Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2017, 3-4

Мое частное бессмертие

Роман. Окончание

 

 (Окончание. Начало см.: Волга. 2017. № 1-2)

 

 

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

 

 

Часть I

 

1.

Витя Пешков.

На перемене я выбросил портфель в окно туалета.

Вернулся в коридор, спустился c 3-го этажа на 1-й.

 

Во дворе я подобрал портфель.

 

Тронин ждал у ворот.

Он курил «Родопи» и протянул мне пачку. Я отказался.

Мы понеслись в Дом печати.

 

- - -

 

Дом печати был дымчатый, большеглазый.

Лифт повалил как снег, но в обратном направленьи.

Вышли в холле на 5-м этаже.

Костя ввёл меня в тёплую комнатку, утопленную в бумагах.

Я выложил стихи из портфеля.

 

Кудлатый человек слабого телосложения поводил носом над моими листками и, посмотрев куда-то поверх моей головы, сказал: «Сойдет за 3-й сорт!»

И сошло.

 

Пятница, 2 марта, 1977-го, Кишинев.

 

«Молодежь Молдавии» с моим стихотворением вышла в тот самый день, когда баба Соня вернулась из Ессентуков с больным коленом (артрит), а мама – из Москвы в плохом настроении.

Но «Молодёжь Молдавии» читали по всей республике.

Телефон в доме раскалился.

Звонили все бабы Сонины приятельницы и все мамины друзья.

 

Мама дала мне денег. За неполный час я оббегал все киоски от Гоголя до Бендерской и скупил полтиража.

 

Вот оно: «Виктор Пешков, девятиклассник» – на 3-й полосе!

 

Это победа!

Это 1:0!!!

1:0!!!!!!

Я победил физкабинет, победил перфокарты.

Я победил идентификатор-букву и идентификатор-цифру.

Я победил электромагнетизм.

Я победил Фарадея.

Всех я победил.

И высоченного Марка Варшавского в затемненных очках и на платформах с тупыми носками – я тоже победил.

= = =

 

Но не тут-то было.

 

В тот же день Костя Тронин заявил мне:

«Я не буду поэтом, не буду счастлив и совершенен, пока не научусь драться и не пересплю с женщиной!..»

Выходит, я рано радуюсь.

 

Тронин говорил (врал, наверное!), что дерётся каждый день. А я никогда не дрался, увы. Я сообразительно боролся в детстве: ключи там, подсечки всякие. Но я упустил момент, когда пацаны стали бить в лицо… В лицо я не могу.

 

Потом Тронин позвонил и похвастал, что…– переспал.

 

?%^:&*!(+@’#? (так выглядит мое смятение от этой вести).

Неужели я не стану поэтом?

= = =

 

Но в «Молодежке» напечатали и 2-е мое стихотворение.

А за ним 3-е и 4-е...

 

Тогда мама сказала: «Эх, не быть тебе химиком!.. Дедушкины гены!»

А баба Соня всё вертела «Молодежку» в руках, перечитывала мои стихи снова и снова.

Раз 10 перечитала.

А потом говорит: «Не зря хоть усатый бандит... лапу наложил!.. – и кивнула в мою сторону. – Хоть что-то хорошее получилось!»

«Усатый бандит? – не поняла мама. – Какой еще усатый бандит?..»

И посмотрела на меня с удивлением.

– Йоська усатый! – подсказала баба Соня. – На Бессарабию!.. лапу в 40-м году… не зря!.

– А-а-а! – догадалась мама.

И расхохоталась в голос.

 

– Нет, ну прямо! – засмущалась она скозь смех. – Я бы могла в турпоездке там побывать, в этой Лиепае… или где там Лёва в 58-м году плавал… нет, в 59-м! – поправилась она, произведя какие-то подсчеты в голове. – А что?.. Теоретически!..

На что баба Соня ответила на их языке.

 

Я ни слова не понял кроме слова «теоретически», повторенного бабой Соней по-русски и с какой-то кривой ухмылкой.

Но мне показалось, что они говорят на эту тему.

А потом как грохнут от смеха – обе!

 

Баба Соня первая посуровела.

– За Виктора Хволыного надо было выходить! – и снова кивает на меня. – Может, Бог нас тогда простил бы!.. И меня, и Хволу!..

= = =

= = =

 

2.

Виктор Хволын.

1959. Международный турнир, Краков (Польша) (+6 –0 =5) – 1 место

1959. 26-е первенство СССР, Тбилиси (+6 –5 =8) 9 место.

1959. Спартакиада города, Ленинград, 2-я доска (+7–0 =0) – 1 место.

1959. Первенство Армении, Ереван (вне конкурса) 12 из 14. – 1 место.

1959. Спартакиада народов СССР, Москва, 1-я доска (+4 –1 =3).

1959. Полуфинал 27-ого первенства СССР, Челябинск (+9 –0 =6), 1 место.

1959. Матч Будапешт-Лениград – (+1–0 =3)

1960. 27-е перевенство СССР, Ленинград (+12 –3 =4) – Чемпион СССР.

 

В связи с победой в Чемпионате СССР выделена отдельная квартира (2 комнаты с удобствами) на 6-й линии Васильевского острова.

 

Так, отдельная квартира есть.

Теперь его женить надо.

Не откладывая.

 

= = =

 

О том, почему – «не откладывая».

3 недели назад. Вечер.

Звонок в дверь: «Шахматист Корчняк Виктор здесь проживает?»

Двое мужчин провинциального вида.

Напряженные, собранные.

С пухлыми портфелями – как у командировочных.

Вызвали к мусоропроводу на разговор.

С первых слов – шум на весь подъезд, угрозы.

Быстренько их в квартиру увела.

 

«В чем дело, граждане?»

«А в том, что ваш Виктор выступал у нас в Гусь-Хрустальном (ну было дело, в «Труде» его обязывают ездить по стране, выступать перед любителями шахмат). И вот – работница с нашего предприятия в интересном положении от него!..»

- - -

Еле отсудились.

- - -

Было ему 27 лет в том августе.

27 с половиной, если точнее.

И спасибо этим скандалистам из Гусь-Хрустального: открыли нам глаза.

Он ведь жених давно.

 

Был у него приятель – Тросинов Женька с отдельной квартирой на Петроградской стороне. Хвола нашла адрес, приехала и с силой, внушительно позвонила в дверь (в воскресенье в 8 утра, чтоб врасплох):

«Ну-ка докладывай, как Виктор в молодежной компании себя ведет. Расскажешь, ничего не будет, все останется между нами!.. Не расскажешь, я в горком партии на вас, стиляг, напишу!»

«Окей, окей, окей... – выдернутый из кровати Женька зевал и яростно чесался, – вот только не надо никуда писать, теть Оль!.. Да ничего, нормально он себя ведет! Ловелас из него так себе, но если девушка проявляет инициативу, хи-хи, то он поддаётся!.. причем охотно!..»

– Поддаётся?! – нахмурилась Хвола, уязвленная не то развязными его смешками, не то невысокой оценкой Виктора как ловеласа. – Еще бы не поддавался! Он молодой мужчина, ему разрядка нужна!..

 

Но, придя домой и обдумав услышанное, поняла, что сильнее всего уязвило ее.

Не Женькины смешки.

А то, что – поддаётся.

 

Это плохо!

Это недопустимо!

 

Если бы я в свое время поддалась, если бы плыла по течению в городке Резена, где несколько поколений Московичей скоротало век, то меня бы Адольф Гитлер прикончил между Днестром и Южным Бугом (как маму с папой). Или Сталин бы заморил в Сибири (как мою младшую сестру?..).

Но я не поддалась. Перешла реку. Не разделила с Московичами их долю.

Ну, а что я испытываю при этом?

Не важно.

 

Важно, что по ту сторону реки был мальчик-сирота, перенесший дистрофию и едва не умерший в блокадную зиму 1942-го, к тому же с трудностями в запоминании букв и складывании их в слова.

Важно, что нашлась я, Хвола-Ольга, выкормившая его сахарной пудрой и питательными дрожжами с конфетной фабрики. Не давшая ему пропасть из-за ограниченных умственных способностей.

Важно, что борьба за этого мальчика далеко не завершена, хотя он и гроссмейстер по шахматам (их всего-то 20 по стране!), и в этой борьбе я нахожу и цель, и утешение.

 

1960. Международный турнир ЦШК, Москва (+6 –1 =4) 1 место.

1960. Международный турнир, Буйэнос-Айрес (+9 –2 =8), 1-2 место.

1960. Международный турнир, Санта-Фе (+3 –1 =3), 2 место.

1960. Международныйтурнир, Кордова (+5 –0 =2) 1 место.

 

А теперь… его женить надо. На 17-летней Наде, дочке Софийки и Петра (Семки). Связать концы с концами.

 

3.

О том, почему на Наде.

В первых классах школы, когда из-за тяжелой дислексии Виктору грозил перевод в специнтернат для у.о., Хвола писала с ним диктанты.

Это помогло, но не сильно.

Оказалось, что он не видит существительное слово, не узнаёт его в предметах.

 

Вот как это открылось.

Писали очередной домашний диктант.

«Пылай, камин, в моей пустынной келье...» – диктовала Хвола.

Написал без ошибок.

Но не мог прочитать написанное.

 

Тогда подвела его к камину: «Что это?»

«Камин!»

«Верно!.. А теперь возьми тетрадку и покажи слово “камин”, которое ты только что написал!..»

Не смог показать.

 

Тогда, похолодев от предчувствий, заставила его одеться и проследовать за ней во двор.

«Мороз и солнце, день чудесный» – прочитала во дворе и стала объяснить, что мороз это не только сочетание «мо» и «роз», а еще и погодное явление, то, что в данную минуту щиплет нам носы и щеки и заставляет прыгать на одной ноге…

Щёки он тёр. На одной ноге прыгал.

Но отыскать этот проклятый «мороз» в виде написанного слова – ни в какую!

 

Чтение и письмо разделены у него перегородкой. Предметы не отражаются в словах, слова не цепляют предметы… Диктант – вот его умственный предел: вырисовывание букв и слов, не несущих изображения, не породненных с предметами окружающего мира.

 

Вот так же, довольно повзрослев, окончив 10 классов и будучи принят в ЛГУ им. Жданова, он и в 20 и в 25 лет не умел понять истину о любовной парности мужского и женского.

Не слышал ее в своих душе и теле.

 

Конечно, «если девушка проявляет инициативу», то тогда он не теряется (это как написать «Пылай, камин…» под диктовку). Но без подсказки, самостоятельно сложить любовь из буковок чувств и гормонов – ни в какую!

 

А вдруг это не дислексия?

А… а… яинерфозиш?..

 

Хвола никому не рассказала, но в 14 лет Виктор поднял на руки Мачика (домашний кот) и спрашивает: откуда мы знаем, что Мачик – это кот. А не отк. И не ток.

А в 16 лет он подговорил Вовку Попова из кв. 19 пойти с зимними санками в парк Гоголя… – в июле (июле!). Скатываться с горки, на которой трава с одуванчиками по пояс.

Хорошо, там Люся-почтальон мимо проходила, прогнала их домой...

 

«А откуда нам известно, что сейчас лето?» – защищался он часом позже в квартире, уворачиваясь от Хволыного ремня.

И просверкни хоть искра детского баловства в его лице, или искра юношеского упрямства, бунта, оригинальничанья… – Хвола простила бы его…

 

Но увы – мысль его заливается в какие-то особенные дикие формы без всякого на то естественного обоснованья.

 

«О том, что сейчас лето, – объясняла Хвола, – мы можем судить по факту вращения Земли вокруг Солнца!..»

 

Казалось бы, куда яснее.

 

Но, глядя в его темные, блестящие, прошитые чудесным, увлеченным выражением глаза, Хвола покрывалась холодным потом – от невозможности объяснить, хуже того, от пронзившей ее догадки о… правде его сомнений.

 

И то правда: пускай земная ось направлена строго на Северную Звезду. Пускай это аксиома. Но ведь все в этой аксиоме есть только наша давняя договоренность об оси Земли, которую мы наблюдаем в таком виде лишь потому, что наши глаза устроены так, как они устроены, и наш мозг организован так, как он организован. То есть, свидетельствуя о полюсах Земли и о временах года на Земле, мы свидетельствуем всего только о самих себе и о специальной оптике наших телескопов, помогающих нам составить договоренность о Северной звезде, Плутоне, Солнце и др. космических телах. Но кто постановил, что наши глаза, мозг и телескопы есть мерило правды! Кто постановил, что буквы «м»-«о»-«р»-«о»-«з», собранные в таком порядке, действительно означают зимнее состояние природы и tº ниже нуля?

 

Можно было мозгами поехать!

 

«…конфетами называют кондитерские изделия, получаемые из конфетных масс, имеющих мягкую консистенцию!» – бормотала Хвола перед сном (чтоб не поехать мозгами).

«А кремы это пенообразные массы, получаемые сбиванием шоколадно-ореховых масс с жирами, молочным сиропом, вкусовыми и ароматическими добавками…»

«А я – Хвола-Ольга-Москович-Корчняк, инженер-технолог (2 кат.) кондитерского производства, выпускник ВЗИПП (заочное отд.)!..»

 «А в Ужасные дни принято крошить хлеб в воду и вращать белую капару над головой (курицу или индюшку)».

«По крайней мере, так было принято в Резене, где я росла!..»

 «А маму с папой видели в Одессе накануне сдачи города в 41-м. Расстреляны скорее всего. Закопаны в безымяном овраге…»

«А Шор-одноглазый не хотел эвакуироваться из Резены. Расстрелян скорей всего. Закопан в овраге…»

«Но вот сын его (Семка-Петр) сделал карьеру в НКВД и заполучил-таки свою Софийку!..»

«А дурака моего я женю на Наде, их дочери!»

«Мой долг их поженить! Свести концы с концами!»

«Иначе все бессмысленно, все пропало!»

«Иначе и я – не я, и наш Мачик – не кот, а отк, если я не поженю их!»

= = =

 

1961. Командное первенство Европы, Оберхаузен, в составе сборной СССР (+8 –0 =1), 1 место на 6-й доске.

1961. Командное первенство СССР, Москва, спортобщество «Труд», 1 доска (+2 –1 =2)

1961. Матч Югославия – СССР, Белград (+2 –0 =4)

1961. Международный турнир памяти Мароци, Будапешт (+9 –1 =5), 1 место.

1961. Матч Будапешт – Ленинград, Будапешт. (+3 –0 =1).

1962. 30-е первенство СССР, Ереван (+10 –1 =8), 1 место. 2-кратный чемпион СССР.

= = =

 

Написала письмо Софийке.

Мол, так-то и так-то.

В память об убитых наших родителях.

Чтобы Бог меня и тебя простил.

Поженим Виктора и Надю.

 

Софийка – в восторге от идеи!

 

Но… проходит 2 недели… и:

«Acesttiran este impotriva!– извещает в письме.–“Sa mai creasca si i voi gasi eu mire!” – ceea ce spune el» («Этот тиран – против! Подрастет, я сам ей мужа подберу!» – вот его слова!» – рум.).

 

Чего-чего?

Сёмка против?!

Да он плохо меня знает!..

 

«Transmite – i tiranului tău, – написала подруге в ответ, – că îi voi adice aminte de ИИП-42! O să is criu la locul de muncă despre aceasta! Să – l controleze, pe câţi de aceştea de alde noi i – a adus în URSS cu metrici falsificate! Передай своему тирану, что я ему про ИИП-42* напомню! По месту работы пошлю! А также в Верховный Совет в Москву! Пусть проверят, сколько он таких, как мы с тобой, по подложным метрикам в СССР запустил!..» – рум.)

Если по-хорошему не согласен.

 

= = =

*ИИП-42 – спец. справка НКВД о временной регистрации перешедших (нелегально) в советское подданство из подданства капстраны (1935–1939).

= = =

 

«Он согласен по-хорошему! – Софийка написала в свою очередь. – Но он требует немедленно вернуть ему твой ИИП-42! Вернёшь? И он требует, чтоб не по почте! А с доверенным лицом. Из рук в руки!»

- - -

- - -

 

4.

Доверенное лицо.

Кишинев, 2 недели спустя.

Гостиница (бронь Совмина СССР) делила площадь с Академией наук и находилась как бы в центре города. Но только как бы. Шаг в сторону – и ты в нижней части, в лопушанных недоулках-тупиках с пошатанными развалюхами без водопровода, с бесстыдно-вытребуханной, похотливо-мокрой землей за огородными кольями, с кривоколдобым спуском в речную пойму, с ленивыми слепнями и зобатыми жабами из плохо заправленного в береговые холмы, еле толкущегося в своей траншее Бычка, помеси отводной канавы с канализацией.

 

Междугородку с Ленинградом дали только поздним вечером, и опять у Изабеллы был стеклянный чужой голос, пробившийся у нее с тех пор, как она системой йога увлеклась и кубинскими танцами.

А наутро, на лестничном пролете, Волгина чуть не сбили с ног напористо-ломовые, взмыленно-быстрые, с гусино-гортанными голосами торговцы (армяне?.. узбеки?..), переносившие мешки с фундуком к такси на площади.

Мешки с фундуком были последней каплей.

Ну Костик!.. «Быть моими глазами… моими ушами!..» А сам! К базарным торговцам подселил!

И Волгин живо представил, как управляющий делами входит к Костику (родному брату!) в кабинет: «Константин Иванович, по какому разряду делаем бронь для Волгина?» И как могущественный министр, член ЦК, депутат ВС и пр. отрывается от важных дел, от управления стратегической отраслью и битый час вникает в копеечные детали гостиничных разрядов (2-3 пояс, города-столицы союзных республик с населением до 300 000 человек), расчетливо прикидывая в уме его, Волгина, реальные стоимость и ценность.

И вот – прикинул! По разряду торгашей фундуком.

Сволочь.

А вот плюну и уеду.

Май 1959, Кишинев.

 

И уехал бы.

Если бы не просьба.

От Корчняк Ольги, подруги жены: занести тут конверт каким-то ее знакомым.

Поискал в чемодане.

Вот. Ул. Льва Толстого, 29...

Тоже мне... курьера нашли!

 

Но Корчняк не откажешь: ее сестра была с Изабеллой в Ханты-Мансийске (поселение для расконвоированных в 1943-44). Да и сама Оля (скромная трудяга, вдова) нравилась ему куда больше, чем вся приятельская компания его жены (из классов йоги и самбы-румбы).

Поэтому он аккуратно свернул и спрятал конверт во внутреннем кармане пиджака.

Прикрыл окно в номере.

Снял с вешалки плащ.

- - -

 

На городские улицы сетка весны была наброшена.

 

Что сказать. Город расстроился за 19 лет. Особенно главные улицы – в бравых мундирах сталинской архитектуры. Тогда почему же стемнело на душе? С каждым шагом все угнетённее настроение.

 

«… Рассчитываем на тебя, Александр Федорович! На твои инженерные мозги!..»

«…Задача: до конца года подготовить проект заводов союзного значения!..»

Во какие голоса запели – из 1940-го года.

 

До неловких подробностей помнил и собственные… гм-м … соловьиные арии того времени:

«…вы это мы, Шор! А мы это вы! И пришли мы к вам давать! А не брать!..»

«Ведь не для грабежа мы тут у вас, при наших-то природных богатствах! В одной Сибири сколько золота в земле! Сколько самоцветов!»

«Но ты во тплавку чугуна хоть разок видела, нет? Вот так и мы, русские, несемся в историческую даль, как молодой чугун из домны! Ленин и Сталин наши старшие горновые!»

 

Вот дурак! И как только слова такие вытаптывались в глине языка?!

 

Ну и самое неловкое:

«…если Изабелла Броди станет моей женой, то и Бессарабия как дикий вьюнок привьется к великому дереву Советской России...»

 

Ну да, привилась!

 

Они хитрые плуты, бессарабцы эти! Летом 41-го спокойненько приняли румынских бояр своих обратно. И Тимфеева, начальника моего, первой же пулей перед поссоветом!

А жена! Ух! Знал бы, что в систему йога уйдет, в кубинские танцы, и что походка будет стремительно-мимолетящей, а голос чужим и стеклянным, и что там, где она, там радио на весь дом и с утра все лампы включены – только б не тишина и не полумрак, и что все вместе это сделает нас не сходными ни единой душевной полоской, глубоко и неисправимо-чужими друг другу людьми... – эх, предвидел бы всё это в 1940-м году, то и связываться бы не стал.

 

И вот – шел он и шел по Кишиневу, сколь особенному, столь же и случайному для всей его биографии (не погибни 1-я жена, не уехал бы с Кузбасса). Пока ноги не вывели к стадиону «Динамо». Весной 1941-го играли здесь в волейбол на первенство республики.

 

Почему-то именно здесь, возле «Динамо», окончательно понял всю глупость возвращения – через 19 лет. Пускай не молод и не здоров, пускай всей жизни осталось с гулькин х., но какой ни есть, а тянусь в будущее. Луковым пером вверх. Вернуться же сюда – все равно что сесть не в тот поезд. И приехать – вместо будущего – в могилу свою…

 

Поэтому – решено!

Сваливаю.

