это просто. Это единственно от глупости сатаны.

Неужто?!

– Конечно. Это когда он пытается нас совратить на грех, чтоб похулили мы самую дорогую для нас святыню в самую для нас святую минуту – а добивается только того, что возблистывает у нас внутри молния когнитивного диссонанса, а в этом возблистании его, идиота, моментально становится видно.

Страсть какая!..

– Да какая там страсть. Неразличимость и маскировка – его главное оружие, а тут-то он сего и лишается. А нам нечего в данной ситуации особо переживать: чего нам из-за него, собаки, переживать, это его грех, а у нас своих полно…

– Спаси ж вас Господи, авва!

– Да не за что! – благосклонно отвечал о. Филофил, в голове которого эхо подхватило: «…есть за что!.. есть за что!..»

Беседа у них потекла своим святоотеческим чередом, а потному размаянному сатане, притутулившемуся с той стороны яблони передохнуть в ожидании того же дождика, стало чрезвычайно обидно.

«По глупости, значит?! Вот сволочь! Ладно!.. Перевернется, якоже рече народ, и на нашей улице телега с пряниками!.. Я тебе, засранцу, не поленюсь, устрою когнитивный диссонанс…Ты у меня хлебнешь каркаде…» – нехорошо усмехнулся печальный до того момента дух изгнанья, отряхнул кожистые крылья от травинок и муравьиного сору, покинул яблоню и пошел к Богу.

– Господи, ты слышал?

– Ну, слышал…

– Признаешь, что он сам напросился?

– Ну, признаю…

– Бинго! Ну, так я пошел?

– Ну, иди…

– Только, чур, не вмешиваться! – уставил сатана в Бога длинный, нахальный, с нестриженым ломким когтем, в заусенцах и в ободке расплывшейся наколки-перстня палец, которым, бывало, столько раз заключал он разнообразные пари.

Бог сдвинул брови:

– Но-но! Ты, однако, не забывайся! Чуркает он!.. Иди уже!

Сатана принял демонстративно смиренный, но понтовый вид – такой вид имеют перед вошедшим в камеру начальством сидящие на кортах, хотел было, зажав ноздрю, высморкаться себе под ноги, но все ж таки побоялся, прощаться не стал, засвистел «Мурку» и моментально выскользнул за дверь.

О. же Филофил тем временем, закончив душеспасительную беседу и благословив прихожанку именословным перстосложением, так и не дождался дождика. Заметив, что день уж вечереет, он отправился в клеть сердца своего, затворил дверь, сказал: «ВЖЖЖУХ!» и стал укладываться спать по-старому, как мать поставила. О. Филофил и представить себе не мог, какой длинной, длинной окажется для него эта ночь.

 

___________________

 

О. Филофил любил и почитал святителя Николая Чудотворца.

Все его праздники.

Особенно – Николу Осеннего.

Взойдя в клеть сердца своего и затворив дверь, о. Филофил топил маленькую кособокую печку, смотрел в огонь, слушал, как осенний ветер по-бабьи хлопает снаружи сырым бельем, как шумят, облетая, дерева, тихонько пел тропарь Николе Осеннему:

 

– Сквозь рощу рвется непогода,

Сквозь изгороди и дома,

И вновь без возраста природа,

И дни, и вещи обихода,

И даль пространств – как стих псалма

 

– и всё не говорил: «ВЖЖЖУХ!», всё ждал, что заглянет к нему кто-нибудь; но никто не заглядывал, и он всё ждал и ждал по-старому, как мать поставила.

 

Версия для печати