Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2017, 3-4

Мое частное бессмертие

Роман. Окончание

 

(Окончание. Начало см.: Волга. 2017.  № 1-2)

 

 

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

 

 

Часть I

 

1.

Витя Пешков.

На перемене я выбросил портфель в окно туалета.

Вернулся в коридор, влез в толпу.

Слетел c 3-го этажа на 1-й.

 

Во дворе я подобрал портфель.

 

Тронин ждал у ворот.

Он курил «Родопи» и протянул мне пачку. Я не стал.

Мы понеслись в Дом печати.

 

- - -

 

Дом печати был дымчатый, большеглазый.

Лифт повалил как снег, но в обратном направленьи.

Вышли в холле на 5-м этаже.

 

Костя ввёл меня в тёплую комнатку, утопленную в бумагах.

Я вынул стихи из портфеля.

 

Кудлатый человек слабого телосложения поводил носом над моими листками и, посмотрев куда-то поверх моей головы, сказал: «Сойдет за 3-й сорт!»

И сошло.

 

Пятница, 2 марта, 1977-го, Кишинев.

 

«Молодежь Молдавии» с моим стихотворением вышла в тот самый день, когда баба Соня вернулась из Ессентуков с больным коленом (артрит), а мама – из Москвы в плохом настроении.

 

Но «Молодёжь Молдавии» читали по всей республике.

Телефон в доме раскалился.

Звонили все бабы Сонины приятельницы и все мамины друзья.

 

Мама дала мне денег. За неполный час я оббегал все киоски от Гоголя до Бендерской и скупил полтиража.

 

Вот оно: «Виктор Пешков, девятиклассник» – на 3-й полосе!

 

Это победа!

Это 1:0!!!

1:0!!!!!!

Я победил физкабинет, победил перфокарты.

Я победил идентификатор-букву и идентификатор-цифру.

Я победил электромагнетизм.

Я победил Фарадея.

Всех я победил.

И высоченного Марка Варшавского в затемненных очках и на платформах с тупыми носками – я тоже победил.

= = =

 

Но не тут-то было.

 

В тот же день Костя Тронин обьявил мне:

«Я не буду поэтом, не буду счастлив и совершенен, пока не научусь драться и не пересплю с женщиной!..»

Выходит, я рано радуюсь.

 

Тронин говорил (врал, наверное!), что дерётся каждый день. А я никогда не дрался, увы. Я сообразительно боролся в детстве: ключи там, подсечки всякие. Но я упустил момент, когда пацаны стали бить в лицо. В лицо я не могу.

 

Потом Тронин позвонил и похвастал, что…– переспал.

 

?%^:&*!(+@’#? (так выглядит мое смятение от этой вести).

Неужели я не стану поэтом?

= = =

 

Но в «Молодежке» напечатали и 2-е мое стихотворение.

А за ним 3-е и 4-е...

 

Тогда мама сказала: «Эх, не быть тебе химиком!.. Дедушкины гены!»

А баба Соня всё вертела «Молодежку» в руках, перечитывала мои стихи снова и снова.

Раз 10 перечитала.

А потом говорит: «Не зря хоть усатый бандит... лапу наложил!.. – и кивнула в мою сторону. – Хоть что-то хорошее получилось!»

«Усатый бандит? – не поняла мама. – Какой еще усатый бандит?..»

И посмотрела на меня с удивлением.

– Йоська усатый! – подсказала баба Соня. – На Бессарабию!.. лапу в 40-м году… не зря!.

– А-а-а! – догадалась мама.

И расхохоталась в голос.

 

– Нет, ну прямо! – сказала она скозь смех. – Я бы могла в турпоездке там побывать, в этой Лиепае… или где там Лёва в 58-м году плавал… нет, в 59-м! – поправилась она, произведя какие-то подсчеты в голове. – А что?.. Теоретически!..

На что баба Соня ответила на их языке.

 

Я ни слова не понял кроме слова «теоретически», повторенного бабой Соней по-русски и с какой-то кривой ухмылкой.

Но мне показалось, что они говорят на эту тему.

А потом как грохнут от смеха – обе!

 

Баба Соня первая посуровела.

– За Виктора Хволыного надо было выходить! – и снова кивает на меня. – Может, Бог нас тогда простил бы!.. И меня, и Хволу!..

= = =

= = =

 

2.

 

Виктор Хволын.

1959. Международный турнир, Краков (Польша) (+6 –0 =5) – 1 место

1959. 26-е первенство СССР, Тбилиси (+6 –5 =8) 9 место.

1959. Спартакиада города, Ленинград, 2-я доска (+7–0 =0) – 1 место.

1959. Первенство Армении, Ереван (вне конкурса) 12 из 14. – 1 место.

1959. Спартакиада народов СССР, Москва, 1-я доска (+4 –1 =3).

1959. Полуфинал 27-ого первенства СССР, Челябинск (+9 –0 =6), 1 место.

1959. Матч Будапешт-Лениград – (+1-0 =3)

1960. 27-е перевенство СССР, Ленинград (+12-3 =4) – Чемпион СССР.

 

В связи с победой в Чемпионате СССР выделена отдельная квартира (2 комнаты с удобствами) на 6-й линии Васильевского острова.

 

Так-так, отдельная квартира есть.

Теперь его женить надо.

Не откладывая.

 

= = =

 

О том, почему – «не откладывая».

3 недели назад. Вечер.

Звонок в дверь: «Шахматист Корчняк Виктор здесь прописан?»

Двое мужчин провинциального вида.

Напряженные, собранные.

С пухлыми портфелями – как у командировочных.

Вызвали к мусоропроводу на разговор.

С первых слов – шум на весь подъезд, угрозы.

Быстренько их в квартиру увела.

 

«В чем дело, граждане?»

«А в том, что ваш Виктор выступал у нас в Саратове (ну было дело, в «Труде» его обязывают ездить по стране, выступать перед любителями шахмат). И вот – работница с нашего предприятия в интересном положении от него!..»

- - -

Еле отсудились.

- - -

Было ему 27 лет в том августе.

27 с половиной, если точнее.

И спасибо этим скандалистам из Саратова: открыли нам глаза.

Он ведь жених давно.

 

Был у него приятель – Тросинов Женька с отдельной квартирой на Петроградской стороне. Хвола выведала адрес, приехала, стукнула в дверь (в воскресенье в 8 утра, чтоб врасплох):

«Ну-ка докладывай, как Виктор в молодежной компании себя ведет. Расскажешь, ничего не будет, все останется между нами!.. Не расскажешь, я в горком партии на вас, стиляг, напишу!»

«Окей, окей, окей... – выдернутый из кровати Женька зевал и яростно чесался, – вот только не надо никуда писать, теть Оль!.. Да ничего, нормально он себя ведет! Ловелас из него так себе, но если девушка проявляет инициативу, хи-хи, то он поддаётся!.. причем охотно!..»

– Поддаётся?! – нахмурилась Хвола, уязвленная не то развязными его смешками, не то невысокой оценкой Виктора как ловеласа. – Еще бы не поддавался! Он молодой мужчина, ему разрядка нужна!..

 

Но, придя домой и обдумав услышанное, поняла, что сильнее всего уязвило ее.

Не Женькины смешки.

А то, что – поддаётся.

 

Это плохо!

Это недопустимо!

 

Если бы я в свое время поддалась, если бы плыла по течению в городке Садово, где несколько поколений Московичей скоротало век, то меня бы Адольф Гитлер прикончил между Днестром и Южным Бугом (как маму с папой). Или Сталин бы заморил в Сибири (как мою младшую сестру?..).

Но я не поддалась. Перешла реку. Не разделила с Московичами их судьбу.

Ну, а что я испытываю при этом?

Не важно.

 

Важно, что по ту сторону реки был мальчик-сирота, перенесший дистрофию и едва не умерший в блокадную зиму 1942-го, к тому же с трудностями в запоминании букв и складывании их в слова.

Важно, что нашлась я, Хвола-Ольга, выкормившая его сахарной пудрой и питательными дрожжами с конфетной фабрики. Не давшая ему пропасть из-за ограниченных умственных способностей.

Важно, что борьба за этого мальчика далеко не завершена, хотя он и гроссмейстер по шахматам (их всего-то 19 по стране!), и в этой борьбе я нахожу и цель, и утешение.

 

1960. Международный турнир ЦШК, Москва (+6 –1 =4) 1 место.

1960. Международный турнир, Буйэнос-Айрес (+9 –2 =8), 1-2 место.

1960. Международный турнир, Санта-Фе (+3 –1 =3), 2 место.

1960. Международныйтурнир, Кордова (+5 –0 =2) 1 место.

 

А теперь… его женить надо. На 17-летней Наде, дочке Софийки и Петра (Семки). Связать концы с концами.

 

3.

 

 

О том, почему на Наде.

В первых классах школы, когда из-за тяжелой дислексии Виктору грозил перевод в специнтернат для у.о., Хвола писала с ним диктанты.

Это помогло, но не сильно.

Оказалось, что он не видит существительное слово, не узнаёт его в предметах.

 

Вот как это открылось.

Писали очередной домашний диктант.

«Пылай, камин, в моей пустынной келье»... – диктовала Хвола.

 

Написал без ошибок.

Но не мог прочитать написанное.

 

Тогда подвела его к камину: «Что это?»

«Камин!»

«Верно!.. А теперь возьми тетрадку и покажи слово камин”, которое ты только что написал!..»

Не смог показать.

 

Тогда, похолодев от предчувствий, заставила его одеться и проследовать за ней во двор.

«Мороз и солнце, день чудесный» – прочитала во дворе и стала объяснить, что мороз это не только сочетание «мо» и «роз», а еще и погодное явление, то, что в данную минуту щиплет нам носы и щеки и заставляет прыгать на одной ноге…

Щёки он тёр. На одной ноге прыгал.

Но отыскать этот проклятый «мороз» в виде написанного слова – ни в какую!

 

Чтение и письмо разделены у него перегородкой. Предметы не отражаются в словах, слова не цепляют предметы… Диктант – вот его умственный предел: вырисовывание букв и слов, не несущих изображения, не породненных с предметами окружающего мира.

 

Вот так же, довольно повзрослев, окончив 10 классов и будучи принят в ЛГУ им. Жданова, он и в 20 и в 25 лет не умел понять истину о любовной парности мужского и женского.

Не слышал ее в своих душе и теле.

 

Конечно, «если девушка проявляет инициативу», то тогда он не теряется (это как написать «Пылай, камин…» под диктовку). Но без подсказки, самостоятельно сложить любовь из буковок чувств и гормонов – ни в какую!

 

А вдруг это не дислексия?

А… а… яинерфозиш?..

 

Хвола никому не рассказала, но в 14 лет Виктор поднял на руки Мачика (домашний кот) и спрашивает: откуда мы знаем, что Мачик – это кот. А не отк. И не ток.

А в 16 лет он подговорил Вовку Попова из кв. 19 пойти с зимними санками в парк Гоголя… – в июле (июле!). Скатываться с горки, на которой трава с одуванчиками по пояс.

Хорошо, там Люся-почтальон мимо проходила, прогнала их домой...

 

«А откуда нам известно, что сейчас лето?» – защищался он часом позже в квартире, уворачиваясь от Хволыного ремня.

И просверкни хоть искра детского баловства в его лице, или искра юношеского упрямства, бунта, оригинальничанья…– Хвола простила бы его.

 

Но увы – мысль его заливается в какие-то особенные дикие формы без всякого на то естественного обоснованья.

 

«О том, что сейчас лето, – объясняла Хвола, – мы можем судить по факту вращения Земли вокруг Солнца!..»

 

Казалось бы, куда яснее.

 

Но, глядя в его темные, блестящие, прошитые чудесным, увлеченным выражением глаза, Хвола покрывалась холодным потом – от невозможности объяснить, хуже того, от пронзившей ее догадки о… правде его сомнений.

 

И то правда: пускай земная ось направлена строго на Северную Звезду. Пускай это аксиома. Но ведь все в этой аксиоме есть только наша давняя договоренность об оси Земли, которую мы наблюдаем в таком виде лишь потому, что наши глаза устроены так, как они устроены, и наш мозг организован так, как он организован. То есть, свидетельствуя о полюсах Земли и о временах года на Земле, мы свидетельствуем всего только о самих себе и о специальной оптике наших телескопов, помогающих нам составить договоренность о Северной звезде, Плутоне, Солнце и др. космических телах. Но кто постановил, что наши глаза, мозг и телескопы есть мерило правды! Кто постановил, что буквы «м»-«о»-«р»-«о»-«з», собранные в таком порядке, действительно означают зимнее состояние природы и tº ниже нуля?

 

Можно было мозгами поехать!

 

«…конфетами называют кондитерские изделия, получаемые из конфетных масс, имеющих мягкую консистенцию!» – бормотала Хвола перед сном (чтоб не поехать мозгами).