Костик не поймет? Ну и не поймет. Еще вопрос, кто кому обязан! Я его на следствии прикрыл. Кто там был, поймет: каково это, между допросами дневными-ночными, в вони-холоде-духоте подвальной камеры придумывать, как дорогое имя обогнуть в следовательском кабинете! А он! Ну да, из лагпункта вытянул меня в 42-м! А чего бы и не вытянуть – когда ему сталинский мобилизационый план спущен был из Москвы: переход на рельсы военной экономики, перераспределение металла по стране, концентрация капработ и матресурсов на строительстве оборонпредприятий Урала и Сибири! В том-то и дело! И чего бы ему толкового инженера за спасибо не прихватить, когда такие кадровые директивы спущены за подписью Самого: «…инженеров-металлургов (з/к) и технически-грамотных рабочих (з/к) в полной мере привлекать к работе по специальности! С переводом на ПДР (поселение для расконвоированных)!..» Да я на вес золота был в те дни, в свете сталинского мобилизационного плана.

 

…Как раз из двора женщина с мусорными ведрами выходила – не старая по виду, с красивой копной волос.

Но когда окликнула: «Вам кого?» – то голос оказался не хорош: в этакой возрастной, с трещинками, штукатурке.

– От Корчняк из Ленинграда! – ответил Волгин. – Конверт отдать!.. – и раскрыл портфель на весу.

 

– Петя, ИИП-42 от Хволы! – крикнула женщина в глубь двора. – Быстро!...

 

И поскольку Петя не отзывался не то что быстро, но вовсе никак себя не проявлял, то, отложив ведро и все восклицая про какое-то ИИП-42, красивая женщина со старушечьим голосом поспешила в глубь двора, в его низкую слепую зелень, которой в этом городе набита каждая щель.

Несколько минут прошло.

Женщина вернулась.

– Ваша как фамилия? – спросила она из-за ворот. – Муж хочет знать!

 

Вот фокусы.

Прям ВОХРа на дому.

 

– Волгин меня зовут! – отвечал Волгин с закипающей обидой. – Волгин Александр Фёдорович!.. Еще вопросы есть?..

– Волгин, Петя! – крикнула женщина вглубь двора. – Волгин Альсан Фёдорч!..

 

 

5.

Волгин. 19 лет назад.

Для исторического присоединения правобережного, кондово-молдавского края к семье народов СССР хватило одного, правда, по-летнему обширного (рассвет в 4 утра, закат в 10 вечера!) дня 28 июня 1940-го года.

Пешие, конные, механизированные, вспомогательные части РККА, с утра до ночи осуществлявшие организованную переправу через Днестр, были повсюду встречаемы как освободители, как братья.

 

УказВерховного Совета об образовании Молдавской ССР (с объединением право- и лево-бережных областей р. Днестр в целостн. тер.-адм. единицу), был принят 5 недель спустя.

В рамках У. в молодую республику были направлены кадры гражданской администрации, партийного руководства, работники нархоза СССР, специально подготовленные для работы на новом участке.

Подготовка велась как в профессиональном, так и в идейном плане. Надо было вооружить людей. Ознакомить с письменными документами и археологическими находками – свидетелями родства молдован и славян (Геродот о скифах, Тацит о венедах, «Повесть временных лет» об антах*, Карамзин Н.М. и Соловьев С.М. о входе Приднестровья в состав Киевской Руси (Галицкое княжество). С тем чтоб работали спокойно. С тем чтоб не потерялись, когда вражеское карканье («Оккупанты! Захватчики!») достигнет слуха. С тем чтоб не смутились и дали отпор.

 

= = =

*Скифы, венеды, анты – древнее название праславянских и славянских племен, обитавших на территории сегодняшней МССР.

= = =

 

Среди вооруженныхи ознакомленных кадров – Волгин А.Ф., 1912 г.р., член ВКП(б) с 1935 г., русский, холост (вдов.), выпускник горного института (Ленинград, хим-металлургич. ф-т, вечернее отделение). Откреплен с прежнего места работы (Гурьевский металлургич. з-д, ст. мастер участков механич. обработки).

14.7.1940 по прибытии в столицу новообразованной МССР г. Кишинев т. Волгин был принят в промышленном отделе ЦК КПМ, где получил направление в пгт Резина (или Резена?) Оргеевского уезда.

= = =

 

«Рассчитываем на тебя, Александр Федорович! – сказали ему в промотделе (бывш. боярский особняк с тяжелым, пожарно-ярким ковром на навощенном полу и с разукрашенной печкой в половину комнаты). – Задача перед нами поставлена вот какого направления: до конца года подготовить проект заводов союзного значения!..»

– Подготовим! – отвечал Волгин.

Он произнес это со спокойной уверенностью и без малейшей рисовки. Но ответ его не встретил одобрения.

– Не упрощай! – остановили его. – И не перебивай-те!..

Ну вот, даже на вы перешли от неудовольствия.

Он прикусил язык.

 

– До конца года... – повторили ему с разделением, – мы обязаны составить… и направить в Нархоз СССР… проект заводов союзного значения...

И приумолкли на целую минуту.

Удостоверились, что слушает и не перебивает.

 

И только тогда продолжали:

– …с тем чтобы уже в следующем 1941-м году включили нас в текущий всесоюзный 5-летний план!.. Вы ведь металлург?..

– Да! – подтвердил.

И постарался, чтоб из голоса не вылупилось ничего, кроме этого простого и голого «да».

– Хорошо! – отрывисто похвалил собеседник.

 

– Могу в Рыбницу! – предложил Волгин, ободренный похвалой. – Я смотрел, там имеется база для металлургии!..

Хотел показать, что не вслепую приехал.

 

И с риском, что опять оборвут, но, честное слово, без всякой там рисовки, самыми простыми серыми словами, забурлил о своем Кузбассе, о своем Гурьевском комбинате, где и строительный цикл, и 1-я огневая лава 1-й доменной печи, и пуск турбогенераторов и коксовых батарей... – все это он, при нем, ценой егопота, его рабочих смен через восемь. Он говорил строго по делу, даром что всего разносило от нетерпения (впрячься в проект заводов союзн. значения! Работать! Быть на острие! Стряхнуть серую золу с души и мозга, тоску по Танечке*).

= = =

*Танечка – жена (1916–1939)

= = =

– А ну, молодой! – сказали примирительно. – Рыбница это советский край с 1924-го года, там теперь и без тебя справляются!.. Зато Резена через речку, это и есть бывшая боярская Румыния, феодальный строй, туда и поедешь! Выведаешь в плане сырья и путей сообщений!.. а также в плане местных промыслов, сложившихся исторически!.. А то, ха-ха, в Рыбницу захотел!.. Тебе сколько лет?..

– 29! – округлил (а было 28 с месяцами).

 

– Еще молодой!.. – сказали утешительно. – Так вот пойми! Тут тебе не Российская Федерация, Альсан Федорч!.. И даже не Украина с Белоруссией!.. Тут не то что турбогенератор, тут бетономешалку в глаза не видели! Что виноград в корыте, что цемент с песком – всё ногами давят!.. А кстати! Про виноград!.. Едал когда-нибудь? Нет?.. Ну, значит будешь есть!.. И я призываю тебя к спокойствию, Волгин! А то были случаи с нашими работниками... гм-м… вроде бы и кадры подготовленные, с образованием от среднего технического до высшего, а повелись как дикари! Налетели на все эти местные дары природы, а потом дизентерия – раз!.. холера – два!..

– Я не налечу! – пообещал Волгин.

– Или баб своих в местный трикотаж понарядили, – продолжали сетовать (после того, что секунд 10 моргали без слов, принимая к сведению это уверенное волгинское «не налечу»), – …и щеголять по улицам пустили в таком виде: мол, мода по-парижски!.. А на деле?.. А на деле это исподнее такое! Во стыд!.. Ну, ты чтоб не опозорился, ладно, Волгин?..

– Не опозорюсь! – снова уверил он («Тем более что и бабы нет!..»).

 

– Будь готов, что станут тебя в их веру обращать! – предостерегли напоследок. – Мол, мы аграрная страна, и как были огородники 500 лет, так и хотим огородниками остаться, что с нас взять! Так вот! Вруби там свои инженерные мозги, Альсан Федорч! Покажи им, что такое школа советского строительства!.. Сегодня у нас что, 7 июля? Значит, первую твою записку – на тему «как помочь нашим молдаванам вырваться к социализму наикратчайшим путем» – жду от тебя 7 августа, то есть ровно через месяц, договорились?!..

– Есть! – отвечал он просто. – Будет!..

И – поехал, вместе с тремя другими командировочными. Тоже инженерами! Тем, правда, в г. Сороки. Но машину дали одну на всех. Сказали, что по пути.

 

 

6.

Резена. 1940.

По вечерам наступала такая темнота, будто сам здешний процесс перехода от светлого времени суток к темному мог быть управляем вручную и, следовательно, мог быть доведен до крайних значений. Будто там компрессор имеется (с дутьем!) – для сжатия дневного света.

Но темнота эта не была опасной. Земля не выстывала в ней, но дышала теплом, ночным и беспричинным.

Выйдешь в сад – там такое участие к тебе росистого ночного пара и фруктовой в нем огрузки деревьев, такая сосредоточенность звезд, надувшихся в небе, исушенная терпкость табачных порядков, дурь медосбора, алиготэ с фетяской на проволочных струнах. В 5-м же часу утра вдруг мягонькие полугорки выступят в тине рассвета, с огородами, нанесенными так занимательно-точно, так разнофигурно, в такой продуманной геометрической совместимости друг с другом, будто не чересполосица межевая, а наборная рукоять для отвертки или ножа.

Красивый край, чего тут. Моей Танюше бы понравилось... (милая... хорошо, хоть в Крыму на слёте ударников успела побывать – в быстрой своей жизни…).

 

Но металлургией и не пахнет: во, сколько лесов!

Растемнелись, непуганные.

В стороне от железного века…

 

Ничего, познакомимся!

Не верю – чтоб под такими лесами! – почва ну совсем нерудная.

 

- - -

«В промотдел ЦК Компартии МССР.

От Волгина А.Ф., инженера при поссовете «Резена» Оргеевского р-на.

7 августа 1940 года.

 

«В качестве первой меры для контроля имеющегося сырья – предлагаю незамедл. образование республиканск. лесхоза с производств. и администр. полномочиями…»

- - -

 

Дали комнату у одноглазого Шора-садовника: чистую, и со ставнями на окнах, но с земляным полом ниже порога.

Перед сном пошуровал там под потолком на печке и извлек… «Прикладную и практическую механику», 1915 г., С-Петербург.

Ого, неплохо!

И это кто тут – технически грамотный такой?

 

Оказалось, самого Шора сын.

 

И карбюраторная болванка за сараями тоже его! Самоделка, правда, – судя по тому, как жиклёры выточены.

 

– А сам-то где? – поинтересовался у хозяина. – Сынок-то твой!..

Сбежал, рассказал дед. В механики на корабль.

 

– В механики?.. на корабль? – прищурил глаз Волгин (подсмотрел такую привычку у предпоссовета Тимофеева (Тимохи): прищуриваться при любом вопросе, даже если просто «Который час?»). – А на какой корабль, если не секрет? Пиратский или обычный?..

 

Ну, это шутка была – с прицелом в пиратскую черную повязку самого Шора.

Но тот не въехал в юмор.

Уковырял в подсобку, затем возвращается, дает конверт.

 

«Brazil! – прочитал Волгин на почтовом штемпеле. – 1935-й год! (и даже испариной покрылся – от стыда за пиратские шуточки свои)… Гм-м-м… И что? Всё?.. Других писем не было из Brazil

«Всё!» – развел руками дед.

Чем до боли отчима напомнил (отчим, Волгин И.Т., вот так же руками развел, когда с тамбовского фронта вернулся (с хрипами в груди и судорогами в ногах) в 19-м году).

 

«Ничего, я тоже пострадавший! – поделился тогда Волгин. – Жена Татьяна вон в угольной шахте... Э, хорош! – сменил тему. – Вот я твой дом занял, дед, на печи твоей лежебочу, под одеялом пуховым греюсь, в то время как ты в подсобке на соломе!.. Ты приходи, понял?! Я подвинусь!»

 

– Найн! – отказал Шор.

 

– Что – найн? – не понял Волгин. – Почему – найн?.. Я же не оккупант какой-то!..

 

И – с весомостью – опустил руку Шору на плечо.

Но плечо у Шора было какое-то… песочное.

«Не оккупанты мы, ты понял?! – Волгин поспешно убрал руку. – Не монголо-татары какие-то! Налетевшие, чтоб пограбить только! да пригожих баб попользовать!.. Вы это мы, Фройма!.. А мы это вы!.. И пришли мы к вам – давать! Слышишь? Давать, а не брать!.. Я сам с Сибири, ты, наверное, и не слыхал про Сибирь, а это такой простор, который от Уральских гор тянется аж до Океана! Вот такое у нас, у русских, богатство за душой. Несметное прямо богатство! Ты только приходи, бери!..»

 

Мысль о том, что Фройма не слышал про Сибирь, не видел карту РСФСР во всем ее малиновом распахе, мысль эта обожгла таким внезапным темным паром, точно банную каменку водой окатили.

«Так ведь и умрет в темноте… если не просветить!.. Ага, так вот для чего я здесь!» – такая примерно мысль последовала.

Инженер, минералог, химик... но в 1-ю очередь просветитель. Гонец с особым донесением. И пускай миссия его затронет не всё подряд местное населенье, но разве отдельно взятый Фройма Шор, спящий посреди мышиного помета в сарае с лопатами-граблями, не заслужил свой рассвет с востока?!

 

- - -

«В промотдел ЦК Компартии МССР.

От Волгина А.Ф., инженера (поссовет «Резена» Оргеевского р-на).

7 августа 1940 года.

При отсталых методах ведения хозяйства, принятых до присоединения к СССР, основой минерально-сырьевой базы Молдавии служили нерудные полезн. ископаемые (древесные стройматериалы, каменный известняк). В наст. время проводится активная разведка полезных ископаемых, могущих послужить сырьем для индустриальных отраслей...»

- - -

 

Шор был необщительный, забитый.

Веснушчатая девка-племяница обстирывала его.

 

Ладно, поможем по-любому.

 

Стал помогать керосином, дровами из лесхоза (а то – чем они отапливаются: силосом кукурузным!).

А когда Тимофеев издал указ о запрете молиться (хоть по-какому порядку, по еврейскому, по христианскому…), то подошел затемно, взял мягко за плечо:

«Ты, дед, не обижайся на нас! Время такое! А если не можешь без молитв, то приходи – у меня не тронут! Только ставни прикрой!..»

 

Не пришел! Молится у себя, где запросто застукать могут.

 

Дальше больше.

Свой домашний хлеб выпекать ему разрешил (Тимофеев узнает – убъет!).

Распорядился, чтобы радио в дом провели.

А электрогенератор в поселке установили – Шору среди первых кабель подтянули.

 

Не помогает. Все такой же закрытый.

 

«Огорчаешь ты меня, Шор, – в сердцах сказал ему, – и обижаешь! Но ты мне отчима моего напомнил, а я его любил. Поэтому мне ни слов не жаль, ни средств технических – убедить тебя!»

 

Как раз племянница-девка постучала и вошла – с корзинкой постирухи.

Рослая для своих 17 лет, плечи-шея-руки – все такое дюжее, деревенское, только ноги не хороши: длинные и с тонкими икрами. Эти икры и портили всё. Из-за них центр тяжести всего ее тела казался перемещенным к плечам и шее, и если б воздух на земле был тяжелым, как вода, то ее, как поплавок, перевернуло бы с ног на голову.

К тому была она застенчивая, краснела чуть что.

 

– Привет, Одесса! – сказал ей Волгин, избегая смотреть ей в ноги. – Видел тебя в «Яйце-птице-пром»! Хорошо работаешь, молодец!..

И то правда.

Чтобы у такого отца.

 

Отцу ее, Московичу Ревн-Леви, Волгин не доверял! Потому что не бывает такого: вчера – эксплуататор, сегодня – советский человек! Не перековываются вот так вот быстро, в 1 ночь. Предпоссовета Тимофеев в лицах показал, как в 1-е же утро (в комнате еще ни стола со стульями, ни сейфа для бумаг) является Ревн-Леви во временную администрацию и – бряк! – связкой ключей об стол: «Вот, товарищ командир, всё, что есть за душой: гостиница с зимней террасой, котельная с прачечной, погреб с вином, погреб-холодильник, причал с 5-ю лодками (не поверите, сколько молодых социалистов бежало на моих лодках в СССР!) – и все это в дар нашей дорогой советской власти!.. Для себя не прошу ничего. Но если доверишь трудиться на своем месте, хоть поваром, хоть истопником, хоть казенное белье в чану варить, хоть аллею метлой подметать, то работников преданнее меня и моей жены ты не найдешь во всем уезде!»...

Опередил, гад! Указ-то Калинина (о национализации промторг-предприятий) доставили с курьерской только на 5-й день! К тому времени он уж втерся в доверие. В гостинице теперь меддиспансер. И Ревн-Леви при нем завхоз, и та же связка ключей на поясе...

 

Но Одесса не такая. Никаких там громких слов, заглядываний в глаза. Работает на совхозной ферме. И жених в Оргееве – курсант пехотной школы.

– Адасса!.. – вдруг услышал Волгин.

Кажется, это был 1-й раз, что она рот раскрыла при нем.

– Чё-чё? – не разобрал.

– А не Одесса! – пояснила она.

– А-а? – Волгин облизнул пересохшие губы. – А что это по-вашему значит?..

 

К стыду своему, он и час спустя, лежа на холодной печи без сна, не мог повторить объяснений ее про «Адассу». Что-то по еврейской религии. Темный лес.

С евреями он не сталкивался раньше. В Тамбове их 0, а в Яснях хотя и была еврейская улица, но сам народ какой-то обособленный, ссыльный (вроде шпионили на германском фронте в 14-м году).

Ладно, не важно.

Важно, что потом было.

 

Потом она к главному приступила, эта Адасса. К тому, для чего пришла – под видом якобы постирушку доставить.

– Он же боится вас! – заявила она тоном упрека. И показывает на Шора. – Он думает, вы его в крестьянскую веру хотите переписать!..

– В какую, в какую веру? – рассмеялся Волгин. –В христианскую, что ль?.. Глупости! Я сам атеист!..

– А зачем тогда молиться к себе зовете?..

 

Такое вот непонимание.

 

И теперь, лежа на холодной печи, он досадовал на себя.

Надо же, как растерялся!

Во-первых, не нашел простого ответа насчет переписыванья в веру.

А во-вторых, не придумал ничего умнее, как… предложить ей сменить имя.

«Адасса?.. Гм-м... А почему не Даша? Мы ведь один народ!»

Во дурак!

 

Лежал под стеганным одеялом без сна. Было холодно (для себя он редко топил).

А потом почудилось – музыка невдалеке…

Труба («бу-бу… бу-бу-бу») и растяг гармошки-и-и-и… Скрипочка («пи-ли-ли») и молдаванский губной инструмент с обволакивающим жирным звуком!..

Ах да, Тимофеева жены именины. Обидятся, если не приду.

Выпрыгнул из-под одеяла.

Оделся. Вышел в ночь.

 

Меддиспансер был рядом, в садовом тупике. Свет газовых шаров отпарывал его от темноты. И женский смех с высокими подлетами визгливых нот, и взрывчато-веселые голоса гостей, и молдаванская, с жарким самоподгоном музыка на веранде... – все это казалось чудо-островом посреди глухой ночи.

 

Волгин пошел на свет, на голоса. Потом передумал.

Он пошел в другой конец сада, где уклон к причалу, нарвать сухих цветов для тимофеевской жены.

 

 

7.

У воды кто-то был.

Скучный и слабый голос не то старухи, не то ребенка выводил одну повторяющуюся ноту.

Так же однословно вода плескала в камыше.

 

«Доброго вечера!» – объявил Волгин, подходя.

Вместо ответа – с легчайшим шорохом – кто-то разъялся в темноте. Взмыл в сырую гору сквозь камыш.

Это был Идл-Замвл, местный святой. Все тут боготворят его. Чудеса приписывают. Хотя придурок по виду. Тимофеев пробовал навести контакт – не идет навстречу.

Но тоже мне святой! Видали такого «святого» – чтобы табак курил (а Идл-Замвл курит) или от голубей шарахался! К святым людям, если уж на то пошло, голуби должны садиться на плечо. А этот шарахается.

 

Но не в голубях дело.

И не в чудесах мнимых.

А в том, что сама погруженность в себя Идл-Замвла – была обидна. Ведь и я бываю грустен, задумчив. И председатель Тимофеев не всегда шутками сыплет. Но и тогда не перестаем мы реагировать на людей вокруг, не пролетаем по улице с такой миной, будто их и нет! А вот Идл-Замвл как раз с такой миной и пролетает.

Пролетит мимо – и как будто нет меня!

Как будто и не жил я в п. Нерпа (Тамбовск. губ.,) при токарной мастерской отчима, а потом в с. Ясни (западн. Сибирь)!

Как будто и не вел наших быков за налыгач (Костик, старший брат, доверил)… не подрывал большой уголь в Тергешской шахте-руднике… не принимал молодое железо на Магнитке!..

Эх, Идл-Замвл!!!

А ведь я пришел к тебе как брат!