«А кремы это пенообразные массы, получаемые сбиванием шоколадно-ореховых масс с жирами, молочным сиропом, вкусовыми и ароматическими добавками…»

«А я – Хвола-Ольга-Москович-Корчняк, инженер-технолог (2 кат.) кондитерского производства, выпускник ВЗИПП (заочное отд.)!..»

 «А в Ужасные дни принято крошить хлеб в воду и вращать белую капару над головой (курицу или индюшку)».

«По крайней мере, так было принято в Садово, где я росла!..»

 «А маму с папой видели в Одессе накануне сдачи города в 41-м. Расстреляны скорее всего. Закопаны в безымяном овраге…»

«А Шор-одноглазый не хотел эвакуироваться из Садово. Расстрелян скорей всего. Закопан в овраге…»

«Но вот сын его (Семка-Петр) сделал карьеру в НКВД и заполучил-таки свою Софийку!..»

«А дурака моего я женю на Наде, их дочери!»

«Мой долг их поженить! Свести концы с концами!»

«Иначе все бессмысленно, все пропало!»

«Иначе и я – не я, и наш Мачик – не кот, а отк, если я не поженю их!»

= = =

 

1961. Командное первенство Европы, Оберхаузен, в составе сборной СССР (+8 –0 =1), 1 место на 6-й доске.

1961. Командное первенство СССР, Москва, спортобщество «Труд», 1 доска (+2 –1 =2)

1961. Матч Югославия – СССР, Белград (+2 –0 =4)

1961. Международный турнир памяти Мароци, Будапешт (+9 –1 =5), 1 место.

1961. Матч Будапешт – Ленинград, Будапешт. (+3 –0 =1).

1962. 30-е первенство СССР, Ереван (+10 –1 =8), 1 место. 2-кратный чемпион СССР.

= = =

 

Написала письмо Софийке.

Мол, так-то и так-то.

В память об убитых наших родителях.

Чтобы Бог меня и тебя простил.

Поженим Виктора и Надю.

 

Софийка – в восторге от идеи!

 

Но… проходит 2 недели… и:

«Acest tiran este impotriva! – извещает в письме. Sa mai creasca si i voi gasi eu mire!” – ceea ce spune el» Этот тиран – против! Подрастет, я сам ей мужа подберу!» – вот его слова!» – рум.).

 

Чего-чего?

Сёмка против?!

Да он плохо меня знает!..

 

«Transmite i tiranului tău, – написала подруге в ответ, – că îi voi adice aminte de ИИП-42! O să is criu la locul de muncă despre aceasta! Să l controleze, pe câţi de aceştea de alde noi i a adus în URSS cu metrici falsificate! Передай своему тирану, что я ему про ИИП-42* напомню! По месту работы пошлю! А также в Верховный Совет в Москву! Пусть проверят, сколько он таких, как мы с тобой, по подложным метрикам в СССР запустил!..» – рум.)

Если по-хорошему не согласен.

 

= = =

*ИИП-42 – спец.справка НКВД о временной регистрации перешедших (нелегально) в советское подданство из подданства капстраны (19351939).

= = =

 

«Он согласен по-хорошему! – Софийка написала в свою очередь. – Но он требует немедленно вернуть ему твой ИИП-42! Вернёшь? И он требует, чтоб не по почте! А с доверенным лицом. Из рук в руки!»

- - -

- - -

 

4.

 

 

Доверенное лицо.

Кишинев, 2 недели спустя.

Гостиница (бронь Совмина СССР) делила площадь с Академией наук и стояла как бы в центре города. Но только как бы. Шаг в сторону, и ты в нижней магале, в лопушанных недоулках-тупиках с пошатанными развалюхами без водопровода, с бесстыдно-вытребуханной, похотливо-мокрой землей под огородными кольями, с кривоколдобым спуском в речную пойму, с ленивыми слепнями и зобатыми жабами из плохо заправленного в береговые холмы, еле толкущегося в своей траншее Бычка, когда-то быстроводной реки, сегодня – помеси отводной канавы с канализацией.

Телефон с Ленинградом дали только в 10 вечера, и опять у Изабеллы был стеклянный, совсем не обрадованный голос. Можно подумать, что оторвал от дел. От этой ее дурацкой йоги. Или от кубинских танцев…

А наутро в коридоре Волгина чуть не сбили с ног напористо-ломовые, взмыленно-быстрые, с гусино-гортанными голосами торговцы (армяне?.. узбеки?..), переносившие мешки с фундуком к такси.

Мешки с фундуком были последней каплей.

Ну Костик!.. «Быть моими глазами… моими ушами!..». А сам! К базарным чуркам подселил!

И Волгин представил, как управляющий делами входит к Костику (родному брату!) в кабинет: «Константин Иванович, по какому разряду делаем бронь для Волгина?» И как могущественный министр, член ЦК, депутат ВС и прочая-прочая, отрывается от важных дел, от управления стратегической отраслью, и битый час вникает в копеечные детали гостиничных разрядов (2-3 пояс, города-столицы союзных республик с населением до 300 000 человек), расчетливо прикидывая в уме его, Волгина, реальные стоимость и важность.

И вот – прикинул! По разряду мешков с фундуком.

Гад Костик.

А вот плюну и уеду.

Май 1959, Кишинев.

 

И уехал бы.

Если бы не просьба.

От Корчняк Ольги, подруги жены: занести тут конверт каким-то ее… не помню кому.

Поискал в чемодане.

Вот. Ул. Льва Толстого, 29...

Ну и где эта Льва Толстого?! Курьера нашли!

 

Но Корчняк не откажешь: ее сестра была с Изабеллой в Ханты-Мансийске (поселение для расконвоированных в 1943-44). Да и сама Оля (скромная трудяга, вдова) нравилась ему куда больше, чем все эти умники вокруг его жены (с системы-йоги и самбы-румбы).

Поэтому он аккуратно свернул и спрятал конверт во внутреннем кармане.

Прикрыл окно в номере.

Снял с вешалки плащ.

- - -

 

На городские улицы сетка весны была наброшена.

 

Что сказать. Город расстроился за 19 лет. Особенно главные улицы – в бравых мундирах сталинской архитектуры.

Тогда почему стемнело на душе?

Метр за метром – все угнетённее настроение.

 

«… Рассчитываем на тебя, Александр Федорович! На твои инженерные мозги!..»

«… Задача: до конца года подготовить проект заводов союзного значения!..»

Во какие голоса запели – из 1940-го года.

 

До неловких подробностей помнил и собственные… гм-м … соловьиные арии того времени:

«… вы это мы, Шор! А мы это вы! И пришли мы к вам давать! Давать, а не брать!..»

«Тимоха, дай время! Будет еще и наш прах в этой земле! Будут ее плоды – нашими по праву!».

«Изабелла, милая, а видели ли Вы плавку чугуна!?.. Нет?.. Ну, еще увидите!.. Вот так и мы, русские, несемся в историческую даль - как молодой чугун из домны! Ленин и Сталин наши старшие горновые!».

 

Вот дурак! И как только слова такие вытаптывались в глине языка?!

 

Ну и самое неловкое:

«… если Изабелла Броди станет моей женой, то и Бессарабия как дикий вьюнок привьется к Советской России ...»

 

Ну да, привилась!

 

Они хитрые плуты, бессарабцы эти! Летом 41-го спокойненько приняли румынских бояр своих обратно. И Тимоху, начальника моего, первой же пулей перед поссоветом!

А жена! Ух! Знал бы, что в систему йога уйдет, в кубинские танцы, и что походка будет стремительно-мимолетящей, а голос чужим и стеклянным, и что там, где она, там радио на весь дом и все лампы включены с утра – только б не тишина и не полумрак,.. и что все вместе это сделает нас не сходными ни единой душевной полоской, глубоко и неискоренимо-чужими людьми... Эх, предвидел бы всё это в 1940-м году – и в сторону бы ее не посмотрел.

И вот – шел он и шел по Кишиневу, сколь особенному, столь случайному для всей его биографии (не погибни 1-я жена, не уехал бы с Кузбасса). Пока ноги не вывели к стадиону «Динамо». Весной 1941-го играли здесь в волейбол на первенство республики.

 

Почему-то именно здесь, у высоких ворот «Динамо», окончательно понял всю глупость предприятия. Возвращаться!? Через 19 лет!? Что я делаю!.. Пускай не молод и не здоров, пускай всей жизни осталось с гулькин х., но какой ни есть, а тянусь в будущее. Луковым пером вверх. Вернуться же сюда – все равно что вместо будущего приехать в могилу свою…

 

Поэтому – решено!

Сваливаю.

Костик не поймет? Ну и ляд с ним. Еще вопрос, кто кому обязан! Я его на следствии прикрыл. Кто там был, поймет: каково это, между допросами дневными и ночными, в вони-холоде-духоте подвальной камеры, придумывать, как дорогое имя обогнуть в следовательском кабинете!.. А он!.. Ну да, из лагпункта вытянул в 42-м! А чего  бы и не вытянуть – когда ему сталинский мобилизационый план спущен из Москвы: переход на рельсы военной экономики, перераспределение металла по стране, концентрация капработ и матресурсов на строительстве оборонпредприятий Урала и Сибири! В том-то и дело! И чего бы ему толкового инженера за спасибо не прихватить, когда такие кадровые директивы спущены за подписью Самого: «…инженеров-металлургов (з/к) и технически-грамотных рабочих (з/к) в полной мере привлекать к работе по специальности! С переводом на ПДР (поселение для расконвоированных)!..». Да я на вес золота был в те дни, в свете сталинского мобилизационного плана.

 

…Как раз из двора женщина с мусорными ведрами выходила – не старая по виду, с красивой копной волос.

Но когда окликнула: «Вам кого?» – то голос оказался не хорош: в этакой возрастной, с трещинками, штукатурке.

– От Корчняк из Ленинграда! – ответил Волгин. – Конверт отдать!.. – и раскрыл портфель на весу.

 

– Петя, ИИП-42 от Хволы! – крикнула женщина в глубь двора. – Быстро!...

 

И поскольку Петя не отзывался не то что быстро, но вовсе никак себя не проявлял, то, отложив ведро и все восклицая про какое-то ИИП-42, красивая женщина со старушечьим голосом поспешила в глубь двора, в его низкую слепую зелень, которой в этом городе набита каждая щель.

Несколько минут прошло.

Женщина вернулась.

– Ваша как фамилия? – спросила она из-за ворот. – Муж хочет знать!

 

Вот фокусы.

Прям ВОХРа на дому.

 

– Волгин меня зовут! – отвечал Волгин с закипающей обидой. – Волгин Александр Фёдорович!.. Еще вопросы есть?..

– Волгин, Петя! – крикнула женщина вглубь двора. – Волгин Альсан Фёдорч!..

= = =

= = =

 

5.

 

 

Волгин. 19 лет назад.

Для исторического присоединения правобережного, кондово-молдавского края к семье народов СССР хватило одного, правда, по-летнему обширного (рассвет в 4 утра, закат в 10 вечера!) дня 28 Июня 1940-го года.

Пешие, конные, механизированные, вспомогательные части РККА, с утра до ночи осуществлявшие организованную переправу через Днестр, были повсюду встречаемы как освободители, как братья.

 

Указ Верховного Совета об образовании Молдавской ССР (с объединением право- и лево-бережных областей р. Днестр в целостн. тер.-адм. единицу), был принят 5 недель спустя.

В рамках У. в молодую республику были направлены кадры гражданской администрации, партийного руководства, работники нархоза СССР, специально подготовленные для работы на новом участке.

Подготовка велась как в профессиональном, так и в идейном плане. Надо было вооружить людей. Ознакомить с письменными документами и археологическими находками – свидетелями родства молдован и славян (Геродот о скифах, Тацит о венедах, «Повесть временных лет» об антах*, Карамзин Н.М. и Соловьев С.М. о входе Приднестровья в состав Киевской Руси (Галицкое княжество). С тем чтоб работали спокойно. С тем чтоб не смутились, когда вражеское карканье («Оккупанты! Захватчики!») достигнет слуха. С тем чтоб дали отпор.

 

= = =

*Скифы, венеды, анты – древнее название праславянских и славянских племен, обитавших на территории сегодняшней МССР.

= = =

 

Среди вооруженных и ознакомленных кадров – Волгин А.Ф., 1912 г.р., член ВКП(б) с 1935 г., русский, холост (вдов.), выпускник горного института (Ленинград, хим-металлургич. ф-т, вечернее отделение). Откреплен с прежнего места работы (Гурьевский металлургич. з-д, ст. мастер участков механич. обработки).

14.7.1940 по прибытии в столицу новообразованной МССР г. Кишинев т. Волгин был принят в промышленном отделе ЦК КПМ, где получил направление в пгт. Садово Оргеевского уезда.

= = =

 

«Рассчитываем на тебя, Александр Федорович! – сказали ему в промотделе (бывш. боярский особняк с тяжелым, пожарно-ярким ковром на навощенном полу и с разукрашенной печкой в половину комнаты). – Задача перед нами поставлена вот какого направления: до конца года подготовить проект заводов союзного значения!..»

– Подготовим! – отвечал Волгин.