Не веришь?

Тогда поинтересуйся, сколько сотен тыс. руб., в одном только квартале, переведено в Молдавию из союзного бюджета! Сколько чёрных металлов, каменного угля! Нефтепродуктов! Передового техоборудования!

То же и по сельхозу: 18 тыс. тонн семян, 17 тыс. лошадей, 48 тыс. овец, 11 тыс. голов крупн. рогатого скота за неполный год (все цифры достоверные: их на Октябрьском совещании с трибуны объявили!).

Но кстати…

Кстати!

Если это правда, что про тебя говорят: мол, на Луну ты тут колдуешь в связи с крупным рогатым скотом: понесёт, не понесёт, даст приплод, не даст приплода… – то поберегись! Сильно поберегись в этом направлении, Идл-Замвл! Вредителей мы давим на месте!

 

- - -

«…Ну пропажа! Ну наконец! Штрафную ему!» – так предпоссовета Тимофеев его встречал, едва из сада он на освещенную веранду поднялся.

 

– Это Волгин, моя правая рука!.. – объявил он на весь стол. – Вот и садись, Саньк, по правую! Кормёжка тут во-о! А музыка! Сам Бадя с цыганятами своими!.. Бадя… Бадя… как его?..

– Бадя Павел! – подсказал Волгин, оглядывая «цыганят» – одинаково, впрочем, немолодых и побитых жизнью.

– Помню, что Павел!..– обиделся Тимофеев. – Не пьян пока!.. Ну-ка, Бадя… Бадя… эй, ну как тебя… в Санькину честь! – закричал он белолицему жирному цыгану с вороным нимбом волос вокруг большой головы. – Музыка-а-а!..Туш-ш-ш!..

В ответ цыган Бадя только метнул туманный взгляд в сторону гостей. Кораблик скрипки взмывал и падал в волнах его груди, всего его самозабвенного жирного тела. Во всем оркестре это был звук самый решительный, грубый. Сами ноги Бади – и те притаптывали в пол грубее и чудеснее всех.

Тогда Тимофеев привстал и, ухватив двумя лапами за плечи, стал поддавливать Волгина вниз, к накрытой ковром лавке, принуждая усесться.

«Это Санька, мой главный инженер! – твердил он при этом. – Во-о-о такие мозги!..»

Здесь он оставил жим на волгинские плечи, повел руки к голове и изобразил в воздухе целый шар, дающий представление о величине волгинского ума.

 

Гости были все свои, кроме одного, приезжего по виду («С самой Одессы комиссар! – шепнул про него Тимофеев. – И чего приперся?»), с улыбчивым массивным ртом, придававшим всему его лицу выражение как бы восклицания: «А что?! А давай-ка!..»

 

Ревн-Леви (как без него!) тоже был тут, но сидел как на иголках и, кажется, искал любой повод удрать в кухню.

Вообще он был не такой, как всегда: к угодливой расторопности его (вино, закуска, вышитые полотенца на колени...), к которой все привыкли и принимали как долг, добавилась некоторая, что ли, рассеянность.

 

Тимофеев, красный, с открытым воротом рубахи, не давал никому говорить, а только на все лады Санька да Санька! Все волгинские проекты вспомнил: от шиноремонта (цех запускаем в эти дни!) до первой местной ГЭС (монтаж – в 3-м квартале года).

От неловкости Волгин не знал, куда себя деть.

 

–А чего! Все по делу, Волгин! – пришел на выручку комиссар. – Октябрьское совещанье помните?.. Как Вас, там мало кого хвалили! Сам товарищ Бородин за грамотность хвалил!..

И, поведя на Волгина головой, понизил голос: «Ильин. Наркомпрос…* Не узнали?»

= = =

*Наркомпрос Народный комиссариат просвещения.

= = =

В ответ Волгин только поморгал глуповато (он новые лица плохо запоминал).

Вот Тимофеев  – только того и ждал.

– Что-о-о?! – обрадовался он. – Сам товарищ Бородин – Саньку моего отметил?.. Ого!.. – и потянулся за кувшином с вином.

– Да, товарищ Бородин!– подтвердил Ильин.– На совещаньи!..

– На совещаньи?!.. Тогда за Саньку!.. За Саньку!..

– Они все там о поставках техники рассуждали на совещаньи! – Ильин прикрыл свой стакан ладонью. – Один я о поставках Пушкина!.. И Лермонтова... Михаила!..

– Тогда за Пушкина! – придумал Тимофеев. – Чтоб с монтажом местной ГЭС помог!..

И чокаться полез.

Дружки его, Усов («Заготзерно») и Шаинов (начпост милиции) – гоготнули и звякнулись с ним.

 

А Ильин откинулся на спинку стула.

Несколько секунд он обдумывал услышанное.

 – Без Пушкина, – сказал он, уставясь прямо на Тимофеева (ровно деревянной пешечкой обстукивая всего), – на одних только тракторах Бессарабию из вековой осталости не вытянуть!..

– И без Лермонтова... – тряхнул чубом Тимофеев,– Михаила!..

Неловкость повисла.

 

– Значит, к сведению тут всех, – сообщил тогда Ильин, – я сам в ФЗО транспорта был! Механик по диплому!.. Но теперь на школьную программу брошен – для молдаван!.. Как милые будут Пушкина мне учить! «Полтаву» наизусть декламировать!..

 

– И Идл-Замвл? – не поверил Волгин. – Пушкина будет учить?..

И поскреб в затылке от смущения.

 

– Да, и Идл-Замвл! – Ильин опустил мягкий кулак на стол.

 

Надо же, с какой легкостью он «Идл-Замвл» проговорил. Как будто потренировался заранее.

 

– Все будут Пушкина учить! – добавил он убежденно. – Царане!.. Попы!.. Раввины!.. Зря я, что ли, по уезду мотаюсь! Культурные кадры на учет беру!..

– Нету у них тут, – возразил Шаинов-милиционер, – культурных кадров!..

– Есть один! – поведал Ильин. – Сам Лев Толстой с ним переписывался!..

– Это из Оргеева который? – угадал Усов.

– Из Оргеева, ага! – подтвердил Ильин. – Еду вот… на учет взять!..

И повертел головой по сторонам – проверяя впечатление.

 

– Если из Оргеева – то брехня!.. – предупредил Усов. – Столяр по табуреткам – вот и весь Толстой!..

– Вот как? – Ильин подобрался. И… полез в пиджак зачем-то.

 

Тонюсенький, в зеленой коже, блокнотик возник в его руке.

 

– Ешь, Саньк! – напомнил тогда Тимофеев, косясь на блокнотик Ильина. – Еда тут во-о!.. Без мяса за стол на садятся!..

– Басни! – заметил Ильин, строча в блокноте. – Бояре да помещики, те без мяса не садились, да!.. А вот простой люд!..

– Басни, ты сказал?! – оскорбился Тимофеев. – Я что, на Ивана Крылова похож?..

Но Ильин не удостоил его ответа.

– Ты-то, Ревн-Леви, что скажешь?..– зацепил он завхоза. – Как тут при румынах простой люд жил?..

 

Ревн-Леви (он как раз сбегал в кухню с подносом объедков в руках), должен был остановиться, как подстреленный.

– Да! – нашелся он. – Мы простой люд! И на столах у нас хлеб да каша!.. Но дорогих гостей… принимать умеем!..

Все умолкли за столом.

 

– Гостей? – переспросил Ильин. – И это кто тут гости?..

Нехорошая тишина повисла.

 

На завхозову удачу Тимофеев снова встрял.

– Как старики у нас в Башкирии говорят, – поднял он в воздух палец, – пусть человек есть плоды той земли, в которой прах его предков!.. Всем ясно?!.. И можешь написать в блокноте! – добавил он для Ильина.

 

Про блокнот никто не понял.

А вот «старики в Башкирии» – удивили всех.

 

В одну минуту диспут был открыт, со скрипом скамеек и целым слётом голосов.

«Уходи, ну!» – зашептал Волгин Ревн-Леви.

Вдруг ему жалко стало этого пройдоху. Поменьше б торчал тут на виду!

 

Среди общего шума Ревн-Леви не столько расслышал, сколько по губам угадал, что Волгин ему велит.

Быстро и с каким-то козьим проворством метнулся он за штору.

Но что-то остановило его. Наверное, ему авторитета Волгина мало было.

«Ну, твое дело! – решил для себя Волгин. – А я руки умываю!..»

 

«Старики в Башкирии» задели и его.

«Ну и что, – подумал он, – что нашего праха в этой земле нет! Будет еще и прах, куда деться?!.. Ну вот хотя бы… мой прах!..»

Но говорить ему не давали.

 

8.

– А ну-ка, Бадя! Поменяли пластинку! – пробился вдруг сильный и довольно приятный голос, если и звучавший до сих пор в компании, то только на окраинных кругах. – Ну-ка из современного репертуара!

Голос этот принадлежал Брику (доктор по рентгену из Оргеева), вполне себе французику по виду, но с той милой простотой в манерах, когда будь ты хоть самому черту брат, и то тебя полюбят.

 

В одну минуту Бадя со своими цыганами на современное перестроились. И пускай у них музыкальная бурда вышла (точно в красный борщ черного кофе налили!), доктор с веселым лицом поднялся с лавки и свою медсестру поднял (Изабелла… Изабелла Броди… кажется, такое у ней имя).

На них загляделись все.

Большеглазые, рослые, и с той негой самоупоения в глазах, что отличает всех тренированных танцоров, они не просто хорошо, а как-то волнительно-хорошо стояли вместе. Это когда телесные линии одного сливаются с линиями другого, как на горизонте море и небо. Любовники, короче. Хотя доктор танцевал с широкой и мило-удивленной улыбкой в лице (мол, сам не ожидал от себя такого изящества), а медсестра – с недовольно-поднятыми бровями и как бы из одолжения.

Волгин вперед подался – следя за ними. Особенно – за ней.

Хороша ли?.. М-м-м!. Ноздри, глаза, рот… точно пробиты в красивом тумане лица. Шаг – широкий. И зачем-то (может, так в современном репертуаре полагается?) руку за спину отводит.

 

«Садовника Шора знаешь такого? – вдруг шепнули ему в ухо. – Ну и как он там?..»

Это комиссар Ильин был, подсевший рядом.

Он улыбался так широко, что слова его, как порошок микстуры в воде, растворились в этой улыбке.

 

«Садовника Шора? – тихо удивился Волгин. – А то!.. Живу я у него!..»

«Ну и…?» – напоказ, широко скалил зубы Ильин.

Лицо его как парус надувалось на перекладине улыбки.

– Ну так!.. – Волгин решил проявить осторожность. – А в чем дело?.. Тоже, что ли, культурный кадр?..

И по тому, как в одну минуту сдулся парус, Волгин вывел, что не в культуре дело.

От неловкости он за кувшином потянулся.

– Мне хвать! – Ильин прикрыл свой стакан ладонью.

Какой-то он все-таки был странный. Двусмысленный какой-то.

– А ну, дай блокнот! – вырвалось вдруг у Волгина. – Что ты там… про Тимоху написал?..

И содрогнулся – от дерзости своей!

– Не губи Тимофеева! – попытался исправить дело.

Мол, пожалей предпоссовета.

Он свой кадр.

Из башкирской непритворной бедноты.

Красноармеец полевого контроля, в плечо и в голову клеймёный колчаковскими пулями, под ребра колотый деникинским штыком.

А что грубил за столом, то это из-за башкирского дела.

Там, понимаете, троцкисты пойманы у него на родине! Весь башкирский военный корпус!

Но только Тимоха тут при чем? Ему 17 лет было, когда он в том корпусе служил!..

Вот такими сведениями он бы поделился с комиссаром.

 

Но тот уж продирался на выход между столом и лавкой.

 

– Не сердись, товарищ Ильин! – испуганный Волгин ухватил его за полу пиджака. – Лучше обьясни, как нам породниться с ними, с бессарабцами этими?! Чтоб за оккупантов нас не считали!..

Вы… их! – не оборачиваясь, Ильин ударил его по руке.

Чтоб не цеплялся.

– Это как?!.. – Волгин потер ушибленную руку.

Но Ильин как под землю провалился.

 

Тогда и Волгин с лавки встал.

 

К Изабе-е-елле Бро-о-оди – вдоль всего стола.

Заставил подняться и идти с ним в круг.

 

Там, на середине веранды, они выставились как единственная пара, и она посмотрела на него, ожидая первого, направляющего движенья…

«Не умею!» – вдруг понял он.

И – побледнел.

«За талию возьмите! – подсказала тихо. – Пусть Мотька видит!»

Взял за талию согласно просьбе.

– Может, приревнует, подлец! – добавила она, причем коротенький носик ее сморщился и стал еще меньше, а тонкая верхняя губа подтянулась, устроив миленькую улыбку на лице.

 

Но как раз музыка смолкла.

Точно с гвоздей занавеска слетела на пол – так вдруг тихо стало.

– Что? – спросила Изабелла. – Всё?..

А это скрипачам еду накрыли в стороне.

 

– Вен ди урэмэ мейдл гейт тонцен, – с места посмеялся доктор Брик, – гейн ди клейзмер пишен!.. Стоит неимущей девушке выйти потанцевать – так музыкантам срочно пописать надо! – перевел он для всего стола.

Все заржали.

– У, Мотька! – замахнулась Изабелла на него.

И, отстранясь от Волгина, пошла за стол.

 

Закусив губу, Волгин огляделся.

Цыгане с веранды уходили.

Один Бадя Павел на месте оставался.

Зачем-то он нотные листы на пюпитре перелистывал.

 

– Играть! – Волгин пошел на него. – Кто дал приказ расходиться?!..

Но Бадя не слушал его. Он слюнявил палец во рту и – к нотам подносил. Вид его был сияющий, как у брошки с камнем: эти любвеобильные губы в поповской бородке, эти хитрющие глазки плута…

Засветить, что ли, – в довольную рожу?

Нельзя.

 

– Тогда я спою!.. – Волгин повернулся к гостям.

И запел.

 

Никогда он раньше не пел. И самого простого слуха в ушах его не водилось. Но зато какой глубокий, грозный, сыплющий булатными искрами бас был у деда Локтиона из Ясней, погрузчика бертолетовой соли на Рачьем озере!

Ревела буря, дождь шумел!.. – дедовским, как он думал, голосом запел Волгин, ища взглядом медсестру Изабеллу Броди. – Во мраке молнии летали!

Стараясь петь красиво и звучно, он остановил в себе дыханье, напряг брюшнину, сцепил до громкого скрипа зубы.

…И беспрерывно гром гремел…

 

Потому что это было последнее оружие.

 

Мобилизовать в себе голос деда Локтиона и пробить волшебной русской песней зачерствелые бессарабские сердца.

Чтоб оккупантами не считали.

 

Но голос не слушался.

Дед Локтион с того света не помог.

 

– Это про Ермака! – крикнул тогда Волгин с судорогой в горле. – Это про нас, русских!..

И тогда Тимофеев перед ним вырос.

– А башкиров куда?.. – спросил. – Я-то башкир, Саньк!..

– Ну, башкир! – захрипел Волгин. – А я русский!.. И потомок Ермака!..

– Потомок!? – засмеялся Тимоха. – С кастрацким таким голосом!?..

 

Дальнейшее Волгин плохо помнил. Кто-то встал между Тимохой и ним, но и поверх разнимающих накидали друг в друга кулаков. Умывал потом кровящее лицо в саду, и Усов Родион с полотенцем подходил, и грозил почему-то Московичу Ревн-Леви. Мол, вредитель, плохим вином напоил, надо будет допросить, нас его вторая дочка интересует!

 Вот как?! А Волгин и не знал, что у Ревн-Леви есть вторая дочка, он только Адассу знал.

Но, оказывается, Шаинов ихний ЗАГС поднял для паспортизации населения, и там записано, что и вторая дочка есть! Имя смешное, ты упадешь. ХвоХвола… какая-то!

 

Волгин (утирая подбитое лицо полотенцем): «А куда он её… спрятал?.. эту Хво?!»

Шаинов: «Вот и нам интересно – куда!..»

 

9.

Декабрь 1940-го.

Из рабочего календаря Волгина.

12 дек. Политучеба (Оргеев). Заночевать.

13 дек. Старый Оргеев, каменоломни, дробильно-сортировочн. комплекс (бывш. хозяин Хасилев), заказ оборуд.

14 дек. (утр.) в связи с близостью котельцовых карьеров перевод кирпичн. з-да из Резены в Оргеев (обсудить целесообр-ть!).

14 дек. (после обеда), завод станков (обсуд. проект) на базе кустарн. мастерской (бывш. хозяин Тыж). Подвод ж.д. ветки? Обсудить!

14 дек. (веч.) Шаинов, «Динамо» (бывш. еврейск. клуб), осмотр системы вентиляции и подогрева.

19 дек. Политучеба (Оргеев). Заночевать.

20 дек. (утр.), с Тимофеевым., конзавод (бывш. хозяин Унгар).

20 дек. (п. обеда) ткацк. ф-ка (бывш. Тростянецкого).

26 дек. – Политучеба (Оргеев). Заночевать.

 

Оргеев. Декабрь 1940-го.

Политучеба. Конспект.

«Враг, товарищи, хитер, он сам не сдается, а притаившись, нащупывает наши слабые места и начинает действовать! И вот так, несмотря на то что после вхождения Бессарабии в СССР главные чины из контрреволюц. банд бежали в Румынию и дальше на Запад, часть их боевой силы осталась на местах для проведенья подрывной деятельности. Это притаившийся враг, товарищи! И он здесь. Он ходит по тем же улицам, что и мы!..»

= = =

 

«Что-то зачастил ты в Оргеев! Уж не лямур ли там завел?!» – вот вопрос, которого Волгин опасался. Доверие к нему со стороны руководства было полным, да мало ли. Потому-то и вел разборчивым ясным почерком служебный подробный (даже слишком подробный) календарь, чтобы видели: никакой, товарищи, не лямур, а одно производство (кирпичный з-д, з-д станков, конезавод, ткацк. фабрика…) – вот что приводит его в уездный центр. Ну и политучеба, само собой.

 

Районную политучебу проводили по понедельникам и средам. Из клуба выходили в темноту, особенно многозначительную в связи с «притаившимся врагом». Тихой гурьбой шли вдоль городского сквера, держась вместе сколько возможно долго.

Но последним всегда оказывался Волгин, потому что ему идти было на окраину, где склады Заготзерна (там печка на дровах и матрасы для отдыхающей смены караула, там и ночевал, когда в командировках задерживался).

 

А потом и Новый год – в Оргееве!

Такая директива спущена из Кишинева: несмотря на политич. напряженную обстановку – Новый 1941-й г. встречать всем вместе, с чл. семей. Ст. лейтенант ОГПУ Шаинов А.И. ответств. за проведение встречи в новом клубе «Динамо» (бывш. еврейский клуб Маккаби).

 

Что тут началось!     

 

Во всех поссоветах, всех административных точках – только и разговоров, что о предстоящем сабантуе. Лёха Шаинов ходит имениником. Его взяла! Месяц назад, перед годовщиной революции, ездил он в республиканский совет «Динамо», нашел там понимание и ход к К. (зампред ОГПУ с 3-мя ромбами!), а уж с таким-то тылом и, главное, в обход конкурентов с железной дороги и из Дома Красной Армии, получил добро на реквизицию Маккаби (бывший еврейский клуб, 3 этажа с котельной), самого высокого здания в Оргееве. Вот и сияет как самовар, обещая праздник такого уровня, что не снился ни «Локомотиву», ни ЦДКА, но соответствует особой роли ПСО «Динамо» в иерархии советского спорта!

- - -

 

С Лёхой Шаиновым, бесхитростным и незлым парнем, Волгин ладил. Лёха, до того как призваться в ГПУ, работал забойщиком в подмосковной шахте. Ха, про забой Волгин в одну минуту понял – по шаиновским надглазьям, точно бы подведенным косметическим карандашом. Другие, может, и отмечали про себя, что вот, мол, лицо у старшего лейтенанта простое, чуть не лошадиное, а вместе с тем какое-то тревожно-выразительное, сказочное. Но не угадали б секрет. И только Волгин умел разглядеть тончайший слой угольной сурьмы над глазными веками нового товарища…

Шаинов же в свою очередь ухватился за Волгина, потому как тот в волейбол играл на уровне обл. лиги. При всех своих динамовских амбициях, да еще и связанный обещаньем развивать массовую физкультуру, данным в кабинете зампред ОГПУ республики, Лёха истово рассчитывал на него…

 

Короче, перед Лёхой можно было открыться.

 

– Не пойду я, Леха, на твой Новый год! – открылся ему Волгин за обедом в горсоветской столовке. – Вы там с членами семей будете! С женами да с подругами!..

И… позорную слезу подробил в руднике глаза (Танечку вспомнил).

– И только я один… без семьи!..

– Стоп, стоп! – Шаинов задержал стакан с компотом на весу. – Я, конечно, не бюро знакомств… но категорически советую: завтра в 7 вечера явиться в клуб «Динамо» для прохождения курса по санподготовке!.. Это в подвале, вход со двора!..

– Завтра в 7 вечера, – отмахнулся Волгин, – никак! Лошадей у Унгара принимаю!.. Ты ведь Унгаров знаешь – с конзавода?..