Он произнес это со спокойной уверенностью и без малейшей рисовки. Но ответ его не встретил одобрения.

– Не упрощай! – остановили его. – И не перебивай-те!..

Ну вот, даже на вы перешли от неудовольствия.

Он прикусил язык.

 

– До конца года... – повторили ему с разделением, – нам поручено составить… и направить в Нархоз СССР… проект промпредприятий союзного значения...

И приумолкли на целую минуту.

Удостоверились, что слушает и не перебивает.

 

И только тогда продолжали:

–…с тем чтобы уже в следующем 1941-м году включили нас в текущий всесоюзный 5-летний план!.. Вы ведь металлург?..

– Да! – подтвердил.

И постарался, чтоб из голоса не вылупилось ничего, кроме этого простого и голого «да».

– Хорошо! – отрывисто похвалил собеседник.

 

– Могу в Рыбницу! – предложил Волгин, ободренный похвалой. – Я смотрел, там имеется база для металлургии!..

Хотел показать, что не вслепую приехал.

 

И с риском, что опять оборвут, но, честное слово, без всякой там рисовки, самыми простыми серыми словами, забурлил о своем Кузбассе, о своем Гурьевском комбинате, где и строительный цикл, и 1-я огневая лава 1-й доменной печи, и пуск турбогенераторов и коксовых батарей... – все это он, при нем, ценой его пота, его рабочих смен через восемь. Он говорил строго по делу, даром что всего разносило от нетерпения (впрячься в проект предприятий союзн. значения! Работать! Быть на острие! Стряхнуть серую золу с души и мозга, тоску по Танечке*).

= = =

*Танечка – жена (1916–1939)

= = =

– Ха, умный! – прервали его. – Рыбница это советский край с 1924-го года, там и без тебя справляются!.. Зато Садово через речку, это и есть бывшая боярская Румыния, феодальный строй, туда и поедешь! Выведаешь в плане сырья и путей сообщений!.. а также в плане местных промыслов, сложившихся исторически!.. А то, ха-ха, в Рыбницу захотел!.. Тебе сколько лет?..

– 29! – округлил (а было 28 с месяцами).

 

– А, ну молодой!.. – сказали примирительно. – Так вот пойми! Тут тебе не Российская Федерация!.. И даже не Украина с Белоруссией!.. Тут не то что турбогенератор, тут бетономешалку в глаза не видели! Что виноград в корыте, что цемент с песком – всё ногами давят!.. А кстати! Про виноград!.. Едал когда-нибудь? Нет?.. Ну значит будешь есть!.. И я призываю тебя к спокойствию, Волгин! Чтоб без фанатизма! А то были случаи с нашими работниками... гм-м… вроде бы и кадры подготовленные, с дипломами от среднего технического до высшего, а повелись как дикари! Налетели на все эти местные дары природы, а потом дизентерия – раз!.. холера – два!..

– Я не налечу! – пообещал Волгин.

– Или баб своих в местный трикотаж понарядили, – продолжали сетовать (после того, что несколько секунд моргали без слов, принимая к сведению это уверенное волгинское «не налечу»), – …и щеголять по улицам пустили в таком виде: мол, новая мода по-парижски!.. А на деле?.. А на деле это исподнее такое! Во стыд!.. Ну ты чтоб не опозорился, ладно, Волгин?..

– Не опозорюсь! – уверил он («Тем более, что и бабы нет!..»).

 

– Будь готов, что станут тебя в их веру обращать! – предостерегли напоследок. – Мол, мы аграрная страна, и как были огородники 500 лет, так и хотим огородниками остаться!.. Так вот! Вруби там свои инженерные мозги, Волгин! Покажи им, что такое школа советского строительства!.. Сегодня у нас что, 7 июля, так? Значит, первую твою записку – на тему «как помочь нашим молдаванам вырваться к социализму наикратчайшим путем» – жду от тебя 7 августа, то есть через месяц, идет?!..

– Идет! – отвечал он просто. – Будет!..

И – поехал, вместе с тремя другими командировочными. Тоже инженерами! Тем, правда, в г.Сороки. Но машину дали одну на всех. Сказали, что по пути.

 

6.

 

Садово. 1940.

По вечерам наступала такая темнота, будто сам здешний процесс перехода от светлого времени суток к темному мог быть управляем вручную и, следовательно, мог быть доведен до крайних значений. Будто там компрессор имеется – для сжатия дневного света.

Но темнота эта не была опасной. Земля не выстывала в ней, но дышала теплом, ночным и беспричинным.

Выйдешь в сад – там такое к тебе участие росистого ночного пара и фруктовой в нем огрузки деревьев, такая сосредоточенность звезд, надувшихся в небе, сушённая терпкость табачных порядков, дурь медосбора, алиготэ с фетяской на проволочных струнах. В 5-м же часу утра вдруг мягонькие полугорки выступят в тине рассвета, с огородами, нанесенными так занимательно-точно, так разнофигурно, в такой продуманной геометрической совместимости друг с другом, будто не чересполосица межевая, а наборная рукоять для отвертки или ножа.

Красивый край, чего тут. Моей Танюше бы понравилось... (милая... хорошо, хоть в Крыму на слёте ударников успела побывать – в быстрой своей жизни…).

 

Но металлургией и не пахнет: во, сколько лесов!

Растемнелись, непуганные.

В стороне от железного века…

 

Ничего, дойдут руки и до вас!

Не верю – чтоб под такими лесами! – почва ну совсем нерудная.

- - -

 

«В промотдел ЦК Компартии МССР.

От Волгина А.Ф., инженера при поссовете «Садово» Оргеевского р-на.

7 августа 1940 года.

 

«В качестве первой меры для контроля имеющегося сырья – предлагаю незамедл. образование республиканск. лесхоза с производств. и администр. полномочиями…»

- - -

 

Дали комнату у одноглазого Шора-садовника: чистую, и со ставнями на окнах, но с земляным полом ниже порога.

Перед сном пошуровал там под потолком на печке и извлек… «Прикладную и практическую механику», 1915 г., С-Петербург.

Ого, неплохо!

И это кто тут – технически грамотный такой?

 

Оказалось, самого Шора сын.

 

И карбюраторная болванка за сараями тоже его! Самоделка, правда, – судя по тому, как жиклёры выточены.

 

– А сам-то где? – поинтересовался у деда. – Сынок-то твой!..

Сбег, рассказал дед. В механики на корабль.

 

– В механики?.. на корабль? – прищурил глаз Волгин (подсмотрел такую привычку у предпоссовета Тимофеева: прищуриваться при любом вопросе, даже если просто «Который час?»). – А на какой корабль, если не секрет? Пиратский или обычный?..

 

Ну, это шутка была – с прицелом в пиратскую черную повязку самого Шора.

Но тот не въехал в юмор.

Уковырял в подсобку, затем приходит, дает конверт.

 

«Brazil! – прочитал Волгин на почтовом штемпеле. – 1935-й год! (и даже испариной покрылся – от стыда за пиратские шуточки свои)… Гм-м-м… И что? Всё?.. Других писем не было из Brazil

«Всё!» – развел руками дед.

Развел руками и… – до боли отчима напомнил.

Отчим, Волгин И.Т., вот так же руками развел, когда с тамбовского фронта вернулся (с хрипами в груди и судорогами в ногах) в 19-м году.

 

«Ничего, я тоже хлебнул! – поделился тогда Волгин. – Жена Татьяна…э-э-э…в угольной шахте... Э-э, ладно! – сменил тему. – Вот я твой дом занял, дед! на печи твоей греюсь под одеялом пуховым! в то время как ты в подсобке на соломе!.. Не порядок!.. Давай-ка переходи назад! Места хватит!».

 

– Найн! – махнул рукой Шор.

 

– Что – найн? – не понял Волгин. – Почему – найн?.. Я же не оккупант какой-то!.. Не монголо-татар!..

И – с весомостью – опустил руку Шору на плечо.

 

Но плечо у Шора было какое-то… не-мясное, песочное.

 

«Не оккупанты мы, ты понял?! – Волгин убрал руку. – Вы это мы, Фройма! А мы это вы!.. И пришли мы к вам – да-а-а-а-вать! Даавать, а не брать!.. Я сам с Сибири, ты, наверное, и не слыхал про Сибирь, а это такой простор, который от уральских гор тянется аж до Океанов!.. видел бы ты, какие у нас, русских, богатства за душой!..».

 

Мысль о том, что Фройма не слыхал про Сибирь, не видел карту РСФСР во всем ее малиновом распахе, мысль эта обожгла внезапным темным паром.

«Так ведь и умрет в темноте… если не просветить!.. Ага, так вот для чего я здесь!».

Инженер, минералог, химик... но в 1-ю очередь просветитель. Гонец с особым донесением. И пускай миссия его затронет не всё подряд местное населенье, но разве отдельно взятый Фройма Шор, спящий посреди мышиного помета в сарае с лопатами-граблями, не заслужил свой рассвет с востока?!

 

- - -

«В промотдел ЦК Компартии МССР.

От Волгина А.Ф., инженера (поссовет «Садово» Оргеевского р-на).

7 августа 1940 года.

При отсталых методах ведения хозяйства, принятых до присоединения к СССР, основой минерально-сырьевой базы Молдавии служили нерудные полезн. ископаемые (древесные стройматериалы, каменный известняк). В наст. время проводится активная разведка полезных ископаемых, могущих послужить сырьем для индустриальных отраслей...»

- - -

 

Шор был необщительный, тёмный.

Веснушчатая девка-родня обстирывала его.

 

Ладно, поможем по-любому.

 

Стал помогать керосином, дровами из лесхоза (а то – чем они топлют: силосом кукурузным!).

А когда Тимофеев издал бумагу о запрете молиться (хоть по-еврейскому порядку, хоть по-нашему…), то подошел затемно:

«Ты, дед, не обижайся на нас! Время такое! А если не можешь без бога, то приходи – богуй у меня! Только ставни прикрой!..»

 

Не пришел! Богует у себя, где запросто застукать могут.

 

Дальше больше.

Свой домашний хлеб выпекать ему разрешил (Тимофеев узнает – убъет!).

Распорядился, чтобы радио в дом провели.

А электрогенератор в поселке установили – Шору среди первых кабель подтянули.

 

Не помогает. Все такой же не-свой.

 

«Огорчаешь ты меня, Шор, – в сердцах обьявил ему, – и обижаешь!.. Но ты мне отчима моего напомнил, а я его любил. Поэтому мне ни слов не жаль, ни средств технических – убедить тебя!»

 

Как раз девка-родня постучала и вошла – с корзинкой постирухи.

Рослая для своих 17 лет, плечи-шея-руки – все такое дюжее, деревенское, только ноги не хороши: длинные и с тонкими икрами. Эти икры и портили её. Из-за них центр тяжести всего ее тела казался перетянутым к плечам и шее, и если б воздух на земле был тяжелый, как вода, то ее, как поплавок, перевернуло бы с ног на голову.

К тому была она стыдёна, краснела чуть что.

 

– Привет, Одесса! – сказал ей Волгин, избегая смотреть ей в ноги. – Видел тебя в «Яйце-птице-пром»! Хорошо работаешь, молодец!..

И то правда.

Чтобы у такого отца.

 

Отцу ее, Московичу Ревн-Леви, Волгин не доверял! Вчера – эксплуататор, сегодня – советский человек?! Не бывает такого! Не перековываются вот так вот быстро, в 1 ночь. Предпоссовета Тимофеев в лицах показал, как в 1-е же утро (в комнате еще ни стола со стульями, ни сейфа для бумаг) является Ревн-Леви во временную администрацию и – бряк! – связкой ключей об стол: «Вот, товарищ командир, всё, что есть за душой: гостиница с зимней террасой, котельная с прачечной, погреб с вином, погреб-холодильник, причал с 5-ю лодками (не поверите, сколько молодых социалистов уплыло на моих лодках в СССР!) – и все это в дар нашей дорогой советской власти!.. Для себя не прошу ничего. Но если доверишь трудиться на своем месте, хоть поваром, хоть истопником, хоть аллею метлой подметать, то работников преданнее меня и моей жены ты не найдешь во всем уезде!»...

Опередил, гад! Указ-то Калинина (о национализации промторг-предприятий) доставили с курьерской только на 5-й день! К тому времени он уж втерся в доверие. В гостинице теперь меддиспансер. И Ревн-Леви при нем завхоз, и тот же килограмм ключей на поясе...

 

Но Одесса не такая. Никаких там громких слов, заглядываний в глаза. Работает на совхозной ферме. И жених в Оргееве – курсант пехотной школы.

– Адасса!.. – вдруг услышал Волгин.

Кажется, это был 1-й раз, что она рот раскрыла при нем.

– Чё-чё? – не разобрал.

– А не Одесса! – пояснила она.

– А-а? – Волгин облизнул пересохшие губы. – А что это по-вашему значит?..

 

К стыду своему, он и час спустя, лежа на холодной печи без сна, не мог повторить объяснений ее про «Адассу». Что-то по еврейской религии. Темный лес.

С евреями он не сталкивался раньше. В Тамбове их 0, а в Яснях хотя и была еврейская улица, но сам народ какой-то обособленный, ссыльный (вроде шпионили на германском фронте в 14-м году).

Ладно, не важно.

Важно, что потом было.

 

Потом она к главному приступила, эта Адасса. К тому, для чего пришла – под видом постирушку доставить.

– Он же боится вас! – заявила она тоном упрека. И показывает на Шора. – Он думает, вы его в крестьянскую веру хотите переписать!..

– В какую, в какую веру? – рассмеялся Волгин. – В христианскую, что ль?.. Глупости! Я сам атеист!..

– А зачем тогда молиться к себе зовете?..

 

Такое вот непонимание.

 

И теперь, лежа на холодной печи, он досадовал на себя.

Во-первых, не нашел простого ответа насчет переписыванья в веру.

А во-вторых, не придумал ничего умнее, как… предложить ей сменить имя.

«Адасса?.. Гм-м... А почему не Даша? Мы ведь один народ!»

Эх, дурак дураком!

 

Лежал под стеганным одеялом без сна. Было холодно (для себя он редко топил).

А потом почудилось – музыка невдалеке…

Труба («бу-бу… бу-бу-бу»), и растяг гармошки-и-и-и… Скрипочка («пи-ли-ли») и молдаванский губной инструмент с обвола-а-а-акивающим жирным звуком!..

Ах да, Тимофеева жены именины. Обидятся, если не приду.

Выпрыгнул из-под одеяла.

Оделся. Вышел в ночь.

 

Меддиспансер был рядом, в садовом тупике. Свет газовых шаров отпарывал его от темноты. И женский смех с высокими подлетами визгливых нот, и взрывчато-веселые голоса гостей, и молдаванская, с жарким самоподгоном музыка на веранде... – все это казалось чудо-островом посреди глухой ночи.

 

Волгин пошел на свет, на голоса. Потом передумал.

Он пошел в другой конец сада, где уклон к причалу, нарвать сухих цветов для тимофеевской жены.

 

7.

 

У воды кто-то был.

Скучный и слабый голос не то старухи, не то ребенка выводил одну долгую повторяющуюся ноту.

Так же однословно вода плескала в камыше.

 

«Доброго вечера!» – объявил Волгин подходя.

Вместо ответа – с легчайшим шорохом – кто-то разъялся в темноте. Взмыл в сырую гору сквозь камыш.

Это был Идл-Замвл, местный святой. Все тут боготворят его. Чудеса приписывают. Хотя придурок по виду. Тимофеев пробовал навести контакт… – без толку! Не идет навстречу.

Но - тоже мне святой! Тьфу! Видали такого «святого» – чтобы табак курил (а Идл-Замвл курит)?! или от голубей шарахался!? К святым людям, если на то пошло, голуби должны садиться на плечо. А этот шарахается.

Но не в голубях дело.

И не в чудесах мнимых.

А в том, что сама погруженность в себя Идл-Замвла – была обидна. Ведь и я бываю грустен, задумчив. И председатель Тимофеев не всегда шутками сыплет. Но и тогда не перестаем мы видеть людей вокруг, не пролетаем по улице с такой миной, будто их и нет! А вот Идл-Замвл как раз с такой миной и пролетает.

Пролетит мимо – и как будто нет меня!

Как будто и не жил я в п. Нерпа (Тамбовск. губ.,) при токарной мастерской отчима, а потом в с. Ясни (западн. Сибирь)!

Как будто и не вел наших быков за налыгач (Костик, старший брат, доверил)… не подрывал большой уголь в Тергешской шахте-руднике… не принимал молодое железо на Магнитке!..

Эх, Идл-Замвл!!!

А ведь я пришел к тебе как брат!

Не веришь?

Тогда поинтересуйся, сколько сотен тыс. руб., в одном только квартале, переведено в Молдавию из союзного бюджета! Сколько чёрных металлов, каменного угля! Сколько нефтепродуктов! Передового техоборудования!

То же и по сельхозу: 18 тыс. тонн семян, 17 тыс. лошадей, 48 тыс. овец, 11 тыс. голов крупн. рогатого скота за неполный год (все цифры проверенные: их на Октябрьском совещании с трибуны объявили!).

Но кстати…

Кстати!

Если это правда, что про тебя говорят: мол, на Луну ты тут колдуешь в связи с крупным рогатым скотом: понесёт, не понесёт, даст приплод, не даст приплода… – то поберегись! Сильно поберегись в этом направлении, Идл-Замвл! Вредителей мы на месте давим!

- - -

 

«…Ну пропажа!.. Наконец!.. Полную ему штрафную!» – так предпоссовета Тимофеев его встречал, едва из сада он на освещенную веранду поднялся.

 

– Это Волгин, моя правая рука!.. – объявил он на весь стол. – Вот и садись, Саньк, по правую! Кормёжка тут во-о! А музыка! Сам Бадя с цыганятами своими!.. Бадя… Бадя… как его?..

– Бадя Павел! – подсказал Волгин, оглядывая «цыганят» – одинаково, впрочем, немолодых и побитых жизнью.

– Помню, что Павел!..– обиделся Тимофеев. – Не пьян пока!.. Ну-ка, Бадя… Бадя… как тебя?!..– закричал он белолицему жирному цыгану с вороным нимбом волос вокруг большой головы. – Ну-ка музыку!.. в санькину честь!..

В ответ цыган Бадя только метнул туманный взгляд.

Кораблик скрипки взмывал и падал в волнах его груди, всего его жаркого тела.

Во всем оркестре это был тон самый решительный, грубый.

Сами ноги Бади – и те притаптывали в пол грубее и чудеснее всех.

Тогда Тимофеев привстал, и, ухватив двумя лапами за плечи, стал поддавливать вниз, к накрытой ковром лавке, принуждая Волгина усесться.

«Это Санька, мой главный инженер! – твердил он при этом. – Во-о-о такие мозги!..».

И, оставив жим на волгинские плечи, повёл руки к голове, нарисовав в воздухе целый шар:  волгинский ум.

 

Гости были все свои, кроме одного, приезжего по виду («С самой Одессы комиссар! – шепнул про него Тимофеев. – И чего приперся?»), с улыбчивым массивным ртом, придававшим всему его лицу выражение как бы восклицания: «А что?! А давай-ка!»…

 

Ревн-Леви (как без него!) тоже был тут, но сидел как на иголках и, кажется, искал любой повод удрать в кухню.

Вообще он был не такой, как всегда: к угодливой расторопности его (вино, закуска, вышитые полотенца на колени...), к которой все привыкли, добавилась некоторая, что ли, рассеяность.

 

Тимофеев, красный, с открытым воротом рубахи, не давал никому говорить, а только на все лады Санька да Санька! Все волгинские проекты вспомнил: от шиноремонта (запускаем цех!) до первой местной ГЭС (монтаж – в 3-м квартале года).

От неловкости Волгин чуть под стол не лез.

 

– А чего! Все по делу! – пришел на выручку комиссар. – Октябрьское совещанье помните, Волгин?.. Как Вас, там мало кого хвалили! Сам товарищ Бородин за грамотность хвалил!..

И, видя, что Волгин не узнаёт, напомнил со значением: «Ильин. Наркомпрос!*».

= = =

*Наркомпрос Народный комиссариат просвещения.

= = =

В ответ Волгин только поморгал глуповато (он новые лица плохо запоминал).

Вот Тимофеев – тот только того и ждал.

– Что-о-о?! – обрадовался он. – Сам товарищ Бородин – Саньку моего отметил?.. Ого!.. – и потянулся за кувшином.

 Да, товарищ Бородин! – подтвердил Ильин. – На совещанье!..

– На совещанье?!.. Тогда за Саньку!.. За Саньку!..

– Они все там о поставках техники рассуждали! – Ильин прикрыл свой стакан ладонью. – Один я о поставках Пушкина!.. И Лермонтова... Михаила!.. На совещанье!..

– Тогда за Пушкина! – придумал Тимофеев. – Чтоб с монтажом местной ГЭС помог!..

И чокаться полез.

Дружки его, Усов («Заготзерно») и Шаинов (начпост милиции) – гоготнули и звякнулись с ним.

 

А Ильин откинулся на спинку стула.

Несколько секунд он обдумывал услышанное.

 – Без Пушкина, – наконец отреагировал он, – на одних только тракторах Бессарабию из вековой осталости не вытянуть!..

И уставился прямо на Тимофеева - ровно деревянной пешечкой обстукивая всего.

 

– И без Лермонтова... – тряхнул чубом Тимофеев, – Михаила!..

Неловкость повисла.

 

– Значит, к сведению тут всех, – сообщил тогда Ильин, – я сам в ФЗО транспорта был! Механик по диплому!.. Но теперь на школьную программу брошен – для молдаван!.. Как милые будут Пушкина мне учить! «Полтаву» наизусть декламировать!..

 

– И Идл-Замвл? – не поверил Волгин. – Пушкина будет учить?..

И поскреб в затылке от смущения.

 

– Да, и Идл-Замвл! – Ильин опустил мягкий кулак на стол.

 

Надо же, с какой легкостью он «Идл-Замвл» проговорил. Как будто потренировался заранее.

 

– Все будут Пушкина учить! – добавил он убежденно. – Царане!.. Попы!.. Раввины!.. Зря я, что ли, по уезду мотаюсь! Культурные кадры на учет беру!..

– Нету у них тут, – возразил Шаинов-милиционер, – культурных кадров!..

– Есть один! – поведал Ильин. – Сам Лев Толстой с ним переписывался!..

– Это из Оргеева который? – угадал Усов.

– Из Оргеева, ага! – подтвердил Ильин. – Еду вот… на учет взять!..

И повертел головой по сторонам – проверяя впечатление.

 

– Если из Оргеева – то брехня!.. – предупредил Усов. – Столяр по табуреткам – вот и весь Толстой!..

– Вот как? – Ильин подобрался. И… полез в пиджак зачем-то.

 

Тонюсенький, в зеленой коже, блокнотик вырос в его руке.

 

– Ешь, Саньк! – напомнил тогда Тимофеев, косясь на блокнотик Ильина. – Еда тут во-о!.. Без мяса за стол на садятся!..

– Басни! – заметил Ильин, строча в блокноте. – Бояре да помещики, те без мяса не садились, да!.. А вот простой люд!..

– Басни, ты сказал?! – обиделся Тимофеев. – Я, что, на Ивана Крылова похож?..

Но Ильин не удостоил его ответом.

– Ты-то, Ревн-Леви, что скажешь?.. – зацепил он завхоза. – Как тут при румынах простой люд жил?.. Много он мяса видел?..

 

Ревн-Леви (с подносом объедков он как раз в кухню сбегал), должен был остановиться, как подстреленный.

– Да! – нашелся он. – Мы простой люд! И на столах у нас хлеб да каша!.. Но дорогих гостей… принимать умеем!..

Все умолкли за столом.

 

– Гостей? – поднял бровь Ильин. – И это кто тут гости?.. А?!

Нехорошая тишина повисла.

 

На завхозову удачу Тимофеев снова задираться стал.

– Как старики у нас в Башкирии говорят, – поднял он в воздух палец, – пусть человек есть плоды той земли, в которой прах его предков!.. Вот так!.. И можешь написать это у себя в блокноте! – добавил он для Ильина.

 

Про блокнот никто не понял.

А вот «старики в Башкирии» – удивили всех.

 

В одну минуту диспут открылся - со скрипом скамеек и целым слётом голосов.

«Уходи, ну!» – зашептал Волгин Ревн-Леви.

Вдруг ему жалко стало этого пройдоху. Поменьше б торчал тут на виду!

 

Среди общего шума Ревн-Леви не столько расслышал, сколько по губам угадал, что Волгин ему велит.

С проворством метнулся он за штору.

Но что-то остановило его. Наверное, ему авторитета Волгина мало было.

«Ну, твое дело! – решил для себя Волгин. – А я руки умываю!..»

 

«Старики в Башкирии» задели и его.

«Ну и что, – подумал он, – что нашего праха в этой земле нет! Будет еще и прах, куда деться?!.. Ну вот хотя бы… мой прах!..».

Но говорить ему не давали.

 

8.

 

 

– А ну-ка, Бадя! Поменяли пластинку! – пробился вдруг сильный и довольно приятный голос, если и звучавший до сих пор в компании, то только на окраинных кругах. – Ну-ка из современного репертуара!

Голос этот принадлежал Брику (доктор по рентгену из Оргеева), вполне себе французику по виду, но с той милой простотой в манерах, когда будь ты хоть самому черту брат, и то тебя полюбят.

 

В одну минуту Бадя со своими цыганами на современное перестроились. И пускай у них музыкальная бурда вышла (точно в красный борщ черного кофе налили!), доктор с веселым лицом поднялся с лавки и свою медсестру поднял (Изабелла… Изабелла Броди... кажется, такое у ней имя).

На них загляделись все.