– Сам ты Унгар! – перебил Лёха. – Там из Рыбницы две счетоводши будут на санподготовке!.. Незамужние!..

– Да ну тебя! – посмеялся Волгин. – Я стеснительный!..

Но Шаинов не принял отговорок.

Допив рыжеватый, в отрепьях разварившихся фруктов компот, он поддел оловянной вилкой сморщенную, потерявшую цвет сливу со дна стакана и перед тем, как забросить в рот, посмотрел на Волгина с милицейской своей, поддавливающей пристальностью. При этом свободная левая его рука успела начертить в воздухе что-то такое, недоказуемо-моментальное, игриво-непристойное – явно имеющее отношенье к фигурным достоинствам двух незамужних счетоводш из Рыбницы. В то же время серые глаза его съехались к переносице. Такой он комический трюк знал: свозить глаза в одну точку, когда позволял себе что-то внеслужебное, игривое.

- - -

 

Назавтра. В подвале клуба «Динамо».

А вот о том, что курс по санподготовке вести будет Изабелла Броди, Шаинов не упомянул…

И правильно сделал. Стыдясь глупого своего пения про Ермака, Волгин бы не пришел.

 

- - -

 «Инструкция… по оказанию… первой… медицинской помощи… –застучала она твердым мелком на доске, – при пораженьи электрическ. током».

«Инструкция… по оказанию…» – стал записывать Волгин.

Он думал, будет как на политучебе: лектор себе бубнит, я себе записываю и при этом думаю о:

а). кормах для конзавода,

б). сельхозмелиорации Реута (заболоченные плавни),

в). опорах линий электропередач в пунктах с населением свыше 400 человек…

Но не выходило. Не выходило.

 

И если бы дело было в ней,

а). в какой-то там особенной красоте…

или

б). в том, чтоб обольщала, завлекала в сети (хотя он и не считал себя объектом, достойным обольщения)...

Так нет.

Во-первых, не красавица (необжимчиво-рослая, с гнутыми плечами).

Во-вторых, никакими хитроумными женскими чарами не пользуется. В обращении – твёрдая и нелюбезная. Прям кусок стирального мыла – такая твердая.

 

Нет, дело было в нём самом.

Точно вошли без стука и застали неодетым.

 

А ведь отчим Федор Нилыч какое наставление давал?!

«Не будь ни правым, ни виноватым, а живи так, точно в любую минуту могут войти без стука! Вот чтобы и тогда стыдно не было

 

Вот такое было наставленье.

Ему и следовал.

Куда бы ни забросила судьба – пожалуйста, входите без стука.

Ни за чем таким непотребным не застанете.

 

За исключением трех случаев.

 

Случай 1-й – бригадир Тая Григоренко в Яснях (1929-й год).

Случай 2-й – будущая жена, машинист электровоза Танечка Засыпкина в Тергешском руднике (1937-й).

И вот теперь эта… Изабелла Броди, случай 3-й.

 

Любовь к женщине, вот что выделило Волгина из монолита мира.

Обнажило.

Вымыло из породы.

 

Ну и хорошо, пробовал успокоить себя.

Как вымыло – так и вмоет обратно.

Я с ней объяснюсь.

И если отдастся по любви, то и высокомерный святоша Идл-Замвл, и угрюмый батрак Шор, и замаскировавшийся враг Ревн-Леви, и капиталисты Унгар, Хасилев, Тростянецкий, Тыж… – все они переродятся в сознательных советских людей.

Мало того.

Бессарабия как живой дичок привьётся к стволу СССР... – если Изабелла Броди отдастся мне по любви и станет моей женой.

Вот так он загадал.

 

И так оно и вышло.

 

 

10.

Через 2,5 месяца.

В воскресенье в 4 утра стреляли утку (а если повезет, то фазана) в камыше возле Чокылтен, когда с берега засвистели.

Вот ёлки! И в выходной нашли!

 

«Иди! – с издевкой в голосе Шаинов зашептал. – Молодая супруга соскучилась!..» – и опустил ружьё.

И надо же, с такой искренной охотничей досадой шепнул он про соскучившуюся жену (всего неделя со свадьбы!), что Волгин не удивился, а принял как должное: то, что его избалованная Изабелла в такую рань перенеслась из жарко натопленного дома в холодный камыш и свистит с берега мужским резким свистом…

Выпрыгнул из лодки и – по стволу упавшего дерева – на сушу!

 

Обнять!

Расцеловать… в глаза, в височки!..

 

На берегу – двое в ватниках.

Лесники по виду.

 

– Кого стреляете? Утку?..

– Ну! – подтвердил Волгин. И, строго обведя их глазами: – Я Волгин, главный инженер ПМК!.. Ищем кого?..

– Тут какие-то уроды, товарищ Волгин, – огорченно поделились лесники, – гнездо белой цапли расстреляли!.. Вы один охотитесь?..

– Один! – соврал (в это время года не только цаплю белую, а любую водоплавающую дичь не одобряется бить!).

– Пойдемте, зарегистрируем ваше ружье!..

 

Направились регистрировать ружье.

Через лес – к машине.

= = =

 

Так, с санкции выездного, 3-го отдела УНКВД УССР (временно курирующего область судопроизв-ва МССР), был осуществлен арест Волгина А.Ф.

10.6. 1941. 4.47 утра, с. Чокылтены Оргеевского р-на.

- - -

 

Из показаний заключенного Волгина А.Ф. (1912 года рождения), данных следователю следственного отдела УНКГБ УССР Горюнову.

«Запираться перед партией я не буду. Готов разоружиться. Вот моя биография. Отец, Морев Иван Савич из села Заево (Воронеж. губ.) жил на 2 семьи: венчан с крестьянкой Елкиной Анной (общее хоз-во и 2 детей), а вне законного брака с крестьянкой Розум Ниной, моей матерью. Мать, на 9 лет старше отца, с больной ногой, частично нетрудоспособная. Отца я не знал, т.к. вскоре после моего рождения он со своей 1-й семьей двинул в Сибирь от воронежского малоземелья. Помощь его из Сибири нам почти не поступала и, по словам матери, мы бедствовали до 1914-го года, когда рабочий Волгин Федор Нилович с ж.д. станции Нерпа (Тамбовск. губ.) позвал ее венчаться и стал мне как отец...»

 

1-я часть допроса происходила в Кишиневской центр. тюрьме и доставила потрясенному, смятенному самим фактом ареста Волгину… острое нечаянное удовольствие.

Дело в том, что еще никто никогда не просил его так подробно излагать свою биографию. Еще никто никогда так внимательно не выслушивал его. Да и то: было бы что слушать. Не царь, не генерал, не Христофор Колумб. Родился – и ладно! Родился – и живи.

Так думал он до ареста.

Но возвращаясь под конвоем в камеру после 1-го допроса, он испытывал странный душевный подъем, удивительную телесную бодрость. Будто в какие-то отдаленные участки тела давно не поступала кровь, и вдруг – поступила!

И если добавить, что в первые дни он верил, что арестован из-за белой цапли, убитой в камышах, и что вот-вот его с извинениями выпустят домой (как только настоящих браконьеров арестуют!), то не удивительно, что духом он оставался бодр.

 

Да и сами допросы в первые дни были недолгими, суховато-формальными.

- - -

 

Из показаний заключенного Волгина А.Ф. (продолжение).

…«Отчим мой, Волгин Ф., был трудовой элемент. В Нерпе вместе с братьями он трудился в магазин-мастерской сельхозинструментов, а наемную рабочую силу не эксплуатировал. Еще в заслугу его надо отметить, что в декабре 1916 он самовольно покинул расположения царской армии, не захотев участвовать в войне, развязанной самодержавным царизмом с одной стороны и международным империализмом с другой, и вернулся в Нерпу. Но затем из-за отсутствия комвоспитания он не избежал ошибок. Так в 1919-м году после мобилизации в РККА для защиты Тамбова от белоказаков Мамонтова, он не проявил героизма и упорства в сопротивлении, не предотвратил захват города белоказаками. И хотя, несмотря на уговоры и угрозы, к ним на службу он не переметнулся, это не уберегло его от ошибок. Вот главные его ошибки: 1. в 1921-м году после окончательной победы Революционной Красной Армии он отказался участвовать во всероссийской переписи населения, 2. в том же 1921-м году он отказался подчиниться продагентам по сдаче зерна, прибывшим из уезда. Тогда же в нем проявилось и такое уродливое явленье, как антисемитизм. Я помню его слова, что ему хлеба не жалко и что если бы большевики прислали своих русских людей и попросили как свои у своего, он бы последним поделился, а вот пришлым евреям ничего не даст, т.к. они, евреи, даже за один стол с нами не садятся. Не оправдываю отчима, но скажу, что и среди тех продагентов попадались вредители: зерно, конфискованное в Нерпе, неделями гнило в мешках на станции железной дороги, отправку его так и не наладили, я, ребенок, видел это своими глазами. Но все-таки за уклонение от продразверстки отчим был арестован и выслан в исправит. колонию на п-ов Таймыр, откуда нам сообщили о его смерти от разорвавшейся грыжи. И тогда же в 1921-м году родной отец вспомнил о моем существовании и прислал из Сибири своего мл. брата Морева Александра, красного партизана, победителя Колчака, чтоб явился при орденах в губчека г. Тамбова и получил добро увезти меня для воспитания в Зап.Сибирь. Губчека дал ему добро. Мать, сама сильно нуждавшаяся, тоже не чинила препятствий, хотя и плакала. Так я очутился в с. Ясни Б-йского уезда, в семье моего отца, в кот-й преобладали прогрессивно мыслящие и революционно настроенные элементы.

 

Так, все братья отца партизанствовали против Колчака, способствуя установлению в Сибири Советской власти, а дядя мой Александр Морев даже входил в ревком Б-йского уезда, где и нашел героическую смерть в операции против недобитых колчаковцев. Папаша мой до революции держал грузовых лошадей, брал подряды на перевозку глауберовой соли с местных озер на фабрику в Батютине.

Хозяином фабрики был Бершадский Нахум. В свое время царь выдал ему денежную ссуду на пр-во столовой соли, а он стал еще и золото намывать, даже специальную драгу из Америки выписал. Но он проявил сознательноть при Колчаке, не снабдил его золотом, а остановил производство и через Китай уехал в Палестину. В таком вот законсервированном виде и фабрика, и прииски были национализированы Советской властью.

 

В Яснях я окончил 7-летку. С юных лет трудился в поле, на фермах и на конюшнях, принимал участие в посевной и уборочной, а когда подрос, получил место подручного у машиниста молотилки. Теперь коснусь личного, пусть партия видит, что я и не думаю запираться. В 1931 г. (19 лет от роду) зимой я полюбил бригадира Таю Григоренко (32 года, вдова), тоже из тамбовских переселенцев, с кот-й мы вывозили стога из зимнего леса. Там, на елани, после того, что уложили 2 воза сена, у нас произошло сближение в 1-й раз. В Яснях все были против нашей любви из-за возрастного несоответствия. Но я-то знал, что люблю ее. Дело не в том,что возраст мой подошел для близкого знакомства с женщиной А в том, что перед партией и ОГПУ я ручаюсь, как прекрасна внутренне и внешне была крестьянка Т. Григоренко, всей душой преданная делу социалистич. строительства. Как разбиралась она в неженских делах колхоза, с какой грамотностью составляла отчеты, оформляла наряды, при этом всегда 1-я на пахоте, в посевную, в косовицу. На уборке тоже среди 1-х. Воспитывая при этом 2-х детей, мальчика и девочку, одна, без мужа. Не могу забыть, как все ее большое лицо озарялось радостью при виде меня, точно я архимандрит весь в золоте к простым людям вышел! И она же добилась того, чтоб колхоз открепил меня в райцентр, положив тем самым конец нашей недолгой любви. Не хотела разговоров за спиной. В райцентре я проработал на мебельной ф-ке (с августа 1931 по ноябрь 1933), после чего, узнав про набор на шахты-рудники Кузбасса и, привлеченный целью служить тяжелой пром-ти Родины, двинулся туда. В пос.Тергеш на главной шахте-руднике я начинал как ученик проходчика, но уже спустя 2 месяца работал по 8-му разряду. Там же, в п. Тергеш я пошел в вечерн. школу им. Декабристов, где завершил среднее образование.

 

В апреле 1934 я познакомился с Татьяной Засыпкиной, машинистом электровоза. Знакомство с Татьяной произошло в шахте при подготовке к массовому взрыву (с закладкой 250 тонн аммонита для высвобождения большой руды), когда, идя со смены, я шагал по путям, задумался и не услышал колокол электровоза за спиной. От резкого тормоза состав застопорило, 2 вагонетки сошли с рельс. Другая на ее месте обругала бы меня последними словами, а то и пожаловалась начальнику участка, она же ни слова ни говоря выпрыгнула из кабины с ломиком в руках и кинулась выправлять вагонетки. К счастью, там по 2 колеса только забурилось, а не 4. Я отнял у нее ломик и провернул скаты, чтоб сцепки повисли, она отсоединила состав, села за штурвал и стала осторожно подавать электровоз вперед-назад-вперед-назад по моим знакам. В то же время с помощью простого ломика и физической силы мне удалось вернуть на рельсы все забурившиеся колеса. В день нашей свадьбы (12.4. 1935) начальник участка от имени администрации шахты-рудника вручил нам ордер на 1-комнатную квартиру в 5-м бараке, самом новом в поселке, друзья по бригаде подарили раздвижной стол с 6 стульями, диван-кровать и трюмо. Жили мы с Татьяной хорошо. Наше взаимное чувство прошло проверку в 1935-36 гг., когда в рамках развития Урало-Сибирской угольно-металлургической базы я был направлен в Ленинградский горный ин-т (хим.-металлург. ф-т.) и переехал на временное местожит-во в город Ленина, а в 1938 г., по окончании, получил направление на Гурьевский металлургический з-д на стр-во 1-й домен. печи, где принял участие как в строительном, так и в эксплуатационном цикле. Через год мы с Татьяной планировали воссоединение в пос. Гурьевск, где я подыскивал для нее работу.

О трагической гибели Татьяны во время производств. аварии (11.12.1938) рук-во Тергешской шахты-рудника строго указало всем своим сотрудникам не распространяться, чтобы не давать повод к ликованию наших врагов, но перед партией и ОГПУ это другое дело. Значит, обстоятельства ее гибели таковы: она попала головой под люк спускового лотка. Смотрела через кабину назад, когда состав к лотку подводила. Это был новый люк с удлиненным краем, наши слесаря только недавно выточили его…

В мае 1940 я поступил в распоряжение Нархоза СССР и спустя 2 месяца прибыл по новому месту работы в новообр. Молдавскую ССР. Промышленный потенциал края был практически уничтожен при румынско-боярской власти. Ликвидированы больш-во предприятий пром-ти. Производств. мощности в пищевой, текстильной, деревообрабатывюащей, кожевенно-меховой отраслях использовались малоэффективно. Деградировало сельское хоз-во, уменьшилось поголовье скота. Нестерпимой была и ситуация в медицинской сфере: на всю Бессарабию 45 врача и 300 фельдшера, т.е. 1 врач на 70 тысяч жителей. И вот, в 1-е же месяцы со дня вхождения республики в СССР на подъем промышленности были выделены из всесоюзного госбюджета миллионы рублей. Ввезено оборудование для предприятий. Переданы тонны чёрных металлов, нефти, каменного угля. Из других союзных республик (главным образом из РСФСР) ввезены тысячи тонн семян, разнообразная с.-х. техника новейшего поколенья. Не желая выпячивать собств. роль в создании народного хоз-ва новобразованной МССР, заявлю однако, что поставленная товарищем Сталиным задача: в кратчайший срок поднять и интегрировать отсталое хозяйство Молдавии в народном хозяйстве Союза ССР – была воспринята мной как личное поручение любимого вождя. Думаю, что товарищи-коллеги, с кот. я работал, не дадут соврать, сколько часов продолжался мой самый обычный трудовой день. И, наконец, сам 1-й секретарь ЦК КПМ т. Бородин отметил мою работу в докладе на Октябрьском совещании по поставкам Союзного Центра. Но если у следствия будут вопросы по поводу дробно-сортировочного комплекса или кирпичного з-да или з-да станков, я с цифрами в руках разъясню свою позицию. Это касается и главного результата моей работы в Молдавии: основания и запуска 1-го межколхозного об-я механизации, электрофикации и мелиорации сельск. хоз-ва (ПМК «ОРГЕЕВ»). Здесь же, в конце 1940-го года произошло мое знакомство с медсестрой оргеевской горбольницы гр. Изабеллой Броди. Не солгу, если скажу, что главным стимулом моим к созданию семьи с гр. Броди было желание показать, что жители бывш. Бессарабии, в т.ч. и еврейский элемент, могут быть приняты в многонациональную семью советских народов. Вот и на примере моей жены дано увидеть положительн. сдвиги в психологии местного населения под влиянием прогрессивных советских ветров. Будучи себялюбивой эгоисткой по натуре (мне ее подруга рассказала, как однажды на чъих-то именинах она все яблоки на столе надкусила: выбирала самое вкусное!) и нескромной по поведению (в 1-й раз я видел женщину, идущую по улице и курящую папиросу на ходу при всех! Нет, на Кузбассе женщины тоже курят, но так, чтоб идти по улице и курить, никого не стесняясь, такое я видел в 1-й раз!). И вот даже такая своевольная, несоветская по воспитанию женщина, как моя супруга, перевоспиталась в срок, сумела развить в себе скромность и трудовую сознательность (в любую погоду, зимой и летом, ездит она по делам наркомздрава по близким и отдаленным нас. пунктам для уколов противострептококковой вакцины, участвует в оборудовании мед-санитарных частей, здравпунктов, рентген-кабинетов для борьбы с туберкулезом). Но особенно покорил меня рассказ очевидцев о том, как в первые дни советской власти, когда многие жены нашего советского комсостава по простоте купили исподние рубахи в мануфактуре Тростянецкого и, будучи уверены, что это не что иное, как вечерние платья, щеголяли в таком виде по улицам города…»

 

– Вот здесь! – карандашом подчеркнул следователь Горюнов. – Где про надкусанные яблоки на именинах! Расскажите об этой самой подруге вашей жены?.. Кто она? Как ее зовут?..

«Шанталь ее зовут! – рассказал Волгин. – И она считалась первая там фифа – во всем Оргееве! Хотя моя Изабелла красивей в 100 раз! Да, и вот еще один факт в пользу Изабеллы! В начале она не хотела меня знакомить с этой Шанталь: мужчины, мол, теряют голову рядом с ней, и ты тоже потеряешь! Но преодолела предрассудки…»

Горюнов: «Что вам известно о муже этой Шанталь?»

Волгин: «Мне известно, что он умер! Если верить Шанталь! Но не все ей верят! Ходят такие слухи, что он попросту сбежал от нее, не вынес ее плохого характера!.. Бедный ее муж, так про него говорят!»

Горюнов: «Ну и куда же он сбежал, этот бедный муж? Уж не в Румынию ли – накануне 28 июня?»

Волгин: «Так точно! Думаю, что в Румынию!..»

Горюнов: «Так вот! Бедный этот муж – насколько мы выяснили – главный местный богач и эксплуататор по фамилии Штайнбарг!.. Поделитесь о ваших связях с ним!»

Волгин: «Слово коммуниста даю… я не видел его ни разу!..»

Горюнов: «Волгин! Кто разрешил давать «слово коммуниста»!?.. позорить его!»

Волгин: «Хорошо! Честное слово! Я никогда не видел ее мужа. Я видел только ее отца! Он приходил наниматься на комбинат! Но я посмотрел, как он долото держит! Как фуганок держит! Не работник!»

Горюнов: «Расскажите, кто вывел из строя рейсовый автобус «Опель», ранее принадлежавший Иосифу Штейнбаргу?»

Волгин: «Я не выводил его из строя! Слово комму… ой… честное слово! Я только спецкраску доставал по просьбе начальства, чтоб закрасить надпись на капоте! Там «Шанталь» было на капоте!.. Ее имя!»

 

Через 2 дня.

Следователь Поздняковас: «Нам известно, что бежавший в Румынию Иосиф Штейнбарг осуществлял через курьеров связь с сионистским подпольем в Оргееве. Одним из звеньев той цепи была его жена. Вы как муж ее подруги, вы не могли оставаться в стороне! Поэтому не запирайтесь! Расскажите все, что знаете о деятельности сионистов в Оргееве!»

Волгин: «К деятельности сионистов в Оргееве ни я, ни моя жена Изабелла Броди не имеем никакого отношения! Как русский по отцу и по матери, как коммунист-интернационалист я бесконечно далек от всякого рода сионистской деятельности!»

Следователь Поздняковас: «Вот как? А разве не говорили вы на вашей собственной свадьбе с гражданкой Броди такие слова: «У нас возле Ясней евреи жили, целая улица евреев, сосланных Николаем 2-м. Про них говорили, что они шпионы, германским аэропланам сигналы подавали в 14-м году! Лично я в это не верил и не верю. Но в Яснях все верили! И потому я спрашиваю: почему вы, евреи, в такое положение себя поставили?! Почему должно вас волновать, верят вам или нет! Принимают за шпионов или не принимают! Почему вы в Палестину к себе не двинете – вместо того, чтоб Пушкина тут долбить! Полтаву наизусть декламировать!» Произносили вы такое, Волгин? или не произносили?».