Большеглазые, рослые, и с той негой самоупоения в фигурах, что отличает всех тренированных танцоров, они не просто хорошо, а как-то волнительно-хорошо стояли вместе. Это когда телесные линии одного сливаются с линиями другого, как на горизонте море и небо. Любовники, короче. Хотя доктор танцевал с широкой и мило-удивленной улыбкой в лице (мол, сам не ожидал от себя такого изящества), а медсестра – с недовольно-поднятыми бровями и как бы из одолжения.

Следя за ними Волгин подался вперед.

Особенно медсестра ему понравилась.

Хороша ли?.. М-м-м!. Ноздри, глаза, рот… точно пробиты в красивом тумане лица. Шаг – широкий. И зачем-то (может, так в современном репертуаре полагается?) руку за спину отводит.

 

«Садовника Шора знаешь такого? – вдруг шепнули ему в ухо. – Ну и как он там?..»

Это комиссар Ильин был, подсевший рядом.

Он улыбался широко. Шире, чем для таких простых слов нужно.

 

«Садовника Шора? – тихо удивился Волгин. – А то!.. Живу я у него!..»

«Ну и…?» – напоказ, широко скалил зубы Ильин.

Лицо его как парус надувалось на перекладине улыбки.

– Ну так!.. – Волгин решил проявить осторожность. – А в чем дело?.. Тоже, что ли, культурный кадр?..

И по тому, как в одну минуту сдулся парус, Волгин вывел, что не в культуре дело.

От неловкости он к кувшину потянулся.

– Мне хвать! – Ильин прикрыл свой стакан ладонью.

Какой-то он все-таки был странный – этот комиссар.

Двусмысленный какой-то.

Волгин до дна вино выпил.

Комиссар не уходил.

Все так же он сидел и сидел рядом. И ждал от Волгина ответа.

Странный какой-то.

 

– А ну дай блокнот! – вырвалось вдруг у Волгина. – Что ты там… про Тимоху написал?..

И содрогнулся – от дерзости своей!

– Не губи Тимофеева! – попытался исправить дело.

Мол, пожалей предпоссовета. Он свой кадр. Из башкирской непритворной бедноты. Красноармеец полевого контроля, в плечо и в голову клеймёный колчаковскими пулями, под ребра колотый деникинским штыком. А что грубил за столом, то это из-за башкирского дела. Там, понимаете, троцкисты пойманы у него на родине! Весь башкирский военный корпус! Но только Тимоха тут при чем? Ему 17 лет было, когда он в том корпусе служил!.. Вот такими сведениями Волгин бы поделился с комиссаром.

 

Но тот уж продирался на выход между столом и лавкой.

 

– Не сердись, друг! – испуганный Волгин ухватил его за полу пиджака. – Лучше обьясни, как нам породниться с ними, с бессарабцами этими?! Как сделать, чтоб полюбили нас?!..

Вы…би их! – не оглядываясь, Ильин ударил его по руке.

Чтоб отпустил пиджак.

– Это как?!.. – Волгин потер ушибленную руку.

Но Ильин как под землю провалился.

 

Тогда и Волгин с лавки встал.

 

К Изабе-е-елле Бро-о-оди – вдоль всего стола.

Заставил подняться и идти с ним в круг.

 

Там, на середине веранды, они выставились как единственная пара, и она посмотрела на него, ожидая первого, направляющего движенья…

«Не умею!» – вдруг понял он.

И – потом покрылся.

 

«За талию возьмите! – подсказала тихо. – Пусть Мотька видит!»

Взял за талию согласно просьбе.

– Может, приревнует, подлец! – добавила она, причем коротенький носик ее сморщился и стал еще короче, а тонкая верхняя губа подтянулась, устроив миленькую улыбку на лице.

 

Но как раз музыка стихла.

Точно с гвоздей занавеска слетела на пол – так вдруг тихо стало.

– Что? – спросила Изабелла. – Всё?..

А это для цыган еду накрыли в стороне.

 

– Вен ди урэмэ мейдл гейт тонцен, – с места посмеялся доктор Брик, – гейн ди клейзмер пишен!.. Стоит неимущей девушке выйти потанцевать – так музыкантам срочно пописать надо! – перевел он для всего стола.

Все заржали.

– У, Мотька! – замахнулась Изабелла на него.

И, отстранясь от Волгина, пошла к столу.

 

Закусив губу, Волгин огляделся.

Цыгане с веранды уходили.

Один Бадя Павел на месте был.

Зачем-то он нотные листы на пюпитре перелистывал.

 

– Играть! – Волгин пошел на него. – Кто дал приказ расходиться?!..

Но Бадя не слушал. Он слюнявил палец во рту и – к нотам подносил. Вид его был сияющий, как у брошки с камнем: эти любвеобильные губы в поповской бородке, эти хитрющие глазки плута…

Засветить, что ли, – в довольную рожу?

Нельзя.

 

– Тогда я спою!.. – Волгин повернулся к гостям.

И запел.

 

Никогда он раньше не пел. И самого простого слуха не водилось в его ушах. Но зато какой глубокий, грозный, сыплющий булатными искрами бас был у деда Локтиона из Ясней, погрузчика бертолетовой соли на Рачьем озере!

Ревела буря, дождь шумел!.. – дедовским, как он думал, голосом запел Волгин, ища взглядом медсестру Изабеллу Броди. – Во мраке молнии летали!

Стараясь петь красиво и звучно, он остановил в себе дыханье, напряг брюшнину, сцепил до громкого скрипа зубы.

… И беспрерывно гром гремел…

 

Потому что это было последнее оружие.

 

Мобилизовать в себе голос деда Локтиона и пробить волшебной русской песней зачерствелые бессарабские сердца.

Пусть оккупантами не считают.

 

Но голос не слушался.

Дед Локтион с того света не помог.

 

– Это про Ермака! – крикнул тогда Волгин с судорогой в горле. – Это про нас, русских!..

И тогда Тимофеев перед ним вырос.

– А башкиров куда?.. – спросил. – Я-то башкир, Саньк!..

– Ну башкир! – захрипел Волгин. – А я русский!.. И потомок Ермака!..

– Потомок!? – засмеялся Тимоха. – С кастрацким таким голосом!?..

 

Дальнейшее Волгин плохо помнил. Кто-то встал между Тимохой и им, но и поверх того человека накидали друг в друга кулаков. Умывал потом кровящее лицо в саду, и Усов Родион с полотенцем подходил, и грозил почему-то Московичу Ревн-Леви. Мол, вредитель, плохим вином напоил, надо будет допросить, нас его вторая дочка интересует!

 Вот как?! А Волгин и не знал, что у Ревн-Леви есть вторая дочка, он только Одессу… Адассу… знал.

Но - Шаинов ихний ЗАГС поднял для паспортизации населения, а там бумаги, что и вторая дочка есть! Имя смешное, ты упадешь. Хвохвола… какая-то!

 

Волгин (утирая подбитое лицо полотенцем): «А куда он её… спрятал?.. эту Хво?!»

Шаинов: «Вот и нам интересно – куда!..»

 

 

9.

 

Декабрь 1940-го.

Из рабочего календаря Волгина.

12 дек. Политучеба (Оргеев). Заночевать.

13 дек. Старый Оргеев, каменоломни, дробильно-сортировочн. комплекс (бывш. хозяин Хасилев), заказ оборуд.

14 дек. (утр.) в связи с близостью котельцовых карьеров перевод кирпичн. з-да из Садово в Оргеев (обсудить целесообр-ть!).

14 дек. (после обеда), завод станков (обсуд. проект) на базе кустарн. мастерской (бывш. хозяин Тыж). Подвод ж.д. ветки? Обсудить!

14 дек. (веч.) Шаинов, «Динамо» (бывш. еврейск. клуб), осмотр системы вентиляции и подогрева.

19 дек. Политучеба (Оргеев). Заночевать.

20 дек. (утр.), с Тимофеевым., конзавод (бывш. хозяин Унгар).

20 дек. (п. обеда) ткацк. ф-ка (бывш. Тростянецкого).

26 дек. – Политучеба (Оргеев). Заночевать.

 

«Что-то зачастил ты в Оргеев! Уж не лямур ли там завел?!» – вот вопрос, которого Волгин опасался. Доверие к нему было полным, да мало ли. Потому-то и вел разборчивым ясным почерком служебный подробный календарь - чтобы видели: никакой тут не лямур. А одно только производство. Ну и политучеба, само собой.

= = =

 

Оргеев. Декабрь 1940-го.

Политучеба. Конспект.

«Враг, товарищи, хитер, он сам не сдается, а притаившись, нащупывает наши слабые места и начинает действовать! И вот так, несмотря на то, что накануне 28 Июня главные чины из местной контрреволюции бежали в Румынию и дальше на Запад, часть их боевой силы осталась на местах для проведенья подрывной деятельности. Это притаившийся враг, товарищи! И он здесь. Он ходит по тем же улицам, что и мы!..»

 

Районную политучебу проводили по понедельникам и средам. Из клуба выходили в темноту, особенно многозначительную в связи с «притаившимся врагом», который ходит «по тем же улицам». Тихой гурьбой шли вдоль городского сквера, держась вместе до последнего.

Но последним-одиноким всегда Волгин оставался. Ему надо было к лесу на окраину. Там склады Заготзерна, там в служебке печка на дровах и матрасы для отдыхающей смены караула. Там и спал в командировках.

 

А потом и Новый год – в Оргееве!

Такая директива спущена из Кишинева: несмотря на политич. напряженную обстановку – Новый 1941-й г. встречать всем вместе, с чл. семей. Ст. лейтенант ОГПУ Шаинов А.И. ответств. за проведение встречи в новом клубе «Динамо» (бывш. еврейский клуб Маккаби).

 

Что тут стало!

  

Во всех поссоветах, всех административных точках – только и разговоров, что о предстоящем сабантуе. Лёха Шаинов ходит имениником. Его взяла! Месяц назад, перед годовщиной революции, ездил он в республиканский совет «Динамо», нашел там понимание и ход к К. (зампред ОГПУ с 3-мя ромбами!), а уж с таким-то тылом и, главное, в обход конкурентов с железной дороги и из Дома Красной Армии, получил добро на реквизицию Маккаби (бывший еврейский клуб, 3 этажа с котельной), самого высокого дома в Оргееве. Вот и сияет как самовар, обещая праздник такого уровня, что не снился ни «Локомотиву», ни ЦДКА, но соответствует особой роли ПСО «Динамо» в иерархии советского спорта!

- - -

 

С Лёхой Шаиновым, простым и незлым парнем, Волгин ладил. Лёха, до того, как поступить в ГПУ, работал забойщиком в подмосковной шахте. Ха, про забой Волгин в одну минуту понял – по шаиновским надглазьям, точно бы подведенным косметическим карандашом. Другие, может, и отмечали про себя, что вот, мол, лицо у старшего лейтенанта простое, чуть не лошадиное, а вместе с тем какое-то тревожно-выразительное, сказочное. Но не угадали б секрет. И только Волгин умел разглядеть тончайший слой угольной сурьмы над глазными веками нового товарища…

Шаинов же в свою очередь ухватился за Волгина, потому как тот в волейбол играл на уровне обл. лиги. При всех своих динамовских амбициях, да еще и связанный обещаньем продвигать массовую физкультуру, данным в кабинете зампред ОГПУ, Лёха истово рассчитывал на него…

 

Короче, перед Лёхой можно было открыться.

 

– Не пойду я, Леха, на твой Новый год! – открылся ему Волгин за обедом в горсоветской столовке. – Вы там с членами семей будете! С женами да с подругами!..

И… позорную слезу подробил в руднике глаза (Танечку вспомнил).

– И только я один… без семьи!..

– Стоп, стоп! – Шаинов задержал стакан с компотом на весу. – Я, конечно, не бюро знакомств… но категорически советую: завтра в 7 вечера явиться в клуб «Динамо» для прохождения курса по санподготовке!.. Это в подвале, вход со двора!..

– Завтра в 7 вечера, – отмахнулся Волгин, – никак! Лошадей у Унгара принимаю!.. Ты ведь Унгаров знаешь – с конзавода?..

– Сам ты Унгар! – перебил Лёха. – Там из Рыбницы две счетоводши будут на санподготовке!.. Незамужние!..

– Да ну тебя! – посмеялся Волгин. – Я стеснительный!..

Но Шаинов не принял отговорок.

Допив рыжеватый, в отрепьях разварившихся фруктов компот, он поддел оловянной вилкой сморщенную, потерявшую цвет сливу со дна стакана и перед тем, как забросить в рот, посмотрел на Волгина с милицейской своей, поддавливающей пристальностью. При этом свободная левая его рука успела начертить в воздухе что-то такое, недоказуемо-моментальное, игриво-непристойное – явно имеющее отношенье к фигурным достоинствам двух незамужних счетоводш из Рыбницы. В то же время серые глаза его съехались к переносице. Такой он смешной трюк выучил: свозить глаза в одну точку, когда позволял себе что-то внеслужебное, игривое.