Волгин (покаянно): «Пьяный был!»

 

= = =

 

Моральное состояние его на этом этапе следствия из бодрого стало тяжелым.

Вместе с тем, как он сам впоследствие признавал, никаких мер физического давления в кишиневской городской тюрьме к нему не применялось. Равно как и других мер насилия.

Меры физического воздействия (длительные стойки на ногах, избиение кулаком, палками, кастетом, битье в одно и то же место груди в течение нескольких часов, крик через рупор в ухо…) были впервые применены к нему в арестном доме в Одессе, куда он был этапирован из Кишиневской гортюрьмы вследствие вероломного нападения фашистской Германии на СССР и захвата МССР немецко-румынскими регулярными частями.

На этом этапе следствия интенсивность допросов по его делу была многократно усилена.

= = =

= = =

 

«4 отделом УГБ УНКВД вскрыта и ликвидирована контрреволюционная сионистская организация, связанная со шпионажем пользу английских властей и проведением диверсий на объектах народного хозяйства.

Активный участник организации Волгин А.Ф. признал свою вину в:

1. агитации еврейского населения МССР к выезду в Палестину для строит-ва национально-буржуазного госуд-ва,

2. в дискредитации мероприятий Партии и Правительства по национальному вопросу,

3. в том, что, пользуясь служебным положением, систематически выезжал на месторождения крепкого известняка в Рыбницком и Оргеевском р-х, на каменоломни Старого Орхея Оргеевского р-на за запасами сырья для динамита для изготовления бомб для террористич. актов…

 

Преступления Волгина А.Ф. предусмотрены статьей 54-10 часть 1 и 54-11 УК УССР.

Дело Волгина А.Ф. предлагается направить на рассмотрение Судтройки при Коллегии ГПУ УССР с ходат-м о применении к нему Высшей меры наказания: расстрела».

= = =

= = =

= = =

 

11.

18 лет спустя.

Ленинград.

– Волгин! – разнеслось в цеху по громкой связи. – Альсан Федорч!.. В партком!.. Сейчас же!..

 

Литейный завод турбомашин. Металлургический цех.

Он думал, это по поводу облигаций. А из-за чего еще? Вчера на волейболе попался Степаненко на глаза, и тот пристал: организуй там у себя народный почин об уценке облигаций займа. Вот зануда!.. А что делать?

Не сняв спецовку, а только слегка намочив и пригладив волосы в туалете раздевалки, Волгин двинул по малоосвещенному и точно погнутому коридору, с этажа на этаж, с лестницы на лестницу, через весь огромный заводской замок.

В парткоме он надеялся откосить: мол, для народных починов у вас общественники есть, а я техперсонал, и у меня квартплан горит...

Но, войдя в высокую и темную, с малым окошком под потолком, приемную парткома и будучи с порога (даже рта не успел раскрыть!) схвачен-подхвачен и введен к парторгу в кабинет... вошел и обмер –

 

…увидев не добродушного зануду Сережу Степаненко (приличного волейболиста, надо сказать, с хитроумным «чик-чик» из-под сетки), а

…однорукого, худого, с запавшими глазами под выпуклым желтым лбом Кружилина Игоря Сергеевича, директора «Литейного», и…

…Дормидонова из 1-ого отдела.

 

А парторга Сережу Степаненко он увидел только в 3-ю очередь.

 

Тот сидел не рядом, а через пропуск нескольких стульев от начальства, как будто не у себя в кабинете.

 

От растерянности Волгин не придумал ничего лучшего, чем... присесть. С грохотом отодвинуть крайний стул и присесть.

– Кто садиться разрешил? – донеслось до него в следующую минуту.

Вскочил на ноги.

 

За 8 лет работы на заводе он лишь однажды видел Кружилина вот так вот близко – в цеху компрессмашин, на разносе, который тот устроил техсоставу: построил в ниточку и шел от одного к другому, заглядывая в лицо и говоря что-то нападающе-злое, угрожающее, но все не такое страшное, как сами глаза его, запавшие, больные (ранен-перекромсан в войну), не видящие тебя, но переламывающие твой встречный взгляд с грубым, окончательным презрением.

 

– А вот теперь садись! – добавил Кружилин.

Волгин остался стоять.

Не то чтоб испугался (он и тогда, на разносе у компрессмашин только делал вид, что напуган). Но пускай думают, что боюсь их.

– Садитесь, Волгин! – прикрикнул Дормидонов.

(Еще один х-р собачий!)

Сел.

– Министру в Москву писал? (это Кружилин). Не писал?.. А почему тебя в Москву министр вызывает?..

– О чем вы, Александр Федорович, министру писали? Расскажите нам!.. (Дормидонов).

– Ты, что, Волгин, на войне не воевал? Про субординацию не слышал?.. (Кружилин). Как так – минуя директора завода – министру писать?!

– Александр Федорович на войне не воевал! (Дормидонов, иронически).

– Ну? Язык проглотил? (Кружилин). Выкладывай, о чем министру жаловался?..

– Вот как ты так, Альсан Федорч, не пойму (Сережа Степаненко, робко), ведь ты бы с любой критикой, если таковая имеется, мог на собрании слово попросить! А министру-то зачем? В нарушенье субординации?!

 – Вы, главное, Волгин, не упустите из виду (Дормидонов), что Вы по амнистии освобождены!.. А не по оправдательному!..

– Он что, сидел? (Кружилин, удивленно).

– Ну, ладно, вот что! (Кружилин, устало). Не послать тебя в Москву я не могу, раз министр вызывает!.. Но поедешь не сегодня!.. Серёжа! Степаненко!..

– Да, Игорь Сергеевич! (Степаненко, с готовностью).

– Дай ему мой доклад, тот что для городского партактива!.. Ты на это обрати внимание, Волгин! Серьезное внимание! Сейчас тебе под расписку мой доклад дадут! Чтобы вызубрил как отченаш! По нему и будешь министру докладывать!.. Костюм-то есть?.. А галстук и все такое?.. Ты свози его в парикмахерскую, Степаненко!.. (подобревшим голосом) Проконтролируй внешний вид!..

– Проконтролирую Игорь Сергеевич! (Степаненко).

– И помни, Волгин!.. Не в один конец едешь!.. (Дормидонов). Ехать назад тоже придется!.. И ответ держать!..

 

(Не в один конец?

Ну, это мы посмотрим!..

Уррр-ряя!)

 

Волгин, хотя и изображал онемевшего со страху дурака перед заводским начальством, быстро смекнул, в чем дело. Понял, откуда ветры дуют!

И не только откуда, но и – куда!

Костик Морев, старший братка (пускай только по отцу), канат кидает с высоты.

Выполняет обещанное.

Хорошо б на ЛМЗ (Ленинградский металлический) начотделом.

 

Еще в 53-м году, когда вышел волгинский срок на поселении, Костик по собственной инициативе завел разговор:

«Тебя в каком году… гм-м… сместили?.. В 40-м?.. Так вот, Саньк, на уровень 1940-го года я тебя выведу без вопросов!.. А уж дальше – сам карабкайся!..»

На уровень 40-го?

Сильный жест!

Для справочки: в 1940-м году Волгин А.Ф., в 29 лет (!), главный инженер РПК «Оргеев», это первый комбинат союзного значения в МССР! На ЛМЗ таких должностей ну 3, ну 4 от силы. Мог бы и замять Костик. Да вот же не замял! Уррр-ряя!

Хотя Волгин ему не писал!

Это Кружилин с Дормидоновым придумали со страху – раз, мол, министр вызывает в Москву, значит Волгин ему кляузы писал.

А ни фига! Никогда в жизни – первый – я Костику не писал.

 

Нет, ну было 1 (одно) письмо.

Зимой 1942-го.

В виде арестантской шапки, подброшенной в воздух.

Но то в Вижае, Ивдельлаг. Ввиду близкой смерти. Полгода только отмотал, а уже ни капли жира под кожей. Ноги отекли, колени не сгибаются, обе ступни в трещинах. Не раз уж думал: хотя бы высшую меру оставили, не меняли на 10-ку. В жизни бы 10-ку не отбил. 5-ку еще куда ни шло, и то если на хозработах! Но 10-ку?! на тех лесных нарядах?! с теми нормами выработки?!..

И тогда – вот какое чудо случается.

 

Чудо (зима 1942-го).

Перед ужином влетает бригадир в барак: «Ты… ты… ты… ты… – пальцами в мужиков, – …в 10 вечера на плацу! Посадка в грузовики, и строить тепляк для эвакуированного завода! Такая разнарядка!»

В 10 вечера?! За что?!..

Тут в дневное время холод на минус 35 держится!

Сколько же в ночную?!

 

И что же, садят в грузовики, прибытие на участок, выдача инструмента…

 

Работал с одной мыслью: околею или не околею до утра.

 

И вдруг… кавалькада «ЗИСов» под прожекторами…

Быстрая группа гражданских в хороших пальто.

С техдокументацией в руках.

Обход объекта.

 

И… Костик среди них…

В нескольких шагах от волгинского стапеля.

 

Снял шапку, бросил в воздух (не кричать же «Костик!.. Ко-о-о-стик!..» при автоматчиках с собаками)!

 

Спасен!..

 

Из Вижая – в пункт для расконвоированных в Свердловск!

На завод тяжелого машиностроения.

 

- - -

С тех пор я Костика не дергаю по пустякам. Ни писем не пишу, ни шапок в воздух не бросаю… С тех пор он сам, по своей инициативе встречи назначает.

 

 

12.

Костик.

Москва. Госкомитет химического и нефтяного машиностроения.

Костик встал из-за стола и пошел, хромая, навстречу Волгину.

Хромота добавляла ему внушительности: при малом росте он казался квадратным.

И если был на свете человек, мало того что знающий, откуда та хромота идет (лягучий конь Артем в Яснях в 1922-м!), но и оказавший Костику первую помощь (в 1922-м он конюх, а я подконюшенный его), то этим человеком был я, Санька Волгин...

И улыбка у Костика осталась прежняя: вдруг его широкое, с ямочками, как у деда Локтиона, лицо разъехалось и стало обаятельно (как в 30-м году, когда он из колхоза без паспорта ушел, и ни милиция в райцентре, ни ОГПУ Кузбасса дорожку ему не загородили – подкупленные его улыбкой!), но на полпути ямочки превратились в две железные скрепки, удержавшие лицо от сползания в совсем уж безмозглую радость.

– Поедешь в Кишинев зам. главного технолога в новое ТэО! – с ходу объявил. – Там главтехнологу 59, через год сменишь! А с него я тебя в главные инженера выведу! Дай три года на всё про всё, потому что я и так народ там поснимал. Ну как, доволен?..

И, поскольку Волгин только моргал и тихо откашливался, Костик продолжил инструктаж.

– Мы с Тихон Иванычем, – рассказал он, – положили Предсовмину план на стол! Тихон Иваныч это министр среднего машиностроения, – пояснил со значеньем. – Так вот, положили мы план о металлургии и энергоресурсах в свете атомного развития, и Предсовмина подписал при нас, я тебе копию дам. Теперь от Кишинева мне нужны насосы артезианские для водоснабжения, это раз, и насосы для моего машиностроения, это два. Такая база в Кишиневе сейчас лучшая по европейскому поясу Союза, я там был и два завода скрестил под это дело. Ну и пора Кишиневу долги Союзному Центру отдавать, это три. Предсовмина так и заметил, что сколько вкачали в них с 40-го года, то пора и отдавать!..

 

И, показав на свое величественное бюро, предложил Волгину присесть, взять ручку, бумагу, и сейчас же, не сходя с места, писать «по собственному» к себе на Невский.

 

Но то ли потому, что не нашел нужным поинтересоваться, как семья, как здоровье (а ведь 4 года не виделись), то ли еще почему, но Волгин к бюро не подсел и авторучку в руки не взял.

Более того, он густо покраснел, надулся и стал кочевряжиться.

Мол, в Кишинев не поеду.

 

– Поедешь! – заверил Костик.

 

И в глазах его встало выражение неопределенное, впервые давшее о себе знать в 34-м, в Тергешском руднике, когда Костик из простого проходчика, каких на Кузбассе миллион, стал отвечать за книгу добычи, и вся шахта кинулась забегать ему дорожки.

– Не поеду! – с горьким упрямством повторил Волгин и, задрав голову, стал внимательно рассматривать деревянную панель над оконным карнизом.

Невежливо, конечно, – пялиться в сторону, когда старший брат стоит перед тобой и обращается к тебе.

 

Но не любил он это неопределенное Костикино выражение.

Это когда ты говоришь ему, допустим: а деда нашего Локтиона любимая песня была про Ермака, верно?.. а корову нашу звали Игура, так?.. а первой твоей любовью в Яснях была Ирина Осипова, дочка ссыльного учителя химии, правильно я говорю?.. – то в ответ он – ни да, правильно, ни нет, неправильно, а только неуловимой игрой лица транслирует неопределенность.

Ничего, мол, не обещаю.

 

– Ладно, как здоровье жены? – пошел на попятую Костик. – Она медработник у тебя?.. (ага, помнит!)… или кто?.. (ага, спохватился, что чести много – помнить, кто моя жена!)…

– Здоровье так себе! – выдавил из себя Волгин. – Все же туберкулез перенесла!..

– Не бойся, – заверил Костик, – трудоустроят ее в Кишиневе! Это само собой!..

Но так бездумно-легко, так поспешно-брезгливо закрыл он тему жены, что Волгин все-таки обиделся. Причем – шумно.

– Меня там сломали всего, в Молдовании этой! – поднял он голос. – Не реабилитирован с 40-го года! И что же, снова ехать работать на них – после всего, что было???

– На них? – Костик мягко прикоснулся к рукаву. – Почему – на них? На меня! Мне-то ты хочешь помочь?..

– Тебе? – задохнулся Волгин.

 

И… не сразу… отвечал дрогнувшим голосом:

– Да за тебя я… жизнь отдам!..

 

– Нет, ну ты мне долго живи! – просиял Костик. – Не будем, Саньк, торопиться в этом плане!.. Но зря я, что ли, комедию там ломал!.. с молдаванами этими?..

И, поймав непонимающий, скорбно-недоверчивый волгинский взгляд, нарисовал на лице простодушное удивление.

– Я чё, не рассказывал?..

(Вот интересный, это когда он мог рассказывать!)

– Не встретили союзного министра!.. – с огорченным, даже убитым видом поделился Костик.

 

А потом вдруг – ха-ха-ха-а!.. аха-ха-ха-а!.. – съехал на такой домашний, на молодой такой хохот, что железные скобки выпали из щек и на их место две ямочки вернулись. И глаза стали как в Яснях в 20-х годах, и как на Тергешской шахте-руднике в 33-34-х, до того, как книга добычи к нему попала.

Этот смех и предрешил дело.

 

– Зря я шофера киевского, – гремел Костик, – полдня по Кишиневу возил?.. на «Чайке»… среди телег молдаванских!.. аха-ха…аха-ха…

Вот уже и Волгин – помимо воли – подсмеялся ему.

Ничего не понял (какая «Чайка», какие телеги молдаванские?), но подсмеялся.

Потому что – вот он, брат. Без спеси, без неопределенного выражения. Но тот самый брат, что еще до побега своего из Ясней поехал в облсельхозснаб в Иркутск, где его никто не знал, и выбил трактор, два триера и… комбайн! Первый комбайн в Б-й области! В 30-м, кажется, году.

Вот такой он обаятельный, когда захочет.

 

«Придется ехать, – решил Волгин, – в этот Кишинев!.. Раз братка настаивает!..»

= = =

 

Вечером, в гостинице «Украина», где Волгину дали номер (домой к себе Костик никогда не звал, так было заведено еще с 42-го года), Костик рассказал следующее: Мин-во среднего машиностроения, с которым Костик провел через Госплан общий проект, это сила: вся спецтехника для АС проходит по их структуре. И потому, в союзе с ним (Костик поставляет ему лучшие в стране насосы с новообразов. ТО «Молдавгидромаш»), Костик также входит в союз с атомной оборонкой, понял?! Отныне качать его насосам ракетное топливо в секретных шахтах. Отныне качать его насосам сжиженный газ на секретных морских причалах.

Про шахты-причалы Костик не произнес вслух.

А – золотым пером – набросал схемку на листке: «Усваивай!..»

И, дождавшись, пока Волгин пробежит глазами и усвоит, отобрал, порвал на мелкие кусочки, ссыпал в пепельницу и поджег спичкой.

И дальше говорил нормальным голосом, хотя и при включенном на порядочную громкость радио.

 

– Есть тут такое Министерство нефтехимии, – рассказал он далее, – те еще умники! Посмотри их капиталовложения в МССР! На 3 рубля капиталовложений за 20 лет. Зато первые с большой ложкой возле еды! Этот их Шиндель, например! Шиндель-Шпиндель!.. Которого я… прямо в кабинете Бодюла (и снова затрясся в смехе) с завода Котовского снял... так он просто их агент, Шпиндель этот! Они себе насосный главк открыли в расчете на него, науськали: чтобы греб под себя в ущерб моим заводам. Я в Ростов-Доне завод резинотехнических пустил еще в прошлом 5-летнем плане, и что же эти умники! Запускают линию РТИ у Шпинделя! Это как определить: чтоб с нуля на чугунно-литейке РТИ пустить?!.. Лично я определяю это как вредительство!.. И это только один пример!..

– Согласен, – качнул головой Волгин, – та еще пятая колонна – этот Шиндель! И завод Котовского, если копнуть, это досоветский завод Мойши Майзелса, и Шиндель при румынских боярах там работал. Хоть я не антисемит, у меня вот Белка, Изабелла (все не терпелось перевести на личное) сам знаешь кто!..

 

Но – на личное – Костик не перевелся.

 

Он с чудесным выражением внимания, волнения, работы мысли выслушивал про 5-ю колонну, Шпинделя и Мойшу Майзелса. А вот про Белку – мимо ушей.

– А гальванику взять! – продолжил он, когда Волгин умолк. – Открыл Шиндель участок по гальванике! Чтобы только в ПМК «Оргеев» на оцинковку не возить! А ПМК «Оргеев» это же мое отраслевое! Какие я туда фонды чугуна провел!..

– ПМК «Оргеев»? – чуть не подскочил Волгин.

– Ну ладно, он свое получил, Шпиндель этот, – не слушал Костик, – сейчас-то у него много времени свободного – обдумать ошибки! А также эти умники из Нефтехимии! Знаешь, мимо каких они бюджетов теперь проедут! Мимо каких направлений в нархозе!.. Вот так!..

Выпили еще по одной, (пред-?)последней.

 

– Давай за ПМК «Оргеев»! – попросил Волгин. – Детище моё!..

 – Давай! – согласился Костик.

Выпили.

 

– Но война не окончена, Саньк! – брат посмотрел на часы. – Будут еще козни, будут! Ведь до сих пор полно там шпинделей в своем роде! И ты прав, 5-я колонна жива, не зря мы им стрелковое оружие не доверяли в войну, бессарабцам этим!..

– А меня? – не утерпел Волгин. – В Ивдельлаг – тоже не зря?..

– Тебя? – растерялся было Костик.

Но нашелся.

– Зато теперь ты человеком едешь в Кишинев! Немаленьким человеком! Чтобы стать там моими ушами!.. моими глазами!.. моими мозгами!.. – и звонко цокнул ногтем по бутылке. – Ну, наливай, чего ждем?!..

 

– А на ПМК «Оргеев»?.. – переспросил, наливая. – Могу ли я на ПМК «Оргеев» быть твоими ушами… и мозгами?..

 

 

13.

Волгин. Через 2 недели. Кишинев.

…Как раз из двора женщина с мусорными ведрами выходила – не старая по виду, с красивой копной волос.

Но когда окликнула: «Вам кого?» – то голос оказался не хорош: в этакой возрастной, с трещинками, штукатурке.

– От Корчняк из Ленинграда! – назвался Волгин. – Конверт отдать!.. – и раскрыл портфель на весу.

– Петя, ИИП-42 от Хволы! – крикнула женщина в глубь двора. – Быстро!...

- - -

– Проходите! – позвала она через несколько минут. – Он в гараже!..

 

В гараже.

Коричневая, в серых озерцах некрашенного железа, «Победа» стояла на кирпичах.

Под правым крылом лежал в скрюченной позе мужчина.

В полумраке гаража Волгин не увидел бы его, если б женщина к нему не подошла и не шепнула что-то.

Кое-как он выправился из-под «Победы».

Отложил паяльную лампу.

Уселся на картонке.

 

– Товарищ… Ильин?!.. – беззвучным как у рыбы ртом сказал тогда Волгин.

Это был тот самый Ильин... («Будут как миленькие Пушкина мне учить! Полтаву наизусть декламировать!..») из Наркомпроса. Просто как 2 капли воды.

– Дура! – отвечал Ильин, оттирая ладонью пыль с лица. – По радио бы еще про эту ИИП-42 объявила!.. – и перевел на Волгина колючий взгляд.

 

И таким разяще-неприязненным, угрозно-недоверчивым был его взгляд, что вся многолетняя оскорбленность, набравшаяся в нижних и верхних слоях волгинской души: за отчима, замученного на Таймыре, за опозоренную Таю Григоренко в Яснях, за Танечкину лютую смерть в шахте-руднике, за непрошибаемую отчужденность Идл-Замвла, за садистов-следователей Горюнова-Поздняковаса, за Ивдельлаг, за бессарабскую 5-ю колонну, за предательскую пулю в предпоссовета Тимоху, за мелкую расчетливость старшего брата Костика, за Изабеллу с ее самбой-йогой, за собственную жизненную усталость и, наконец, за вот этого вот злобного дядьку под «Победой» на кирпичах... – в один миг все это поднялось в Волгине до высоких гор.

- - -

 

– Эй, вы что! – закричала женщина вслед. – Конверт отдайте, это от жениха!..

 

Но Волгин только ускорил шаг…

 

Я вам не почтальон.

Сами себе конверты доставляйте от женихов. Я все Оле верну.

 

Еще ускорил шаг.

И еще.

Побежал.

 

 

14.

Несостоявшийся жених.

1960. 14-я Всемирная Олимпиада, Лейпциг – (+8 –0 =5), 1 место на 4-й доске.

 

В Лейпциге, во время Олимпиады, имел место следующий разговор с экс-чемпионом мира М.М. Ботвинником (2 доска):

Ботвинник: «Как вам, наверное, известно, я готовлюсь к матч-реваншу с Талем. Не хотите ли поработать моим тренером?..»

Виктор: «Очень хочу!.. Но не могу!..»

Б-к.: «Вот как?!.. А что мешает?.. Если не секрет!..»

В.: «Не секрет! А вдруг я буду вашим следующим соперником!»

Б-к. (после паузы): «А кто вас выдвигал – в соперники ко мне?»

В.: «А что – надо, чтобы выдвигали?..»

Б-к.: «Обязательно!.. Меня вот… в 1935 году… Высший совет по физической культуре и спорту выдвинул

В.: «Ну тогда я подумаю… кто бы мог меня выдвинуть

… … …

 

…1961. Командное первенство Европы, Оберхаузен, в составе сборной СССР (+8 –0 =1), 1 место на 6-й доске.

1961. Командное первенство СССР, Москва, 1 доска (+2 –1 =2)

1961. Матч Югославия – СССР, Белград (+2 –0 =4)

1961. Международный турнир памяти Мароци, Будапешт (+9 –1 =5), 1 место.

1961. Матч Будапешт – Ленинград, Будапешт. (+3 –0 =1).

1962. 30-е первенство СССР, Ереван (+10 –1 = 8), 1 место. 2-кратный чемпион СССР.

 

1962. Турнир Претендентов на звание Чемпиона мира, Кюрасао (+7 –7 =13), 5 место.

… … …

1964. 32-е первенство СССР, Киев (+11 –0 =8) 1 место. 3-кратный чемпион СССР. Присвоение звания «Заслуженный мастер спорта СССР».

… … …

1965. Международный турнир памяти Асталоши, Дьюла (+14 –0 =1), 1 место.

1965. Международный турнир, Ереван (+6 –0 =7), 1 место.

1965. Матч Москва – Ленинград, 1-я доска против чемпиона мира Петросяна (+2 –0 =0).

… … …

1967. Международный турнир, Ленинград (+10 –0 =6), 1 место.

1967. Межзональный турнир, Сус (+9 –3 =10), 2-4 место, выход в турнир Претендентов.

1968. Международный турнир, Вейк-ан-Зее (+10 -1 =4) 1 место.

1968. 18-я Олимпиада, Лугано, в составе сборной СССР (+9 –0 =4), 1 место на 3-й доске.

1968. Матч Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк (СССР) – Решевский (США), Амстердам (+3 –0 =5). Общая победа 5,5: 2,5. Выход в полуфинал.

1968. Международный турнир, Пальма-де-Майорка (+11 –0 = 6), 1 место.

1968. Матч Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Таль (оба СССР), Москва (+2 –1 =7). Общая победа 5,5: 4,5.

 

1968. Матч Претендентов на первенство мира. Финал. Корчняк – Спасский (оба СССР), Киев (+1 –4 =4). Общее поражение 3:6.

… … …

1970. 38-е первенство СССР, Рига (+12 –1 =8), 1 место. 4-кратный чемпион СССР.

1971. Международный турнир, Вейк-ан-Зее (+7 –2 =6) 1 место.

1971. Тренировочный матч с Карповым, Ленинград (+2 –2 =2).

1971. Матч Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк – Геллер (оба СССР), Москва. +4 –1 =3. Общая победа 5,5:2,5.

1971. Матч Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Петросян (оба СССР), Москва (+0 –1 =9).

1971. Международный турнир, Гастингс (+8 –1 =6), 1-2 место с Карповым (оба СССР).

… … …

1973. Межзональный турнир на первенство мира, Ленинград (+11 –1 =5), 1-2 место с Карповым (оба СССР). Выход в турнир Претендентов.

 

1974. 21-я Олимпиада, Ницца, в составе сборной СССР (+8 –0 =7), 1 место на 2-й доске.

1974. Турнир Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк (СССР) – Мекинг (Бразилия), г.Augusta (Maine, USA). +3 –1 =9. Общая победа 7,5: 5,5. Выход в полуфинал.

1974. Турнир Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Петросян (оба СССР), Одесса, +3 –1 =1. Общая победа 3,5:1,5 (Петросян сдал матч после 5-й партии).

… …

1974 (сентябрь-ноябрь). Турнир Претендентов на первенство мира. Финал. Корчняк – Карпов (оба СССР), (+2 –3 =19, общее поражение 11,5: 12,5.

 

В декабре 1974 по горячим следам матча дал интервью некоему корреспонденту из «Известий» (Ларионов?.. Лавров?.. короче, что-то на «Ла»).

Но публикации в «Известиях» не последовало. Но каким-то образо текст интервью попал за кордон (югославской «Politica»». Январь, 1975).

 

Выдержки из публикации:

«Вопрос: «Вы и Карпов разделили победу в Ленинграде. Правда ли, что советские участники проигрывали Карпову по приказу сверху, тогда как с вами боролись всерьез?»

Ответ: «Да, похоже на то. В своих партиях с Карповым советские участники играли на удивление слабо. Но для меня остается загадкой – почему они решились выдвинуть Карпова. А не меня! Ведь понимание шахмат у меня глубже! И как шахматист я более разносторонний!»

Вопрос: «Вы проиграли долгий и упорный матч Карпову в финале Претендентов. Правда ли, что на матче у вас не было ни одного помощника – поскольку советским шахматистам запретили вам помогать? В то время как вашему сопернику помогали все ведущие гроссмейстеры СССР!..»

Ответ: «Да, это правда. Все советские СМИ занимались трескучим восхвалением моего соперника! Наши общие коллеги тоже встали на его сторону. Я сильно удивлен. Игрок он волевой, цепкий, но не интересный. Куда правильней было бы выдвинуть меня, а не его!»

 

В первую же неделю и-ю было перепечатано следующими изданиями:

– The Daily Mail (Лондон, Великобритания),

– Le Figaro (Париж, Франция),

– Frankfurter Allgemeine Zeitung (Франкфурт-на-Майне, Германия).

 

Позже перепечатано также в США:

–The New York Times (Нью-Йорк) и др. изданиями.

 

Последовавшие санкции:

– исключение В. Корчняка из состава сборной СССР,

– лишение почетного звания «Заслуженный мастер спорта СССР…»,

– приостановка выплаты гроссмейстерской стипендии (300 руб. в месяц),

– временный (сроком на 2 года) запрет на участие в соревнованиях за рубежом…

 

 

 

Часть II

 

1.

Но не тут-то было.

 

В тот же день Костя Тронин заявил мне:

«Я не буду поэтом, не буду счастлив и совершенен, пока не научусь драться и не пересплю с женщиной!..»

Выходит, я рано радуюсь.

Тронин говорил (врал, наверное!), что дерётся каждый день. А я никогда не дрался, увы. Я сообразительно боролся в детстве: ключи там, подсечки всякие. Но я упустил момент, когда пацаны стали бить в лицо… Здесь я пас. В лицо я не могу.

 

Потом Тронин позвонил и рассказал, что… – переспал.

 

?%^:&*!(+@’#? (так выглядит мое смятение от этой вести).

Неужели я не стану поэтом?

Но в «Молодежке» напечатали и 2-е мое стихотворение.

А за ним 3-е и 4-е...

 

Тогда мама сказала: «Эх, не быть тебе химиком!.. Дедушкины гены!»

И перевела меня обратно во 2-ю школу на Берзарина,

1 сентября 1977, Кишинев.

в детский мой класс, оставленный 3 года назад.

 

Там я сразу же влюбился в Марьянку М.

Чуть не в 1-й день.

 

 

2.

Влюбился.

Я знаю, почему весна переходит в лето. Почему убывает луна и как из семечка надувается тюльпан.

А вот как из улыбчивой толстушки Марьянки М. образца 6-го класса вышел образец 10-го – … не знаю. Сдаюсь.

 

Нет, я не спорю, в 6-м классе она тоже была красивая, но как-то бессмысленно красивая. Как, допустим, атласное одеяло в крупную стёжку. Или как овальное блюдо из фарфора.

 

И вдруг …

Просияло.

Поднялось, как море.

 

Вообще в этом классе выштормилось много красивых чувих.

1... 2... 3... 4... 5… пять (навскидку!) симпотных чувих появилось, пока я в другой школе учился. За ними приударяли все.

А вот за Марьянкой никто не приударял. Правда! Видимо, это потому, что женственность ее не была раздражающа. Порода, юность, целомудрие – не утонули в ее приливе.

 

И она была не выше меня ростом, если не на каблуках.

 

И хотя у ней не было припасено для меня ни единого шанса, в чём-то главном она ответила мне.

Вот как это произошло.

1977, декабрь, Кишинев, 7 часов утра.

 

По утрам я лунатик. Особенно зимой. Мама думает, что это от недостатка кислорода. Мы решили, что я буду спать при открытой фортке, несмотря на мороз.

 

И вот, проснулся я в то утро и через отведенную форточку увидел кровельщиков, звонко расхаживавших по листовой крыше Филармонии.

Свирепая свежесть зияла в комнате.

Я выпил чаю быстрее обычного и ушел в школу.

Утро было чернильное. Асфальт обструган заморозками. Скоро снега придут.

 

Во дворе за тополями – вчиб!..вчиб!.. – сосед шинковал капусту на порожке сарая.

 

От высоких ворот нашего двора я прошел до «Воды-Соки» на углу.

Двинул вверх по Комсомольской.

Запалённые урны у «Бируинцы» курились гнилым теплом.

Но термометр на стене «Инждорстроя» и по щиколотку не находил в себе ртути.

 

Я поравнялся с 1-й мужской парикмахерской на углу.

Обходительный свет настаивался в ее витрине. И всегдашняя упряжка мастеров, пухлоруких и уютно-пожилых, с утра пораньше плескалась в тёплых зеркалах.

Я вышел на Ленина.

Там рассвет скрёбся.

Троллейбусные золотые капли нацеживались сквозь марлю тополей.

Шелестящее вороньё сеяло помёт из тополиного мроха.

 

Толпа на остановке была тиха, но троллейбус прибыл, и она закрутилась так, будто ей в туалет приспичило.

 

И всё вместе, от громко переговаривающихся кровельщиков на крыше Филармонии до теплых урн возле Бируинцы, от освещенной парикмахерской на углу до темной толпы на остановке, – все это в сумме и вычитании, в рифму и белым стихом выдавало Марьянку М. и обещало встречу.

 

С помехами дверки троллейбуса затянулись за головами и спинами на подножках.

Прямые штанги качнулись в проводах.

Деревья зацарапались в отъезжающие окна.

 

Последние струпья ночи отваливались.

- - -

 

Через полчаса. В классе.

«Снаружи клетка покрыта клеточной стенкой, под которой есть мембрана. Она пропускает в клетку нужные вещества и выпускает ненужные. Она покрывает цитоплазму. Цитоплазма – это важнейшая часть клетки, в которой находятся все ее внутренние части. В том числе вакуоли!..»

Это я.

Это мой голос у доски.

Биология, 1-й урок.

«Вакуоль это полость, окруженная мембраной и заполненная клеточным соком! В клеточном соке растворены органические соли, кислоты и сахар...»

Сегодня у меня хорошо приготовлен урок, и я сам попросился отвечать.

Бойкость голоса моего обманывает биологичку.

Она уж не вслушивается в него. Сникнув, думает о своём.

В окнах темно.

Весь класс уронил головы. Досматривает сны.

 

И скажи я: «Долой Советскую власть!» – никто не встрепенётся.

Главное, интонацию не менять.

 

«Мелкие вакуоли внутри клетки, – бубню я, – сливаются в одну большую. По мере слияния увеличивается и размер самой клетки!»

 

И тогда…

…точно окошко в тереме распахнулось…

…два луча навстречу – из сондрёмища класса.

 

Она!

 

Это меняет дело.

 

Отныне все посвящено ей: органические соли, кислоты и сахар! Белки, нуклеиновые кислоты, полисахариды!

И скажи я: «В цитоплазме имеются пластиды. От окраски пластид я тебя люблю зависит окраска клетки и всего растения!..» – и произнеси я все это, не встрепенется никто.

Главное, интонацию не менять.

 

Прекрасная тайна объединяла нас в эти минуты, посреди урока и темноты.

Я улыбнусь, и она за мною.

Скажу «цитоплазма», она переводит как «люблю тебя».

И не отьезжает глазами.

 

В ней бессомненно был «класс», на каблуках ли, без каблуков.

Сам разговор её, молочный, слабый, удаленный, как вспышки на солнце, – подходил её невымученной красоте.

Ясная, хотя и не вдохновенная отличница, она до заурядности ровна была со всеми. Все 10 школьных лет ухитрилась не «отдать предпочтения», не отбросить тени.

Сохранить прохладное достоинство своё.

В стороне от интриг, проказ, кулаков, в стороне от всего, в чём кипит характерность, она стала тем, во что я влюбился.

 

И вот, в сонбоище класса, поваленного в усталость и спень, под неярким флюресцентом, звенящим в потолке, в сверкающей шапке чувств, нахлобученной на две головы, клянусь, мы были близки.

Одним тактичным воображением обнял я ее.

И не был отброшен.

 

Я мечтал стать поэтом, и (что бы Костя Тронин ни говорил)… я был им.

А насчет драться – …хм-м… драться я попозже научусь.

 

2.

Еще о Косте.

Костя написал стихотворение «Дискобол».

Даже у Пушкина такого нет.

Это такое стихотворение – что сдавай оружие!

Боюсь, мне никогда такое не написать.

 

К счастью, мама запретила мне общаться с Костей. Из-за его пьяной выходки у «Фулгушора»*.

Октябрь, 1977, Кишинев.

По-дурацки вышло, но он сам виноват.

Вот что там было.

 

Мы с мамой шли к участковой в поликлинику.

А там «Фулгушор» с кабинками – на углу Комсомольской-Фонтанной.

 

= = =

*«Фулгушор»кафе-мороженое с кабинками

= = =

 

Мы шли и не смотрели в их сторону – такой там мат-перемат из кабинок.

Но меня окликнули.

Смотрю: Костя Тронин бежит. Бледный – будто на него коробку пудры высыпали. Пьяный – на ногах не держится.

Мама ахнула.

А он бежит зигзагами и орет какие-то стихи по-молдавски. Что-то про Сталина.

Подбежал и смутился. Только сейчас увидел, что я не один, а с мамой.

Но поздно.

- - -

 

– Вот фрукт! – объявила мама, когда он слинял. – Ты хоть понял, что он за стихи орал?..

– Нет! – признался я.

Ку Сталин ын фрунте Молдова й ын флоаре!* – повторила она.

И мы посмеялась.

 

= = =

«Со Сталиным во главе цветущей Молдавии!» (молд.).

= = =

 

Но лицо ее вдруг стало жестким.

 

– Так вот, это моего папы стихи! – сказала она сквозь зубы. – Твоего дедушки!.. А посему!.. с этой минуты!.. прекратить всякое общение!..

- - -

Спасибо, что в ней завуч не проснулся. Могла бы вызвать его мамашу на ковер («Шютц... Культ вымытых полов...»). Добром бы эта встреча не окончилась.

= = =

 

Но в канун нового 1978-го года Марьянка М. заболела желтухой и её увезли в инфекционку Чорбы.

Я хотел навестить её, но трусил.

Попросил жирного Хаса пойти со мной.

Он согласился.

 

Но он говорит, что в больницу положено передачи нести.

Например, фрукты.

 

Я побрёл за фруктами на Центральный рынок.

Но зимой там торгуют одними чёрными семечками.

 

И тогда я вспомнил костины стихи.

«Язык хранит февральскую хурму... которая лежала к моему...», и т.д.

 

– А хурма это фрукты? – спросил я Хаса.

– Фрукты! – отвечал Хас с авторитетностью, возможной только у толстяков. – Кислятина жёлтая!.. И рот вяжет!..

 

И я направился к Косте за хурмой. Втайне от мамы.

3.1.1978, Кишинёв.

 

Он был один дома.

Авоська с хурмой уже поджидала меня под батареей, а я отдал ему ворованный сборник «День такой-то» Юрия Левитанского, как договаривались.

(Про то, где украл... не сейчас. Не здесь. Скажу только, что мой де… был начальник реперткома, и нам до сих пор присылают контрамарки на концерты… Короче, я стащил его с книжного лотка Филармонии!)

Утро.Проспект Молодежи, 50, кв.11.

Мы вышли на балкон. Костя закурил, я не стал. Хотя курил уже по 2 сигареты в день.

Костя рассказал, что отправил стихи в Литинститут им. Горького в Москву.

Тогда и я открылся, что отправил.

– Значит, идем в связке? – обрадовался он. – До конца?..

 

– Почитай «Дискобол»! – попросил я в ответ.

 

Дело в том, что Костя читал мне его в 9-м классе, и этот «Дискобол» изувечил меня своим совершенством.

 

Вот как это было.

 

В 9-м классе. 7 месяцев т.н.

Они с Селом завалились ко мне под вечер с бутылками «Флоаре» под курточками.

Бутылочное стекло так и бренчало на них.

 

Можете не прятать, говорю. Бабушка в Ессентуках, мама в Москве...

Мы выпили, и Тронин стал звонить по телефону каким-то чувихам. Говорит, студентки университета.

Я не верил, что они придут, но они пришли!

 

 

3.

Дискобол.

Обе рослые, в водолазках.

Груди их в этих водолазках были не большие и не маленькие, но какие-то принципиальные: т.е. такие груди, что нужно специально отводить глаза.

 

Мы пили «Флоаре», потом курили на дворовом балконе.

Костя читал новые стихи.

Первое – «Дискобол».

Второе я не запомнил.

А потом все пошли танцевать в кабинет.

 

Первая студентка была худощавая, с застенчивой внятной грудью.

«Со мной танцевать как с этой стенкой!» – сказала она Тронину, когда он пригласил её на медленный.

Но все-таки отделилась от этой стенки и пошла с ним танцевать.

 

А я уселся в углу.

Признаться, я был укулдачен этим «Дискоболом».

Его кристаллическим совершенством.

 

Из своего угла я наблюдал за их танцем.За тем, как её взрослые пальцы скользят по Костиным алюминиевым волосам.

Потом она заторопилась домой.

Почему-то они все разом заторопились.

 

Я остался один в разгромленной квартире.

С мыслями о «Дискоболе».

 

...Наутро Костя сообщил, что у него со студенткой было.

Но в его голосе не было потрясения, и я не поверил.

= = =

 

Прошло 8 месяцев, и не было дня, чтобы я не вспомнил о «Дискоболе».

Во всей моей жизни не осталось такого укрытия, где не атаковали бы меня его метеоритные буковки.

И потому я подумал, что спасён, когда мама произнесла «с этой минуты – прекратить всякое общение!..».

Думал, прекращу общение – и «Дискобола» не станет.

 

И его бы не стало…– если б не Марьянка М. со своей желтухой!

= = =

 

Итак, зима, утро, и я пришел к Косте за хурмой.

– Почитай «Дискобол!» – попросил я равнодушно.

Мы курили на балконе.

Точнее, Костя курил, а я только пыжился от независимости.

 

– Старьё! – возразил Тронин. – Я теперь намного лучше пишу...

– Умоляю! – потребовал я. – Почитай «Дискобол»!.. Или подари экземпляр!..

 

Костя ушёл с балкона в комнату искать экземпляр.

Я отвернулся – чтоб не волноваться.

 

На проспекте Молодёжи светало.

Небеса залишаились снегом.

И экземпляр «Дискобола» был мне абсолютно необходим.

Я мечтал уединиться с ним и распотрошить, как куклу.

 

Распотрошу, а там будь что будет.

Возможно, изучив его устройство, я брошу писать стихи. Если пойму, что не способен на такое!

 

– Увы, ничем не могу помочь!.. – вернулся Костя. – Всё, написанное до ноября этого года, я сжег!..

– И «Дискобол» сжёг? – спросил я, похолодев от горя и облегчения. – И наизусть не помнишь?..

– К сожалению! – отвечал он. – Помню!..