- - -

 

Назавтра. В подвале клуба «Динамо».

А вот о том, что курс по санподготовке вести будет Изабелла Броди, Шаинов не упомянул…

И правильно сделал. Стыдясь глупого своего пения про Ермака, Волгин бы не явился.

- - -

 

«Инструкция… по оказанию… первой… медицинской помощи… – застучала она твердым мелком на доске, – при пораженьи электрическ. током»

«Инструкция… по оказанию…» – стал записывать Волгин.

 

Он думал, будет как на политучебе: лектор себе бубнит, я себе записываю, и при этом думаю о:

а). кормах для конзавода,

б). сельхозмелиорации Реута (заболоченные плавни),

в). опорах линий электропередач в пунктах с населением свыше 400 человек…

Но не выходило. Не выходило думать о своем.

 

И если бы дело было в этой Изабелле,

а). в какой-то там особенной красоте…

или

б). в том, чтоб обольщала, завлекала в сети (хотя он и не считал себя объектом, достойным обольщения)...

Так нет.

Во-первых, не красавица (необжимчиво-рослая, с гнутыми плечами).

Во-вторых, никаких хитроумных женских чар не применяет. В обращении – твёрдая и нелюбезная. Прям кусок стирального мыла – такая твердая.

 

Нет, дело было в нём самом.

Точно вошли без стука и застали неодетым.

 

А ведь отчим Федор Нилыч какое наставление давал?!

«Не будь ни правым, ни виноватым, а живи так, точно в любую минуту могут войти без стука! Вот чтобы и тогда стыдно не было

 

Вот такое было наставленье.

Ему и следовал.

Куда бы ни кинула судьба – ради бога, входите без стука.

Ни на чем таком непотребном не поймаете.

 

Кроме трех случаев.

 

Случай 1-й – бригадир Тая Григоренко в Яснях (1929-й год).

Случай 2-й – будущая жена, машинист электровоза Танечка Присыпкина в Тергешском руднике (1937-й).

И вот теперь эта… Изабелла Броди, случай 3-й.

 

Любовь к женщине, вот что выделило Волгина из монолита мира.

Обнажило.

Вымыло из породы.

 

Ну и хорошо, пробовал успокоить себя.

Как вымыло – так и вмоет обратно.

Я с ней объяснюсь.

И если отдастся по любви, то и высокомерный святоша Идл-Замвл, и угрюмый батрак Шор, и замаскированный враг Ревн-Леви, и капиталисты Унгар, Хасилев, Тростянецкий, Тыж… – все переродятся в честных советских людей.

Мало того.

Бессарабия как живой дичок привьётся к стволу СССР... – если Изабелла Броди отдастся мне по любви и станет моей женой.

Вот так он загадал.

 

И так оно и было.

= = =

= = =

 

10.

 

Через 2,5 месяца.

В воскресенье в 4 утра стреляли утку в камыше возле Чокылтен, когда с берега засвистели.

Вот ёлки! И в выходной нашли!

 

«Иди! – Шаинов засмеялся. – Молодая соскучилась!..» – и опустил ружьё.

И надо же, с такой искренней охотничей досадой шепнул он про молодую (всего неделя со свадьбы!), что Волгин не удивился, а принял как норму: то, что его избалованная Изабелла в такую синюю рань перенеслась из жарко натопленного дома в холодный камыш и свистит с берега мужским резким свистом…

Выпрыгнул из лодки и – по стволу упавшего дерева – на сушу!

 

Обнять!

Расцеловать… в глаза, в височки!..

 

На берегу – двое в ватниках.

Лесники по виду.

 

– Кого стреляете? Утку?..

– Ну! – подтвердил Волгин. И, строго обведя их глазами: – Я Волгин, главный инженер ПМК!.. Ищем кого?..

– Тут какие-то уроды, товарищ Волгин, – огорченно поделились лесники, – гнездо белой цапли расстреляли!.. Вы один охотитесь?..

– Один! – соврал (в это время года не только цаплю белую, а любую водоплавающую дичь не одобряется бить!).

– Пойдемте, зарегистрируем ваше ружье!..

 

Направились регистрировать ружье.

Через лес – к машине.

= = =

 

Так, с санкции выездного, 3-го отдела УНКВД УССР (временно курирующего область судопроизв-ва МССР), был осуществлен арест Волгина А.Ф.

10.6. 1941. 4.47 утра, с. Чокылтены Оргеевского р-на.

- - -

 

Из показаний заключенного Волгина А.Ф. (1912 года рождения), данных следователю следственного отдела УНКГБ УССР Горюнову.

«Запираться перед партией я не буду. Готов разоружиться. Вот моя биография. Отец, Морев Иван из с.Заево (Воронеж. губ.) жил на 2 семьи: венчан с крестьянкой Елкиной Анной (общее хоз-во и 2 детей), а вне церковного брака с крестьянкой Розум Ниной, моей матерью. Мать, на 9 лет старше отца, с больной ногой, частично нетрудоспособная. Отца я не видел, т.к. вскоре после моего рождения он со своей 1-й семьей двинул в Сибирь от воронежского малоземелья. Помощь его из Сибири нам почти не поступала и, по словам матери, мы бедствовали до 1914-го года, когда рабочий Волгин Федор Нилович с ж.д. станции Нерпа (Тамбовск. губ.) позвал ее венчаться и стал мне как отец...»

 

1-я часть допроса происходила в Кишиневской центр. тюрьме и доставила потрясенному, смятенному самим фактом ареста Волгину… нечаянное удовольствие.

Еще никто никогда не просил его так подробно излагать свою биографию. Еще никто никогда не выслушивал его с таким несомненным, хотя и хмурым, вниманием. Кому он интересен: не царь, не генерал, не Христофор Колумб. Родился – и ладно! Родился – и живи.

Так думал он до ареста.

Но возвращаясь под конвоем в камеру после 1-го допроса, он испытывал странный подъем. Точно в какие-то отдаленные участки тела давно не поступала кровь, и вдруг – поступила!

И если добавить, что в первые дни он верил, что и вправду арестован из-за белой цапли, убитой в камышах, и что вот-вот его отпустят домой (схватив настоящих браконьеров!), то не удивительно, что духом он оставался бодр.

 

Да и сами допросы в первые дни были недолгими, суховато-формальными.

- - -

 

Из показаний заключенного Волгина А.Ф. (продолжение).

…«Отчим мой, Волгин Ф., был трудовой элемент. В Нерпе вместе с братьями он трудился в магазин-мастерской сельхозинструментов, а наемную рабочую силу не эксплуатировал. Еще в заслугу его надо отметить, что в декабре 1916 он самовольно покинул расположение царского полка, не захотев воевать в войне, развязанной русским царизмом с одной стороны и мировым империализмом с другой, и вернулся в Нерпу. Но потом из-за отсутствия комвоспитания он не избежал ошибок. Так в 1919-м году после мобилизации в РККА для защиты Тамбова от белоказаков Мамонтова, он не проявил сопротивления, не предотвратил захват города белоказаками. И хотя, несмотря на уговоры и угрозы, к ним в ряды он не переметнулся, это не уберегло его от ошибок. Вот главные его ошибки: 1. в 1921-м году после окончательной победы Революционной Красной Армии он отказался участвовать во всероссийской переписи населения, 2. в том же 1921-м году он отказался подчиниться продагентам по сдаче зерна, прибывшим из уезда. Тогда в нем проявилось и такое уродливое явленье, как антисемитизм. Я помню его слова, что ему хлеба не жалко и что если бы большевики прислали своих русских людей и попросили как свои у своего, он бы последним поделился, а вот пришлым евреям ничего не даст, т.к. они, евреи, даже один хлеб с нами не едят, за один стол с нами не садятся. Не оправдываю Волгина Ф., но скажу, что и среди продагентов попадались вредители: зерно, конфискованное в Нерпе, неделями гнило в мешках на станции железной дороги, отправку его так и не наладили, я, ребенок, видел это своими глазами. Но все-таки за уклонение от продразверстки отчим был арестован и выслан в исправит. колонию на п-ов Таймыр, откуда нам сообщили о его смерти от разорвавшейся грыжи. И тогда вскоре, в 1921-м году родной отец вспомнил о моем существовании и прислал из Сибири своего мл. брата Морева Александра, красного партизана, победителя Колчака, чтоб явился при орденах в губчека г. Тамбова и получил добро увезти меня для воспитания в Зап.Сибирь. Губчека дал ему добро. Мать, сама голодная, тоже не чинила препятствий, хотя и плакала. Так я очутился в с. Ясни Б-йского уезда, в семье моего отца, в кот-й преобладали прогрессивно-мыслящие и революционно-воспитанные элементы.

Так, все братья отца партизанствовали против Колчака, помогая установлению Советской власти в Сибири, а дядя мой Александр Морев состоял в ревком Б-йского уезда, где и нашел героическую смерть в операции против недобитых беляков. Папаша мой до революции держал грузовых лошадей, брал подряды на доставку глауберовой соли с местных озер на фабрику в Батютине.

Основателем фабрики был Бершадский Нахум. В свое время царь дал ему денежную ссуду на пр-во столовой соли, а он придумал еще и золото намывать, выписал из Америки специальную драгу. Но он проявил себя при Колчаке, не снабдив его золотом, а остановил производство и через Китай уехал в Палестину. В таком вот законсервированном виде и фабрика, и прииски были национализированы Советской властью.

 

В Яснях я окончил 7-летку. С юных лет трудился в поле, на фермах и на конюшнях, принимал участие в посевной и уборочной, а когда подрос, получил место подручного у машиниста молотилки. Теперь коснусь личного, пусть партия видит, что я и не думаю запираться. В 1931 г. (19 лет от роду) зимой я полюбил бригадира Таю Григоренко (32 года, вдова), тоже из тамбовских переселенцев, с кот-й мы вывозили стога из зимнего леса. Там, на елани, после того, что уложили 2 воза сена, у нас произошло сближение в 1-й раз. В Яснях все были против нашей любви из-за возрастного несоответствия. Но я-то знал, что люблю ее. Дело не в том,что возраст мой подошел для близкого знакомства с женщиной А в том, что перед партией и ОГПУ я ручаюсь, как прекрасна внутренне и внешне была крестьянка Т. Григоренко, всей душой преданная делу социалистич. строительства. Как разбиралась она в неженских делах колхоза, с какой грамотностью составляла отчеты, оформляла наряды, при этом всегда 1-я на пахоте, в посевную, в косовицу. На уборке тоже среди 1-х. Воспитывая при этом 2-х детей, мальчика и девочку, одна, без мужа. Не могу забыть, как все ее большое лицо озарялось радостью при виде меня, точно я архимандрит весь в золоте к простым людям вышел! И она же добилась того, чтоб колхоз открепил меня в райцентр, положив тем самым конец нашей недолгой любви. Не хотела сплетен за спиной. В райцентре я проработал на мебельной ф-ке (с августа 1931 по ноябрь 1933), после чего, услыхав про набор кадров на шахты-рудники Кузбасса и, привлеченный целью служить тяжелой пром-ти Родины, двинулся туда. В пос.Тергеш на главной шахте-руднике я был принят в ученики проходчика, но спустя 2 месяца работал уже по 8-му разряду. Там же, в п. Тергеш я пошел в вечерн. школу им. Декабристов, где выполнил среднее образование.

 

В апреле 1934 я познакомился с Татьяной Присыпкиной, машинистом электровоза. Знакомство с Татьяной произошло в шахте при подготовке к массовому взрыву (с закладкой 250 тонн аммонита для высвобождения большой руды), когда, идя со смены, я шагал по путям, задумался и не услышал колокол электровоза за спиной. От резкого тормоза состав застопорило, 2 вагонетки сошли с рельс. Другая на ее месте обругала бы меня последними словами, а то и накатала начальнику участка, она же ни слова ни говоря выпрыгнула из кабины с ломиком в руках и кинулась выправлять вагонетки. К счастью, там по 2 колеса только забурилось а не 4. Я отнял у нее ломик и провернул скаты, чтоб сцепки повисли, она отсоединила состав, села за штурвал и стала осторожно подавать электровоз вперед-назад-вперед-назад по моим знакам. В то же время с помощью простого ломика и физической силы мне удалось вернуть на рельсы все забурившиеся колеса. В день нашей свадьбы (12.4. 1935) начальник участка от имени администрации шахты-рудника вручил нам ордер на 1-комнатную квартиру в 5-м бараке, самом новом в поселке, друзья по бригаде подарили раздвижной стол с 6 стульями, диван-кровать и трюмо. Жили мы с Татьяной в любви. Наше взаимное чувство прошло проверку в 1935-36 гг., когда в рамках развития Урало-Сибирской угольно-металлургической базы я был направлен в Ленинградский горный ин-т (хим.-металлург. ф-т.) и переехал на временное местожит-во в город Ленина, а в 1938 г., по окончании, получил направление на Гурьевский металлургический з-д на стр-во 1-й домен. печи, где принял участие как в строительном, так и в эксплуатационном цикле. Через год мы с Татьяной планировали воссоединение в пос. Гурьевск, где я подыскивал для нее работу.