- - -

 «Дискобол». Текст.

- - -

 

Костя отчитал, и я медленно выдохнул.

Выдохнул и собрался спросить, зачем он поставил себе условие. Драться и спать с женщинами. Когда он и без того поэт! Причем лучший в мире.

Но простая речь отказала мне.

 

Я понял, мне не угрожает соревнование с Костей.

Он сам Ангел поэзии, он активное солнечное возмущение, он камень бел-горюч.

 

И тогда я взял сигарету «Родопи» из его пачки.

И если бы снова пришлось лезть через решетку во двор, я бы не стал выпендриваться! Я бы снял пальто. Причем без единого слова.

 

От сигаретной затяжки меня повело.

Люлька рышкановских холмов закачалась.

Балкон стал отваливаться.

 

Умирая от головокружения, я ушёл в комнату и упал на Костину кровать. Дверь балкона оставалась открытой, занавеска надувалась в ее проеме. Все новые и новые повалы снега вертелись в окне.

 

В полуобмороке я расслышал, как в прихожей телефон звонит.

«Да, слушаю!» – отвечал Костя.

 

Это звонил наш редактор из «Молодёжки»: кудлатый человек слабого телосложения.

- - -

 

– Институт кино? – переспросил Костя и рассмеялся. – Спасибо, pass!.. Почему pass?.. Да потому что мы в первую очередь поэты и подаем в Литинститут!.. Кто – мы?.. Витя Пешков и я! В одной связке, да!.. Сейчас вам Витя подтвердит!..

 

Он строчил так быстро, что в мозгах моих, пострадавших от «Дискобола», только и ревело «институт кино»… «институт кино»… А остального я не понимал.

 

Поэтому я только руками замахал – в ответ на «Витя, подтверди!».

Отстань, мол! Не видишь, в каком я состоянии?!

Не стал ни подтверждать, ни отрицать.

 

Судьба моя предрешена была тем звонком.

 

 

4.

О предрешенной судьбе Виктора Пешкова.

Май 1978. Кишинев.

На встречу с Вострокнутовым Н.В. (капитаном КГБ).

Совсем обнаглел.

Выручил разок (с 3-м Ша) и теперь в бессрочных должниках держит…

Левый поворот с Гоголя на Искру.

И она (Надя) вообразила Кольку, худого, лупоглазого, в мощных стояках локтей, плеч и ключиц, с черным клином волос, выехавших на лоб, и, при всех модных галстуках и строгих стрелках на брюках, источающего какой-то неистребимо-волчий, низко-звериный дух, прущий из секретных его скважин, из-под всей его одеколонной облачности.

Комсомольская угол Садовый переулок...

Негодяй. Вампир. И, хотя сам признает, что помощник из тебя, Надьк, никакой!, но все звонит, звонит. А то и является без звонка ждет на углу возле школы. Ставит ее под удар. Приходится ходить с ним на футбол, в шашлычную «Колос», кататься на лодке на Комсомольском. И сама манера такая… подлая. Вроде не допрашивает. А просто так: Ну, Надьк, что на работе? дома? какие книги-фильмы-выставки из новых советуешь посмотреть?.. Иногда в студенческие милые воспоминания пускается… Но вот только расслабься, почувствуй доверие – как на тебе! тычок вопроса не по теме.

«А ты в курсе, Надьк, что твоя мама с румынским офицером жила во время оккупации Одессы?»

Ничего себе.

Совсем сбрендил.

 

Это не румынский офицер, поправила.

Это Константин Адам, школьная ее любовь.

Ее учитель в гимназии.

И жила она не с ним, а у него. Пользовалась крышей над головой, печкой и водопроводом. Папа выпустил ее из катакомб, когда выяснилось, что она беременна (мною!). А как не выпустить из подземельных темноты, холода, антисанитарии?! Как – будущей матери своего ребенка – не дать уйти из-под многотонного горного давления (выбить один-единственный камень из низкого свода – вся пещера обвалится!).

 

Угу, угу, мурлычет Колька, «беременная мною». С ироническим таким прищуром. Дескать, мели-емеля.

Ты что, Коль?! Собака ты такая!

Но ведь мы сами виноваты. Недавно мама задурила: документы менять. Зачем-то ей понадобилось какие-то поправки в метрику вносить. Отсюда и пошло: паспортный стол –> МВД –> КГБ. А теперь еще и персональную мамину пенсию – Колька намекает – могут снять. За сожительство (клевета!) с румынским офицером.

 

Комсомольская – возле Оперного (угол Ленина).

 

Короче, вербует по полной.

Но не обломится.

Никому еще не навредила. Ни с работы, ни из общих знакомых.

 

И вот здесь – мотор застучал.

 

Встала.

Вышла, попробовала откатить. Куда там.

 

Сразу колонна транспорта сзади. Грузовик «Хлеб», маршрутный рафик с острым носом, две легковушки.

 

Грузовик «Хлеб» – жирным клаксоном – «Фа-а-а!.. Фа-а-а!..».

За ним – тоненьким рожком – маршрутка-рафик: «пи-и-иб!.. пи-и-иб!».

И вся колонна – «Пи-и-иб-п!.. Фа-а-а!.. Пи-и-иб!.. Фа-а-а!..» – на разные голоса.

 

– Добрый вечер! – раздалось за спиной. С тротуара.

Господи, это еще кто?

Тронин из 10 «В». Ну этот. Пьянчужка-рифмоплёт.

– Привет! – насупилась Надя.

 

Водитель грузовика подошел. Трясёт пучком путёвок.

«А вот взял бы и помог откатить!» – осадила.

Ага, разбежался.

А Тронин стоит и наблюдает.

И какая-то женщина рядом. Родительница, наверное.

Оба – начуфыренные, с цветами. В филармонию идут, наверное.

Так, что делать?..

 

Тем временем машины стали объезжать по бордюру.

С каштанов – пыль.

Народ на тротуаре жмется к стенке.

 

Итогда эта начуфыренная родительница выступает на 1-й план.

– Серафима Тронина!.. Давно искала случай!..

Некрасивая, но с благородной осанкой.

 

– Приходите в школу!.. – улыбнулась ей Надя. – Сейчас сами видите – не до того!..

– Дело в том, что ваш Витя совершил проступок!..

(Так, кого на помощь звать? Павлушу Казакулова? Фролова из второго подьезда? Трянина Николай Иваныча?)

– Видимо, мне следует повторить!.. Ваш сын выкинул коленце!..

(Господи, ну вот что ей надо!)

– Вам что надо? – спросила Надя. – Не видите, что тут у меня!..

И, бросив взгляд на женщину, не могла уж отвести его. Столько спокойной, даже величавой мстительности исходило от той. Получалось, что так некстати сломавшийся автомобиль и какое-то «коленце», выкинутое Витькой, связаны между собой как причина и следствие. Как преступление и наказание.

– Ну и что там за коленце?..– спросила Надя.– Убил?.. Украл?..

– Нет, ну до убийства пока не дошло...

(А гонору-то! А самомнения!)

Тогда Надя еще посмотрела на родительницу, подумала и… ушла к капоту.

Это поворотный момент.

Сейчас, если родительница пожмет плечами, развернется и пойдет своей дорогой, то дело плохо. Если же полезет выяснять отношения, то победа за нами.

Придя к капоту, Надя… открыла его (ух ты! умею!).

Родительница (проследовав за ней): «Могу ли я попросить вас остановиться и выслушать меня?!»

– Выслушать – да! – от капота Надя двинула дальше вдоль крыла. – Остановиться – нет!.. Сами видите…

Итак, полезла выяснять отношения!

Ну, смотри. Буду теперь ходить вокруг машины, и ты за мною как хвостик. Пока всю спесь не сдует.

 

Родительница (идя следом): «Костя одаренный поэт! Недавно его позвали во ВГИК по направлению от республики!..»

– Во ВГИК? – подняв крышку багажника, Надя нащупала портфель с инструментом под тряпками.

И этого пьянчужку во ВГИК?..»)

– Да, во ВГИК! – подтвердила женщина. – И не Витю!.. А Костю!.. А досталось Вите!..

 

Надя (повернувшись к ней): «Вот как?!.. Хм-м… Первый раз слышу!..».

Это была правда. В плане Витькиного поступления думали о КГУ* (филфак или журналистика). Про ВГИК и в голову не приходило.

= = =

*КГУ – Кишиневский госуниверситет.

= = =

– О чём вы в-в-в первый раз слышите? – женщина явно метила в провинциальное несовершенство Надиной речи.

Ах, так? Высмеиваешь?..

 

И Надя пошла к переднему крылу.

Постояла там, пока родительница подтянется, и – с издевкой! – дальше. От капота к багажнику. По часовой.

Обида душила.

 

– Тогда с самого начала!.. – не отставала родительница. – Косте как одаренному поэту предложили направление от республики во ВГИК! Но Витя перехватил!.. Из-под Костиного нерасторопного носа!..

– Нос моего ребёнка, – с расстановкой произнесла Надя, – тоже не самый длинный!..

(Расистка чёртова!.. И у Витьки прямой нос!)

 

– Послушайте! – вздохнула та. – Мы москвичи!..

 

Надя: «И мы не из Засранска!..»

 

Родительница окаменела.

То-то же!

 

– Да, но Костя рождён в Москве! вырос в Москве! – наконец сказала она. – И ему пора возвращаться!.. а я – по обстоятельствам своим… и, главное, по состоянию здоровья дочки, пока не могу!..

 

Вот такая – подавленная, беззащитная – она распологала к себе.

Надя даже собралась спросить, что там со здоровьем дочки? Не нужна ли помощь?

Но родительница сама все испортила.

– У Кости здесь плохая компания! – сказала она. – Ему необходим его московский прежний круг!..

 

И вот, стоило ей произнести «московский круг», как всё идиотское высокомерие в ней воскресло.

 

– Я вас понимаю как мать! – от бешенства Надю затрясло. – Но ничем помочь не могу!.. от направления республики во ВГИК мы не откажемся!..

И – опять по кругу: от капота вдоль крыла, от багажника к капоту.

 

Рапорт-РНО-999о4(36)

Мать К.Тронина: «Это несправедливо! Это подло! Потому что Костя талантливей! У Кости кругозор шире!..»

Пешкова Н.: «Чем измеряли-то – широту кругозора?!»

С грохотом опустила капот.

Мать К.Тронина (вздрогнув от шума): «Это аксиома!»

Пешкова Н.: «Аксиома это то, что если у кого-то и есть заслуги перед этой республикой, то это у моей семьи!.. Моей!.. А не вашей!.. Понятно?..»

Мать К.Тронина: «Мы не отнимаем у вас вашу республику. А вы не отнимайте у нас Москву!..»

Пешкова Н.: «Вы тут перелётные птицы! А мой папа тут с 40-го года... культуру поднимал!..»

Мать К.Тронина: «Культура не чемодан – чтоб её поднимали!..»

Пешкова Н.: «Вот и не поднимайте! Вот и сидите!.. А мы во ВГИК поедем!»

 

Будет она меня учить!

В подлости упрекать!..

Было больно за Витьку – за нос, за кругозор.

 

В бешенстве открыла дверку, уселась в водительское кресло.

 

– Да, мы не местные кадры! – женщина встала перед машиной. – И мы недавно здесь! Но про вашего папу наслышаны вполне! В том числе – про третьего Ша!..

Выйти убить её?

Воткнула ключ в зажигание.

Завелось!..

 

Рапорт-РНО-999о4(36)

Мать К.Тронина: «Я все свои связи подниму в Москве! Вас к экзаменам во ВГИК не допустят!..»

 

«Все свои связи?.. – похолодела Надя. – Это какие же связи у нее

 

Так.

Не паниковать!

Действовать!

 

1. К Вострокнутову в КГБ!..

Мол, так-то и так-то, Коль. Плевать мне, что там у нее за связи, к-е она собирается поднять, а только Витьке во ВГИК надо! И это не предмет для торга! Хочешь на футбол со мной ходить, в пивную «Колос»?! Тогда перекрой ей ход! Действуй!..

2.Маме.

Мама! Про новую метрику – забыть. Отменить. Ради внука во ВГИКе.

 

«Прочь с дороги!» – заорала на родительницу.

По газам – на холостом ходу.

Машина взревела.

 

«Кругозор у них шире!.. – думала отъезжая. – Вот и сидите тут!.. с вашим кругозором!.. А я к Кольке в КГБ не теряя минуты! И тогда мой сын на 100% во ВГИКе! Без этого я просто не выйду из Колькиного кабинета! Цепями там прикую себя!..»

 

И вот, готовясь в случае надобности приковать себя цепями в кабинете офицера КГБ – до тех пор, пока Витьку не отправят в Москву, во ВГИК, она уж не думала о том, что о Москве и ВГИКе услыхала всего несколько минут назад. В несколько минут все ее материнское существо перегрупировалось так, точно с самого Витькиного рождения только и делали, что готовили его во ВГИК.

 

Поэтому – прочь с дороги!

= = =

 

С 1-й попытки Надя завела заглохший мотор и уехала.

 

Она уехала, а некрасивая благородная женщина с лилиями в трескучей бумаге осталась на тротуаре.

 

= = =

= = =

 

 

Примечание

 

«Дискобол»

 

Я по осеннему парку шёл.

Неба сверкал ледяной металл.

Между деревьями дискобол

метился в небо и диск метал-л-л-л!..

 

Нет, лишь хотел он его метнуть...

Скован был камнем холодным он.

В тоненьких столбиках мёрзла ртуть

хрупких термометров у окон.

 

О, как он жаждал тогда броска!

Как его диск был жестоко сжат.

В страшном рывке напряглась рука,

резко отброшенная назад.

 

Мне показалось, я слышал стон.

Мне показалось, что он умрет,

если вперед не рванется он,

резко, всей грудью своей вперед.

 

Время дрожало, но день был тих.

Статуй застывших камень и медь.

Жаждет рвануться одна из них

и неподвижность преодолеть…

 

Я по осеннему парку шел

мимо безмолвных безликих тел.

Грохот обрушился вдруг, тяжел.

В небо холодное диск летел.

 

Костя Тронин. Дискобол (1977).

 

 

 

КНИГА ПЯТАЯ

 

 

Часть I

 

 

1.

Я прилетел на ноябрьские праздники.

Меня встречали как героя, как столичную штучку.

Мама рассказала, что по городу обо мне легенды ходят. Еще бы: вгиковец, будущая знаменитость!..

Ноябрь, 1978, Кишинев.

 

Дома было вкусно – баба Соня наготовила целый холодильник деликатесов.

Да и все остальное: чистота, свежие простыни… – тоже на уровне!

 

Каждый день выходили с Хасом в город.

Кишинев стал мне по грудь.

Я бахвалился Ма-а-асквой, сва-а-абодой, нескончаемыми любовными похождениями. Выходило, я не девственник давно.

 

И я не боялся теперь ходить по Кишиневу в джинах.

 

Откуда джины?!

Ну, еще весной была посылка от Пешкова (ну, того самого… «Ты единственное, что после меня останется!..»). И в посылке – USTOP!

Ха! Пилятся как надо!

Но весной я не решался их надеть: потому что в Кишинёве все джиныможно по пальцам пересчитать. А когда во всем городе так мало настоящих, пилящихся джинов, то легко нарваться: подойдут с ножичком и… снимут.

Другое дело – Москва. В Москве сотни людей в джинах. Даже не сотни, а тысячи людей. И никому глаза не колет.

 

- - -

 

Я прилетел на 5 дней, 3 уже прошло.

Вдруг звонок в дверь с утра.

Костя Тронин.

Он еще вырос. И смотрелся теперь как 5-этажка рядом с 4-этажкой – рядом со мной.

 

Я ему: ну наконец, пропажа!.. звоню тебе каждый день (1-25-06), никто трубку не берет.

Он мне: мамаша с сестрой в санатории в Карпатах, а я так вовсе из той квартиры съехал. Учусь на журфаке, но там тоска. Не верю, что до зимней сессии дотяну...

А куда ты съехал, спрашиваю.

В район Ильинского базара, отвечает.

 

И еще он дал понять, что живет не один.

Ну, я молчу. Проявляю выдержку.

Не спрашиваю, с кем это – не один.

И где это Ильинский базар – тоже не поинтересовался.

 

– Завтракать будешь?.. – вот только это и спросил. – Тогда пошли в кухню!..

- - -

 

Пожарил нам яичницу с ветчиной.

Он не умел есть жадно, но было видно, что голоден.

Я думал побахвалиться перед ним как перед Хасом: Москвой, любовными успехами, – но не решился.

Тогда он сам подвинулся рассказывать.

 

«А знаешь, откуда деньги на всё?» – спросил он, расправившись с яичницей и постукав уголки губ треугольником салфетки.

«Откуда?»

«Загнал джины за 200 рублей!..»

«Так-так!..»

«А где взял джины, угадай!»

«Ну где?»

«Снял с одного в долине Роз!»

Я подрастерялся. Врет или… правду говорит?

Но не подал виду.

 

Подал чай с бабушкиным вишневым пирогом.

 

«А давай сходим! – вырвалось у меня за чаем. – К тебе! Интересно, как ты там живешь – возле Ильинского базара!»

Он замялся. Даже чуть не поперхнулся кипятком.

Ага, то-то же!

 

Ладно, говорю, всё нормально! В другой раз!..

И встал к умывальнику – мыть посуду.

 

И тогда вдруг слышу за спиной: «Ладно, давай сходим!».

- - -

Пошли.

- - -

Оказалось, это в нижнем городе – Ильинский базар. Всего три квартала от меня. Но по виду – пятнадцатый век: мощатая щербь булыжника, глиноулые дворики, неприрученные деревья. Турецкая древность, а не Кишинев.

И вот – иду я и думаю: если сейчас придем, а там нет никого – то всё враньё. И что не один, и что джины с кого-то снял. И пусть не врет, что то да сё, мол, выскочила в магазин, в университет…

 

Шнырнули в какой-то лаз под виноградником.

А там... церковный дворик, нерусская кирха бочком. Площадка, полугрунт. Хибарки по забору.

Подходим к одной из хибарок – в палисаде по мотну.

Тронин стал возиться оловянным ключом в замке.

 

И вот тут я почуял: есть.

 

Открыла кареволосая девушка.

От волнения я не рассмотрел её.

 

Комната. Единственная. С низким потолком.

 

– Устраивайся! – показал Костя на тахту.

– Устраивайся! – повторил за ним девичий голос.

 

Устроился я на тахте, налепил веселенькие обои на лицо, а сам осматриваюсь…

Низкая тахта… стол с клеёнкой… книжная полка под марлей на стене… черноволосая, с сильным румянцем, не в моем вкусе… электроплитка с пятнами по свинцу… рукомойник в один кран…

 

Костя принес бутылку с кислым вином на дне.

Разлили по чашкам.

 

Стали читать новые стихи.

Неужели он действительно снял с кого-то джины?

 

И тогда, за дымовой завесой Костиных новых стихов, я как бы не специально, не глазами, а подпочвием глаз, обратился на нее.

И у меня сердце защемило: так она на Костю смотрела!

 

Я пытался вслушиваться в новые Костины стихи, но думал о его девушке. Всё бы отдал, Москву, ВГИК, пилящиеся USTOP, только бы эта черноволосая с сильным румянцем так смотрела на меня. Хотя она и не в моем вкусе.

 

Теснота жилища подчеркивала всю безусловную правду их близости.

Я надеялся, они не замечают, что со мной, каково мне на этой тахте...

- - -

Я поклялся себе, что добъюсь полной женской близости – едва только вернусь после каникул в Москву.

- - -

- - -

- - -

 

2.

Chantal. 1939.

В поведении Иосифа появились странности. Вдруг он заявляет, что мы едем в curort в Констанцу.

В два дня мы собрали бельё, посуду и сели в поезд.

- - -

В Констанце мы ходим гулять по аллее, устроенной в ущелье. С 2-х сторон она украшена деревьями. Но деревья эти до того странные, что как бы и не деревья вовсе. А, допустим, русские агенты (о которых пишут в газетах), переодетые в деревья. Никогда я не видела таких деревьев: чтобы крона в шишечках надувалась прямо из комля.

 

Но я не могу не поделиться, как я впервые увидела море.

Август, 1939, Констанца.

 

Вот, иду я по аллее. Качу перед собой коляску с Арье-Лейб. Глазею на витринки bijoutierie по бокам.

И тогда вдруг цвет неба переменился.

Воздушный простор в конце аллеи стал блестящ и раздался так, точно там обрыв.

И теснина в скалах была разведена чем-то новым, блестящим.

Да, гранитная теснина в кустарнике разъехалась по сторонам, и я увидела м…е.

То, о чём я в детства мечтала.

То, что мои мама и папа так и не увидели до сих пор. Не говоря о бабушке.

 

Я отступила на шаг, и всё исчезло.

Шаг вперёд – м…е.

Шаг назад – ничего.

 

Я присела возле коляски и стала направлять крупную головку сына в сторону блестящего обрыва в скалах.

= = =

 

В те дни я была бы счастлива вполне, если бы не странности в поведении Иосифа.

 

В Констанце я обнаружила непристойные открытки в его porte-monnaie.

Перед сном я спросила, с каких пор он смотрит эту гадость.

Он отвечал, что меня это не должно трогать.

Я бы смолчала, хотя тон его был груб.

Но он добавил, что чувствует себя покинутым.

 

И отвернулся к стенке.

Я пожалела, что повела этот разговор.

 

И действительно – недолго он в стенку глядел.

 

Поворачивается.

Никогда не видала у него такого лица.

И речей таких – не слыхала.

Мол, не буду ли я возражать против того, чтоб он посещал этих женщин.

 

Я не нашлась, что ответить.

 

«Я вижу, что неприятен тебе!» – заявил он тогда.

«Ты ничего не видишь!» – возражала я.

«Ну да – не вижу?!.. Когда я целую тебя, то вижу судорогу отвращения, пробегающую по твоему лицу!.. А когда мы встречаемся глазами... ты отводишь глаза!»

При этом он смотрел на меня вопросительно. С надеждой.

 

«Я не хочу, чтоб ты посещал этих женщин!» – ответила я наконец.

«Почему?» – удивился он.

«Потому что мы… семья!»

«Были когда-то!.. – заголосил он. – Ты все разбила!.. Всегда, с первых дней, ты всем своим видом говорила, что несчастлива со мной!.. Вот так!.. Я боролся!.. Но я сдаюсь!»

 

Мы умолкли.

 

«Знаешь что... поговорим завтра!» – я натянула одеяло на голову.

 

Нервы потрескивают, как дрова.

 

«И ещё ты как-то заметила, – не отставал он, – что мужское тело вызывает у тебя отвращение!.. Конечно, имея в виду меня, моё тело!..»

 

Окна нашей спальни оставались открыты. И я содрогалась от мысли, что разговор наш мог быть подслушан на ночной аллее.

- - -

Нет, так не может продолжаться.

Нам надо наконец решить.

= = =

= = =

 

 

3.

Витя Пешков. 1979. После каникул.

На большой перемене я самовольно печатал новые стихи в кабинете кинодраматургии, когда ко мне подошла Александра Л., педагог кафедры, и спросила, что я тут делаю. Я ответил, что печатаю работы, т.к. своей пишмашинки нет.

– Стихи?.. – она взяла верхнюю страничку из стопки уже отпечатанных.

Я подумал, она выставит меня из кабинета. Ведь стихи это не «работы».

 

– Замечательно! – объявила она, прочитав. – Как вас зовут?..

 

Она произнесла это «замечательно» таким тоном, точно все вокруг шумели, что стихи дрянь, а она резко возражает. Хотя мы одни были в кабинете.

У нее были круги под глазами на смуглой коже. От того взгляд её казался отважно-наведённым, резким.

- - -

Вечером в общаге все расспрашивали меня о знакомстве с Александрой Л.

Всем было дело до неё.

Еще бы. Такая молодая, а уже два полных метра* по ее сценариям (на к/с Горького и Ленфильме). И 3-й полный метр в запуске. Такая вот акула. Хотя Нурлан В. (мой однокурсник) объяснил это тем, что она «умно е…ся».

 

= = =

*Полный метрполнометражный художественный фильм.

= = =

 

Но на следующий день в институте стою курю с однокурсниками в правом крыле. На боковой лестнице 3-го этажа. Как вдруг... её голос на 4-м.

Это после фильма – гур-гур-гур... руг-руг-руг… – народ повалил из Большого зала.

Расходятся, обсуждают.

Но её (Александры Л.) голос был как толчковая нога – отрыв на каждом слове, и потому он выделялся в общем шуме.

Сам разговор её был таков, точно все вокруг втолковывают ей что-то одно, а она с резкостью возражает.

Дали звонок, но я не выбросил сигарету в урну. Не поспешил в аудиторию вслед за другими.

 

Как чувствовал!

Она вышла на меня – сверху по боковой лестнице.

И я не мог ошибиться – глаза ее просияли.

Мы не виделись ровно сутки, и по глазам ее я понял: эти 24 часа не были снежной целиной между нами: она вспоминала обо мне.

= = =

= = =

 

 

4.

Chantal, 1939.

Целые фразы завтрашнего объяснения всходят в голове.

 

Первое. Определенно я хочу развода.

Но как я устрою свою жизнь?

Я хочу развода.

Но как медработник я потеряла квалификацию.

 

Второе. Помогут ли родители? Папина столярная мастерская? Ох-х! Когда-то Иосиф предлагал папе деньги, просто-таки умолял принять (для салона готовой мебели с каталогом). Но папа не принял. Уф-ф. Слов нет! У жирного Унгара (на тетрадки) – с большой охотой! А у Иосифа (на салон готовой мебели) – наотрез.

 

Но… но… А что если я войду к папе в дело?

И сама придумаю каталог?

Так, так…

Так, так, так…

 

Третье. А вот возьму и придумаю каталог. Как в Яссах. Нет, как в Бухаресте. Заставлю работать этого лентяя папу! Пускай богачи и снобы воротят нос (Тростянецкие и Coº). Я поведу дела в расчете на людей скромного достатка.

 

Мысль о мастерской-салоне добавила мне храбрости.

Я оторвала голову от подушки.

В целой свае ночного неба воспалилась рассветная пробоина.

Оконная занавеска волновалась надо мной.

Чашечка с рассветом в постель.

С балконной двери я перевела взгляд на Иосифа.

Он спал.

 

– Какие у тебя обиды на меня? – спросила я тихо-тихо.

Скорее подумала. Чем спросила.

Но он – услышал.

– Не на тебя! – пробормотал он. – А на то, как устроилось всё!..

– Тогда не порть мне жизнь, если не на меня! – попросила я.

 

Но я не могла предвидеть его следующего вопроса.

 

– Кто-нибудь обладал тобой, как я?..

Стремительно он проснулся.

 

 

5.

И сел на кровати.

 

– Что... ты... позволяешь... себе!.. – только и ответила я.

Но его уж было не остановить.

 

– Я бы смог понять, смириться, даже простить... если б ты предпочла мне кого-то лучшего, чем я...

– Я никого не предпочла!.. – поддалась я на эту провокацию.

 

И тогда все рухнуло.

 

– Но этот человек обрюхатил Киру!* – не помня себя, он зубами заскрипел. – Я лично возил её на аборт!..

Трудно было поверить, что еще 2 минуты назад он тихо и ровно дышал во сне.

Теперь он, как эпилептик, мотал своей маленькой головой.

И с искрами, как на точильном колесе, зубами скрипел.

 

Слова же, которые он исторгал, были еще ужасней:

Этот человек нагадил, нагадил, нагадил кругом – прежде чем сбежать в Палестину с капиталом Киры!.. – исторгнул он.

 

Пораженная, я к стене отвернулась.

 

= = =

Кира* это дочка русских помещиков, продавших нам имение. До сих пор она живёт у нас – простой батрачкой в своем бывшем доме.

= = =

 

– Умоляю, расскажи как есть! – голос Иосифа был перекручен спазмом. – Этот человек прикасался к тебе?..

Я лежала лицом к стене, но каким-то образом видела, как со своей жалкой улыбкой он смотрит на меня. И губами мелко жует.

 

– Поклянись, что он не прикоснулся к тебе! – с грубостью он взял меня за плечо.

 

Сейчас ударит.

 

– Клянусь! – повернулась я к нему.

– Спасибо! – он упал головой в подушку.

Плечо мое горело.

В одно мгновенье померкла моя вера в каталог, в мастерскую-салон готовой мебели.

Всё померкло для меня.

– Если я заболею и умру, – сказала я, – это будет по твоей вине, знай об этом!..

Но его уж было не остановить.

– Поклянись Львенком... что этот человек не прикасался к тебе!..

 

– Клянусь!.. – отозвалась я обреченно.

– Ну смотри!.. Ты поклялась!..

(Что я наделала!)

 

– Если когда-нибудь я буду умирать в больнице, – повторила я, – то моей последней волей будет (все-таки я заплакала)… чтоб тебя не пустили ко мне…

– О, не бойся! – сказал он, опустив ноги с кровати и нашарив тапочки на полу. – Бог меня первым приберёт!..

 

Рассвело.

Львенок проснулся в детской комнате.

Рыдая, я пошла к нему.

= = =

= = =

 

 

6.

Витя Пешков. 1979.

Была перемена между парами. Однокурсница вернулась в аудиторию и, отозвав меня в угол, рассказала, что в женском туалете сплетничают обо мне и Александре Л. Обсуждают наш роман.

«Извини, но я не могу повторить услышанное, настолько это похабно!» – сказала она расстроенно.

Она думала, что и я буду расстроен.

Ха-ха. Я ликовал.

Между А.Л. и мной ничего еще не было, но теперь я верил, что будет.

= = =

 

Она приезжала в институт по вторникам и средам.

Мы бегло виделись на переменах.

Зато потом я линял с последней пары и провожал её до метро.

 

А потом она вдруг заявляет: какой ты сценарист – без пишмашинки?!.. Ну-ка!.. Едем покупать – на Пушкинскую!..

 

= = =

За пишмашинкой.

В четверг я ушел с античной эстетики и семинара современного фильма.

Сел в 69-й до ВДНХ.

Окна были залеплены желтым снегом, и автобус качало.

 

Александра Л. ждала меня на Петровке.

И снег был в духе её: взвихренный, полемичный.

«Ровно в полчетвертого у меня редколлегия на “Мосфильме”! – объявила она. – Но мы успеем!..»

И мы побежали вдоль Пассажа.

 

Петровка была губаста от снега. Тротуары сузились.

В шерстяной шапке-чулке на пол-лица Александра Л. неслась первая, я за ней. Она обернулась, варежка её нашла мою, мы побежали в буксир.

Увлекаемый ее варежкой, я бежал и думал о дивных переменах со мной. Отмотать всего 1 год назад: Кишинев, детство... И вдруг эта варежка на Петровке! Эти роковые ободья вокруг прекрасных глаз!..

= = =

= = =

 

 

7.

Chantal 1939.

Я бы не выходила к завтраку, но перед прислугой стыдно.

И я боюсь развода.

- - -

Мы выпили кофе на веранде и отправились на море.

 

В виду берега стоял белый корабль.

 

И здесь Иосиф нашел повод для истязания.

Все вокругдавало ему такой повод.

Глядя на корабль, он заявил, что в Европе военные действия, положение опасно, и потому он обратится за pass-portдля меня и сына, с тем чтоб отправить нас в Палестину – до заключения мира.

Спасибо, поблагодарила я.

Хотя и чувствовала: это только увертюра – перед истязанием.

 

Только увертюра…

 

А вот сам он никуда не поедет, объявил Иосиф.

Не поедет, несмотря ни на какие военные действия!

Потому что Палестина проклята для него.

 

И умолк – с картинной многозначительностью.

 

Конечно, он ждет моего вопроса: отчего это Палестина проклята для него.

Чтобы ответить с торжеством –

– присутствием в ней того человека.

 

Но он не дождется моего вопроса.

 

Знаешь, давай расстанемся, выпалил он.

 

Иосиф, ты ненормальный, сказала я.

 

Сама память об этом человеке отравляет мое существование, заявил он.

 

Я не знаю, о каком человеке ты говоришь, ответила я, глядя ему в глаза.

Он отвел взгляд.

 

Так мы и сидели в молчании.

Иосиф не сводил своих блестящих глазок с белого корабля на краю моря.

А я…

Я не могу позволить себе развод…

Не могу позволить…

 

Прекрати мучить меня, выговорила я наконец.

Прекрати отравлять мне жизнь.

Почему я должна оправдываться в том, чего не делала.

Пока я с тобой, я не опущусь до того, чтоб обманывать тебя.

Очень жаль, что до сих пор ты этого не понял.

 

Поклянись здоровьем Львенка, снова попросил он, что он не прикасался к тебе.

 

Его лицо отвратительно в своем несчастии.

К счастью, он вспомнил, что у нас билеты в цирк.

Мы побрели в шапито.

= = =

= = =

 

8.

Витя Пешков. Моя первая пишмашинка.

В канцтоварах было тепло, тихо.

Александра Л. сняла чулок с лица. Губы её были искусаны до крови.

– Чё нервничаешь? – спросил я.

– От того, что у тебя экзамен скоро!..

И подтолкнула к прилавку.

Февраль 1979. Москва.

Продавец был её знакомый.

Они расцеловались.

Он посмотрел на меня оценивающе.

Я надулся от важности.

 

На полках – одна «Москва». Гроб, а не пишмашинка.

Но Александра Л. успокоила: «Продашь первый сценарий – купишь «Юнис» югославский, а то и «Эрику» за 500 эр!.. Игорь, дай постучать!» – это уже продавцу.

Игорь вправил лист в каретку, я застучал для пробы, каретка поехала.

Саша посмотрела, чего я там такого настучал, и я пожалел, что просто буквы в беспорядке, а не признание в любви. Потому что через полчаса она уедет на эту свою редколлегию и – всё.

- - -

«Ну хорошо, ну надо же отметить!» – потребовала она, когда мы вышли из магазина.

Точно я отказываюсь.

Там была пельменная напротив.

Мы перелетели дорогу по умякшему снегу: я с оттягивающим руку чемоданом «Москвы» и Саша Л. в шерстяном чулке по глаза.

 

В пельменной.

Набрали пельмени на подносы.

Я объявил, что угощаю.

«Разумеется, ты!» – отозвалась она.

– Я заглянула в твою папку на кафедре! – сообщила она, пока мы по пельменям ударяли. – Ты способный мальчик!.. Но способности твои ничего не обещают...

– Да? – удивился я, рассматривая ее.

 

(До чего хороша, тонка!

Всё в ней выдержано, как в колоколенке, от надглазий до бёдер.

Воду бы с лица её пить!

И не только с лица!)

 

Но она стала читать мне нотацию о том, что сценарист должен обладать кинематографическим мышлением, а я им не обладаю.

«У тебя отдельная квартира, ты разведена! – думал я, убаюканный ее быстрой речью. – Сделай это со мной, а? Ну будь другом! Должен же я оправдать авансы… выданные мне в женском туалете!..»

Но её зациклило на кинематографическом мышлении.

Тарелку с пельменями – и ту отодвинула.

Смотрит на меня в упор и отчитывает таким голосом, точно я дурачок младшего пионерского возраста. И не нравлюсь ей совсем.

 

Тогда я тоже удвинул свой поднос и водрузил чемодан с «Москвой» на его место.

 

– Ты юн, этим и привлекателен! – Саша, хотя и покосилась на чемодан, все-таки продолжала выговаривать мне. – Но этого мало!.. Мало!..

Я откинул чемоданную крышку «Москвы», заправил лист и стал печатать.

В пельменной все заозирались на нас.

– Прекрати! – Саша улыбалась, но её в краску бросило – от возмущения, от восторга.

Но я видел, что вот-вот она справится с собой и станет резка.

– Готово! – я протянул листок.

 

Я сошел к тебе с ума

самовольно, безоружно,

календарно как зима,

снегопадно, земновъюжно.

 

Что за факел голубой

шлёт с высот свистящий свет свой?!

То со снежной головой

я взлетел к тебе из детства.

 

Возмущение пылало на её лице, пока она читала. Но она была не способна к неправде.

Замечательно! сказала она, прочитав. Сделать, что ли, тебя своим любовником?..

«Сделай!» воскликнул я.

Мысленно.

Приподнявшись со стула, она потянулась ко мне поверх подносов с пельменями и уксусом.

Я приподнялся навстречу.

Мы поцеловались.

Жизнь удалась.

 

Дорасти до меня! попросила она кротко.

О чем это она? По-моему, я и так выше ее на пару сантиметров.

Поцеловались снова.

Она была чутка к жизни, и потому любила меня.

= = =

= = =

 

 

9.

Chantal.1939. Шапито.

Под брезентом пахло, как в столярной мастерской.

Душно, как в курятнике.

 

Вдруг все газовые лампы над ареной погасли.

Какая-то возня стала происходить в темноте…

И… и… прожектора ударили так, что мы зажмурились.

 

А когда открыли глаза, то увидели высоченную, под купол, конструкцию среди опилок.

Плетеные канаты свисали с неё.

 

Оркестр затрубил.

Неприлично одетые атлеты рассыпались в пожарном воздухе и – не успела я («смотри!.. смотри!..») навести на них головку Львёнка – разлетелись на подвесных досках, взмыли под купол и, достигнув пика, ухнули с досок в пустоту, вскрутив номер в воздухе. От страха я отвернулась. Сама конструкция среди опилок казалась пошатана и не оберегала даже в тот короткий миг, когда из акробатической пустоты они для отдыха возвращались. Весь отдых был 1 секунда: вновь с коротких досок они друг к другу летели – сцепляться и разниматься в пустоте, как рукав шубы, то вывернутый наизнанку, то вправленый вовнутрь.

 

Но в шатре духота усилилась.

Я бы попросилась домой.

Но в программе ещё будут африканские звери.

Никогда раньше я не видела африканских зверей, и потому не хотела пропустить.

Но я наклонилась к Львенку, попробовала губами его лобик.

Испарина на лобике.

 

И из ротика пахнет, как у моей мамы.

 

Я схватила Иосифа за рукав.

«Я отменяю свою клятву! – сообщила я. – Ту, которая здоровьем Арье-Лейб!»

Тогда развод, сказал Иосиф.

Развод, подтвердила я.

Гора с плеч.

Иосиф поднялся и пошел, ударяясь о коленки сидящих.

 

Мы с сыном остались.

Только б не наследственный д(иабе)т.

Только бы не д(иабе)т, как у моей мамы!

О прости меня, счастье моё! Никогда, слышишь, никогда не буду я клясться твоим здоровьем.

 

Но – гора с плеч!

Вот только бы увидеть африканских зверей.

= = =

 

В ожидании африканских зверей.

Объявив Иосифу всю правду, я могла свободно думать об этом человеке.

 

Мне ничего не известно о его связи с Кирой.

Полагаю, это клевета.

Просто Иосифу хотелось поранить меня. Доставить боль.

Но зачем же очернять этого человека!

И я не верю в то, что этот человек (идеалист, борец за Страну) присвоил капитал Киры.

Впрочем, кому я верю?!

Уже никому.

В т.ч. я не верю в рассказы этого человека – про то, что в палестинских кибуцах общие супруги и дети.

Уж не с его брезгливостью.

Помню, ели мороженое в Иванче. Я – клубнику с арахисом, он – ваниль. Я позволила себе поддеть своей ложечкой из его вазы. Не то чтоб я без ванили не могу. Но мне хотелось стать ему роднее, ближе. Увы! Тотчас он придумал предлог, чтоб перестать есть из своей вазы.

И даже отставил ее в сторону.

 = = =

= = =

 

 

10.

Витя Пешков. Неприятности.

Сбылись угрозы Александры Л.: мне поставили «пару» на зимней сессии. За киноновеллу.

Хотели отчислить из института.

 

Александра Л. сидела в комиссии. Она рассказала, что Габрилович с Заслонихой голосовали за отчисление, Евг. Григорьев и Голубкина – за испытательный срок. Решающим был Сашин голос. Меня оставляют. С условием, что я напишу другую новеллу в течение месяца. Иначе выгонят.

Конец января 1979, Москва.

 

После экзамена поехали к ней домой: сначала на метро до Октябрьской площади, потом троллейбусом до универмага Москва.

Я думал, мы приедем и тотчас примемся за новеллу.

После поцелуев.

Но Саша выглядела усталой и была раздражена. Ей почудилось, что на кафедре знают.

– Вообще-то мне глубоко моргать – знают или не знают! – объявила она на весь троллейбус. – Меня другое не устраивает: детство твое!..

Вот это да!.. А раньше говорила, что за детство как раз и любит.

 

– Габр так и заявил: «Этот студент ещё очень молод и не знает жизни! – процитировала Саша. – А не пойти ли этому студенту в люди? В армию, например?». На что Заслониха аж подпрыгнула от восторга: «Пойти!.. Пойти!.. Этому студенту необходима армия!»

Я засмеялся, хотя Саша не умела пародировать. Габрилович с Заслоновой в ее пересказе говорили ну точно как она – конфликтно, страстно. Хотя из Габра песок сыпется а из Заслонихи сухая солома.

 

– Напугали, ха! – заявил я гордо. – А вот пойду и отслужу!..

Саша осеклась. Просто потеряла дар речи.

Но мне действительно было море по колено (с тех пор, как она ответила мне любовью).

– Ты не умён!.. – сказала она, подумав. – И меня это не устраивает!..

Я не обиделся. Меня её искренность захватывала.

 

– В армии… – здесь она все-таки нашла нужным понизить голос, – калечат морально и физически!.. Ты просто не отвечаешь за свои слова!..

И опять я не был задет. Потому что всякая её речь, включая ругань, упрёки, споры, были искренни, как буйный папоротник.

Я и не подумал обидеться.

Но стал мечтать о том, что будет, когда мы к ней домой придем.

 

Но троллейбус шел с мучительными запинками – точно ребенка с ложки кормят а он давится.

И лицо Сашино как заехало в темное депо угрюмости, так и не выдвинулось на свет.

– Если б я не предостерегала тебя!.. – вдруг сказала она с такой непередаваемой мукой в голосе, что я фырко отряхнулся от грез.

 

Предостерегала, не спорю.

Задолго до экзамена. В декабре.

В декабре.

Саша предостерегает.