О трагической гибели Татьяны во время производств. аварии (11.12.1938) рук-во Тергешской шахты-рудника строго указало всем своим сотрудникам не распространяться, чтобы не давать повод к ликованию наших врагов, но перед партией и ОГПУ это другое дело. Значит, обстоятельства ее гибели таковы: она попала головой под люк спускового лотка. Смотрела через кабину назад, когда состав к лотку подводила. Это был новый люк с удлиненным краем, наши слесаря только недавно выточили его…

В мае 1940 я поступил в распоряжение Нархоза СССР и спустя 2 месяца прибыл по новому месту работы в новообр. Молдавскую ССР. Промышленный потенциал края был практически убит при румынско-боярской власти. Ликвидированы больш-во предприятий пром-ти. Производств. мощности в пищевой, текстильной, деревообрабатывюащей, кожевенно-меховой отраслях использовались малоэффективно. Деградировало сельское хоз-во, уменьшилось поголовье скота. Нестерпимой была и ситуация в медицинской сфере: на всю Бессарабию 45 врача и 300 фельдшера, т.е. 1 врач на 70 тысяч жителей. И вот, в 1-е же месяцы со дня вхождения республики в СССР на подъем промышленности были выделены из всесоюзного госбюджета миллионы рублей. Ввезено оборудование для предприятий. Переданы тонны чёрных металлов, нефти, каменного угля. Из других союзных республик (главным образом из РСФСР) ввезены тысячи тонн семян, разнообразная с.-х. техника новейшего поколенья. Не желая выпячивать собств. роль в создании народного хоз-ва новобразованной МССР, заявлю однако, что поставленная товарищем Сталиным задача: в кратчайший срок поднять и интегрировать отсталое хозяйство Молдавии в народном хозяйстве Союза ССР – была воспринята мной как личное поручение любимого Сталина. Думаю, что товарищи-коллеги, с кот. я работал, не дадут соврать, сколько часов продолжался мой трудовой день. И, наконец, сам 1-й секретарь ЦК КПМ т. Бородин отметил мою работу в докладе на Октябрьском совещании по поставкам Союзного Центра. Но если у следствия будут вопросы по поводу дробно-сортировочного комплекса или кирпичного з-да или з-да станков, я с цифрами в руках обьясню свою позицию. Это касается и главного успеха моей работы в Молдавии: основания и запуска 1-го межколхозного об-я механизации, электрофикации и мелиорации ПМК «ОРГЕЕВ». Здесь же, в конце 1940-го года имело место мое знакомство с медсестрой оргеевской горбольницы гр. Изабеллой Броди. Не солгу, что главным стимулом моим к созданию семьи с гр. Броди было стремление показать, что жители бывш. Бессарабии, в т.ч. и еврейский элемент, могут быть приняты в семью советских народов. Вот и на примере моей жены дано увидеть добрые сдвиги в психологии местного населения под влиянием прогрессивных советских ветров. Будучи себялюбивой эгоисткой по натуре (мне ее подруга рассказала, как однажды на чъих-то именинах она все яблоки на столе надкусила: выбирала самое вкусное!) и нескромной по поведению (в 1-й раз я видел женщину, идущую по улице и курящую папиросу на ходу при всех! Нет, на Кузбассе женщины тоже курят, но так, чтоб идти по улице и курить никого не стесняясь, такое я видел в 1-й раз!). И вот даже такая своевольная, несоветская по воспитанию женщина, как моя супруга, перевоспиталась в срок, сумела развить в себе скромность и трудовую сознательность (в любую погоду, в жару и холод, ездит она по делам наркомздрава по самым отдаленным нас. пунктам для уколов противострептококковой вакцины, участвует в оборудовании мед-санитарных частей, здравпунктов, рентген-кабинетов для борьбы с туберкулезом). Но особенно покорил меня рассказ очевидцев о том, как в первые дни советской власти, когда многие жены нашего советского комсостава по простоте купили исподние рубахи в мануфактуре Тростянецкого и, будучи уверены, что это не что иное, как нарядные платья, щеголяли в таком виде по улицам города…»

 

– Вот здесь! – карандашом подчеркнул следователь Горюнов. – Где про надкусанные яблоки на именинах! Поделитесь об этой самой подруге вашей жены?.. Кто она? Как ее зовут?..

«Шанталь ее зовут! – рассказал Волгин. – И она считалась первая там фифа – во всем Оргееве! Хотя моя Изабелла красивей в 100 раз! Да, и вот еще один факт в пользу Изабеллы! В начале она не хотела сводить меня с этой Шанталь: мужчины, мол, теряют голову рядом с ней, и ты тоже потеряешь! Но преодолела предрассудки…»

Горюнов: «Что вам известно о муже этой Шанталь?»

Волгин: «Мне известно только, что он умер! Если верить Шанталь! Но не все ей верят! Ходят такие слухи, что он попросту сбежал от нее, не вынес ее плохого характера!.. Бедный ее муж, так про него говорят!»

Горюнов: «Ну и куда же он сбежал, этот бедный муж? Уж не в королевскую Румынию ли – накануне 28 июня?»

Волгин: «Так точно! Думаю, что в Румынию!..»

Горюнов: «Так вот! Бедный этот муж – насколько мы выяснили – главный местный богач и эксплуататор по фамилии Штайнбарг!.. Поделитесь о ваших связях с ним!»

Волгин: «Слово коммуниста даю… я не видел его никогда!..»

Горюнов: «Волгин! Кто разрешил давать «слово коммуниста»!?.. позорить его!»

Волгин: «Хорошо! Честное слово! Я никогда не видел ее мужа. Я видел только ее отца! Он приходил наниматься на комбинат! Но я посмотрел, как он долото держит! Как фуганок держит! Не работник!»

Горюнов: «Расскажите, кто вывел из строя рейсовый автобус «Опель», ранее принадлежавший Иосифу Штейнбаргу?»

Волгин: «Я не выводил его из строя! Слово комму…ой… честное слово! Я только спецкраску доставал по просьбе начальства, чтоб закрасить надпись на капоте! Там «Шанталь» было на капоте!.. Ее имя!»

= = =

= = =

 

Через 2 дня.

Следователь Подняковас: «Нам известно, что удравший в королевскую Румынию Иосиф Штейнбарг подавал знаки сионистскому подполью в Оргееве. Агентом-проводником была его жена Шантал. Она подруга вашей жены Изабеллы Броди. Поэтому Вы не могли оставаться в стороне! Отвечайте, Волгин, что вы знаете о подрывной деятельности сионистов в Оргееве! И не запирайтесь тут!».

Волгин: «К деятельности сионистов в Оргееве ни я, ни моя жена Изабелла Броди не имеем никакого отношения! Как русский по отцу и по матери, как коммунист-интернационалист я бесконечно далек от всякого рода сионистской деятельности!»

Следователь Подняковас: «Вот как? А разве не говорили вы на вашей собственной свадьбе с гражданкой Броди такие слова: «Человек должен есть плоды той земли, в которой прах его предков! Почему же вы, евреи, в Палестину к себе не двинете! Вместо того, чтоб Пушкина тут долбить! Полтаву декламировать!». Говорили вы такое, Волгин? или не говорили?».

Волгин (покаянно): «Не помню!.. Пьяный был!».

 

= = =

 

Моральное состояние его на этом этапе следствия от бодрого стало тяжелым. При том, что никаких мер физического давления в кишиневской городской тюрьме к нему не применялось. Равно как и других мер насилия.

Меры физического давления (длительные стойки на ногах, избиение кулаком, палками, кастетом, битье в одно и то же место груди в течение нескольких часов, крик через рупор в ухо…) были впервые применены к нему в арестном доме в Одессе, куда он был этапирован из Кишиневской гортюрьмы вследствие вероломного нападения фашистской Германии на СССР и захвата МССР немецко-румынскими регулярными частями.

На этом этапе следствия интенсивность допросов по его делу была многократно усилена.

= = =

= = =

 

«4 отделом УГБ УНКВД вскрыта и ликвидирована контрреволюционная сионистская группа, занятая шпионажем в пользу английских властей и проведением диверсий на объектах народного хозяйства.

Активный участник группы Волгин А.Ф. признал свою вину в:

1. агитации еврейского населения МССР к выезду в Палестину для строит-ва национально-буржуазного госуд-ва,

2. в дискредитации планов и мероприятий Партии и Правительства по национальному вопросу,

3. в том, что, пользуясь служебным постом, регулярно выезжал на месторождения крепкого известняка в Рыбницком и Оргеевском р-х, на каменоломни Старого Орхея Оргеевского р-на за запасами сырья для динамита для изготовления бомб для террористич. актов…

 

Преступления Волгина А.Ф. предусмотрены статьей 54-10 часть 1 и 54-11 УК УССР.

Дело Волгина А.Ф. предлагается направить на рассмотрение Судтройки при Коллегии ГПУ УССР с ходат-м о применении к нему Высшей меры наказания: расстрела».

= = =

= = =

= = =

 

 

11.

 

18 лет спустя.

Ленинград.

– Волгин! – передали в цеху по громкой связи. – Альсан Федорч!.. В партком!.. Быстро!..

 

Литейный завод турбомашин. Металлургический цех.

Он думал, это по поводу облигаций. Вчера на волейболе попался Степаненко на глаза, и тот пристал: организуй там у себя народный почин об уценке облигаций займа... Вот попал!.. А что делать?

Не сняв спецовку, а только слегка намочив и пригладив волосы в туалете раздевалки, Волгин двинул по малоосвещенному и точно погнутому коридору, с этажа на этаж, с лестницы на лестницу, через весь огромный заводской замок.

В парткоме он надеялся откосить: мол, для народных починов у вас общественники есть, а я техперсонал, и у меня квартплан горит...

Но, войдя в высокую и темную, с малым окошком под потолком, приемную парткома и будучи с порога (даже рта не успел раскрыть!) схвачен-подхвачен и введен к парторгу в кабинет... вошел и обмер –

 

…увидев не добродушного зануду Сережу Степаненко (приличного волейболиста, надо сказать, с хитроумным «чик-чик» из-под сетки), а

…однорукого, худого, с запавшими глазами под выпуклым желтым лбом Харина Игоря Сергеевича, директора «Литейного», и…

…Дормидонова из 1-ого отдела.

 

А парторга Сережу Степаненко он увидел только в 3-ю очередь.

 

Тот сидел не рядом, а через пропуск нескольких стульев от начальства, как будто не у себя в кабинете.

 

От растерянности Волгин не придумал ничего лучшего, чем... присесть. С грохотом отодвинуть крайний стул и присесть.

– Кто садиться разрешил? – донеслось до него в следующую минуту.

Вскочил на ноги.

 

За 8 лет работы на заводе он лишь несколько раз видел Харина вот так вот близко – в цеху компрессмашин, на разносе, который тот устроил техсоставу: построил в ниточку и шел от одного к другому, заглядывая в лицо и говоря что-то нападающе-злое, угрожающее, но все не такое страшное, как сами глаза его, запавшие, больные (ранен-перекромсан в войну), не видящие тебя, но переламывающие твой встречный взгляд с грубым, окончательным презрением.

 

– А вот теперь садись! – добавил Харин.

Волгин остался стоять.

Не то чтоб испугался (он и тогда, на разносе у компрессмашин только делал вид, что напуган). Но пускай думают, что боюсь их.

– Садитесь, Волгин! – прикрикнул Дормидонов.

(Еще один х-р собачий!)

Сел.

– Министру в Москву писал? (это Харин). Не писал?.. А почему тебя в Москву министр вызывает?..

– О чем вы, Александр Федорович, министру писали? Расскажите нам!.. (Дормидонов).

– Ты, что, Волгин, на войне не воевал? Про субординацию не слышал?.. (Харин). Как так – минуя директора завода – министру писать?!

– Александр Федорович на войне не воевал! (Дормидонов, иронически).

– Ну? Язык проглотил? (Харин). Выкладывай, о чем министру жаловался?..

– Вот как ты так, Альсан Федорч, не пойму (Сережа Степаненко, робко), ведь ты бы с любой критикой, если таковая имеется, мог на собрании слово попросить! А министру-то зачем? В нарушенье субординации?!

 – Вы, главное, Волгин, не упустите из виду (Дормидонов), что Вы по амнистии освобождены!.. А не по оправдательному!..

– Он, что, сидел? (Харин, удивленно).

– Ну, ладно, вот что! (Харин, устало). Не послать тебя в Москву я не могу, раз министр вызывает!.. Но поедешь не сегодня!.. Серёжа! Степаненко!..

– Да, Игорь Сергеевич! (Степаненко, с готовностью).

– Дай ему мой доклад, тот что для городского партактива!.. Ты на это обрати внимание, Волгин! Серьезное внимание! Сейчас тебе под расписку мой доклад дадут! Чтобы вызубрил как отченаш! По нему и будешь министру докладывать!.. Костюм-то есть?.. А галстук и все такое?.. Ты свози его в парикмахерскую, Степаненко!.. (подобревшим голосом) Проконтролируй внешний вид!..

– Проконтролирую Игорь Сергеевич! (Степаненко).

– И помни, Волгин!.. Не в один конец едешь!.. (Дормидонов). Ехать назад тоже придется!.. И ответ держать!..

 

(Не в один конец?

Ну, это мы посмотрим!..

Уррр-ряя!)

 

Волгин, хотя и изображал онемевшего со страху дурака перед заводским начальством, быстро смекнул, в чем дело. Понял, откуда ветры дуют!

И не только откуда, но и – куда!

Костик Морев, старший братка, бросил канат с высоты.

Выполняет обещанное.

Хорошо б на ЛМЗ (Ленинградский металлический) начотделом.

 

Еще в 53-м году, когда вышел волгинский срок на поселении, Костик по собственной инициативе повел разговор:

«Тебя в каком году… гм-м… сместили?.. В 40-м?.. Так вот, Саньк, на уровень 1940-го года я тебя выведу без вопросов!.. А уж дальше – сам карабкайся!..».

На уровень 40-ого?

Сильный жест!

Для справочки: в 1940-м году Волгин А.Ф., в 29 лет (!), главный инженер РПК «Оргеев», это первый комбинат союзного значения в МССР! На ЛМЗ таких должностей ну 3, ну 4 от силы. Мог бы и замять Костик. Да вот же не замял! Уррр-ряя!

Хотя Волгин ему не писал!

Это Харин с Дормидоновым придумали со страху – раз, мол, министр вызывает в Москву, значит Волгин ему кляузы писал.

А ни фига! Никогда в жизни – первый – я Костику не писал.

 

Нет, ну было 1 (одно) письмо.

Зимой 1942-го.

В виде арестантской шапки, подброшенной в небо.

Но то в Вижае, Ивдельлаг. Ввиду близкой смерти. Полгода только отмотал, а уже ни капли жира под кожей. Ноги отекли, колени не сгибаются, обе ступни в трещинах. Не раз уж думал: хотя бы высшую меру в исполнение привели, а не меняли на 10-ку. Никогда бы 10-ку не отбил. 5-ку еще куда ни шло, и то если на хозработах! Но 10-ку?! на тех лесных нарядах?! с теми нормами выработки?!..

И тогда – вот какое чудо случается.

 

Чудо (зима 1942-го).

Перед ужином влетает бригадир в барак: «Ты… ты… ты… ты… – пальцами в людей, – …в 10 вечера на плацу! Посадка в машины, и строить тепляк для не знаю чего! Такая разнарядка!»

В 10 вечера?! Для «не знаю чего?!..».

Тут в дневное время холод на минус 35 держится!

Сколько же в ночную?!

 

И что?! Садят в грузовики, прибытие на участок, выдача инструмента…

 

Работал с одной мыслью: околею или не околею до утра.

 

И вдруг… кавалькада «ЗИСов» под прожекторами…

Быстрая группа гражданских в хороших пальто.

С техдокументацией в руках.

Обход объекта (эвакуированный завод).

 

И… Костик среди них…

В нескольких шагах от волгинского стапеля.

 

Снял шапку, бросил в небо (не кричать же «Костик!.. Ко-о-о-стик!..» при автоматчиках с собаками)!

 

Спасен!..

 

Из Вижая – в пункт для расконвоированных в Свердловск!

На завод тяжелого машиностроения.

- - -

 

С тех пор я Костика не дергаю по пустякам. Ни писем не пишу, ни шапок в воздух не бросаю… С тех пор он сам, по своей инициативе встречи назначает.

 

 

12.

 

 

Через 2 дня.

Костик.

Москва. Госкомитет химического и нефтяного машиностроения.

Костик встал из-за стола и пошел, хромая, навстречу Волгину.

Хромота добавляла ему внушительности: при малом росте он казался квадратным.

И если был на свете человек, мало того что знающий, откуда та хромота идет (лягучий конь Артем в Яснях в 1922-м!), но и оказавший Костику первую помощь (в 1922-м он конюх, а я подконюшенный его), то этим человеком был я, Санька Волгин...

И улыбка у Костика осталась та самая: вдруг его широкое, с ямочками, как у деда Локтиона, лицо поехало и стало обаятельно (как в 30-м году, когда он из колхоза без паспорта ушел, и ни милиция в райцентре, ни ОГПУ Кузбасса дорожку ему не загородили – подкупленные такой улыбкой!), но на полпути ямочки превратились в две железные скрепки, удержавшие лицо от сползания в совсем уж безмозглую радость.

– Поедешь в Кишинев зам. главного технолога в новое ТэО! – с ходу объявил. – Там главтехнологу 59, через год сменишь! А с него я тебя в главные инженера выведу! Дай три года на всё про всё, потому что я и так народ там поснимал. Ну как, доволен?..

И, поскольку Волгин только моргал и тихо откашливался, Костик продолжил инструктаж.

– Мы с Тихон Иванычем, – поделился он, – положили Предсовмину план на стол! Тихон Иваныч это министр среднего машиностроения, – пояснил со значеньем. – Так вот, положили мы план о металлургии и энергоресурсах в свете атомного развития, и Предсовмина подписал при нас, я тебе копию дам. Теперь от Кишинева мне нужны насосы артезианские для водоснабжения, это раз, и насосы для моего машиностроения, это два. Такая база в Кишиневе сейчас лучшая по европейскому поясу Союза, я там был и два завода скрестил под это дело. Ну и пора Кишиневу долги Союзному Центру отдавать, это три. Предсовмина так и говорит, что сколько вкачали в них с 40-го года, то пора и отдавать!..

 

И, показав на свое величественное бюро, предложил Волгину присесть, взять ручку, бумагу, и сейчас же, не сходя с места, писать «по собственному» к себе на Невский.

 

Но то ли потому, что не нашел нужным поинтересоваться, как семья, здоровье (а ведь 4 года не виделись), то ли еще почему, но Волгин к бюро не подсел и авторучку в руки не взял.

Более того, он густо покраснел, надулся и стал кочевряжиться.

Мол, не поеду в Кишинев.

 

– Поедешь! – заверил Костик.

 

И в глазах его встало выражение неопределенное, впервые давшее о себе знать в 34-м, в Тергешском руднике, когда Костик из простого проходчика, каких на Кузбассе миллион, стал отвечать за книгу добычи, и вся шахта кинулась забегать ему дорожки.

– Не поеду! – с горьким упрямством повторил Волгин и, задрав голову, стал внимательно рассматривать деревянную панель над оконным карнизом.

Невежливо, конечно, – пялиться в сторону, когда старший брат стоит перед тобой и обращается к тебе.

 

Но не любил он это неопределенное костикино выражение.

Это когда ты говоришь ему, допустим: а деда нашего Локтиона любимая песня была про Ермака, верно?.. а корову нашу звали Игура, так?.. а первой твоей любовью в Яснях была Ирина Осипова, дочка ссыльного учителя химии, правильно я говорю?.. – то в ответ он – ни да, правильно, ни нет, неправильно, а только неуловимой игрой лица транслирует неопределенность.

Ничего, мол, не обещаю.

 

– Ладно, как здоровье жены? – пошел на попятую Костик. – Она медработник у тебя?.. (ага, помнит!)… или кто?.. (ага, спохватился, что чести много – помнить, кто моя жена!)…

– Здоровье так себе! – выдавил из себя Волгин. – Все же туберкулез был!..

– Не бойся, – заверил Костик, – трудоустроят ее в Кишиневе! Это само собой!..

Но так бездумно-легко, так поспешно-брезгливо прикрыл он тему жены, что Волгин все-таки обиделся. Причем – шумно.

– Меня там сломали всего, в Молдовании этой! – поднял он голос. – Не реабилитирован с 40-го года! И что же, снова ехать работать на них – после всего, что было???

– На них? – Костик мягко прикоснулся к рукаву. – Почему – на них? На меня! Мне-то ты хочешь помочь?..

– Тебе? – задохнулся Волгин.

 

И… не сразу… отвечал дрогнувшим голосом:

– Да за тебя я… жизнь отдам!..

 

– Нет, ну ты мне долго живи! – просиял Костик. – Не будем, Саньк, торопиться в этом плане!.. Но зря я, что ли, комедию там ломал!.. с молдаванами этими?..

И, поймав непонимающий, скорбно-недоверчивый волгинский взгляд, нарисовал на лице простодушное удивление.

– Я, чё, не рассказывал?..

(Вот интересный, это когда он мог рассказывать!)

– Не встретили союзного министра!..–с огорченным, даже убитым видом поделился Костик.

 

А потом вдруг – ха-ха-ха-а!.. аха-ха-ха-а!.. – съехал на такой домашний, на молодой такой хохот, что железные скобки выпали из щек и на их место две ямочки вернулись. И глаза стали как в Яснях в 20-х годах, и как на Тергешской шахте-руднике в 33-34-х, до того, как книга добычи к нему попала.

Этот смех и предрешил дело.

 

– Зря я шофера киевского, – гремел Костик, – полдня по Кишиневу возил?.. на «Чайке»… среди телег молдаванских!.. аха-ха…аха-ха…

Вот уже и Волгин – помимо воли – подсмеялся ему.

Ничего не понял (какая «Чайка», какие телеги молдаванские?), но подсмеялся.

Потому что – вот он, брат. Без спеси, без неопределенного выражения. Но тот самый брат, что еще до побега своего из Ясней поехал в облсельхозснаб в Иркутск, где его никто не знал, и выбил трактор, два триера и… комбайн! Первый комбайн в Б-й области! В 30-м, кажется, году.

Вот такой он обаятельный, когда хочет.

 

«Придется ехать, – решил Волгин, – в этот Кишинев!.. Раз братка настаивает!..»

= = =

 

Вечером, в гостинице «Украина», где Волгину дали номер (домой к себе Костик никогда не звал, так было установлено еще с 42-го года), Костик поведал следующее: Мин-во среднего машиностроения, с которым Костик провел через Госплан общий проект, это сила: вся спецтехника для АС проходит по их структуре. И потому, в союзе с ним (Костик поставляет ему лучшие в стране насосы с новообразов. ТО «Молдавгидромаш»), Костик входит в союз с атомной оборонкой, понял?! Отныне качать его насосам ракетное топливо в секретных шахтах. Отныне качать его насосам сжиженный газ на секретных морских причалах.

Про шахты-причалы Костик не произнес вслух.

А – золотым пером – набросал схемку на листке: «Усваивай!..»

И, дождавшись, пока Волгин пробежит глазами и усвоит, отобрал, порвал на мелкие кусочки, ссыпал в пепельницу и поджег спичкой.

И дальше говорил нормальным голосом, хотя и при включенном на порядочную громкость радио.

 

– Есть тут такое Министерство нефтехимии, – рассказал он далее, – те еще умники! Посмотри их капиталовложения в МССР! На 3 рубля капиталовложений за 20 лет. Зато первые с большой ложкой возле котла! Этот их Шиндель, например! Шиндель-Шпиндель!.. Которого я… прямо в кабинете Бодюла (и снова затрясся в смехе) с завода Котовского снял... так он просто их агент, Шпиндель этот! Они себе насосный главк открыли в расчете на него, науськали: чтобы греб под себя в ущерб моим заводам. Я в Ростов-Доне завод резинотехнических пустил еще в прошлом 5-летнем плане, и что же эти умники! Запускают линию РТИ у Шпинделя! Это как определить: чтоб с нуля на чугунно-литейке РТИ пустить?!.. Лично я определяю это как вредительство!.. И это только один пример!..

– Согласен, – качнул головой Волгин, – та еще пятая колонна – этот Шиндель! И завод Котовского, если копнуть, это досоветский завод Мойши Майзелса, и Шиндель при румынских боярах там работал. Хоть я не антисемит, у меня вот Белка, Изабелла (все не терпелось перевести на личное) сам знаешь кто!..

 

Но – на личное – Костик не перевелся.

 

Он с чудесным выражением внимания, волнения, работы мысли выслушивал про 5-ю колонну, Шпинделя и Мойшу Майзелса. А вот про Белку – мимо ушей.

– А гальванику взять! – продолжил он, когда Волгин умолк. – Открыл Шиндель участок по гальванике! Чтобы только в ПМК «Оргеев» на оцинковку не возить! А ПМК «Оргеев» это же мое отраслевое! Какие я туда фонды чугуна провел!..

– ПМК «Оргеев»? – чуть не подпрыгнул Волгин.

– Ну ладно, он свое получил, Шпиндель этот, – не слушал Костик, – сейчас-то у него много времени свободного – обдумать ошибки! А также эти умники из Нефтехимии! Знаешь, мимо каких они бюджетов теперь проедут! Мимо каких направлений в нархозе!.. Вот так!..

Выпили еще по одной, (пред-?)последней.

 

– Давай за ПМК «Оргеев»! – попросил Волгин. – Детище моё!..

– Давай! – согласился Костик.

Выпили.

 

– Но война не окончена, Саньк! – брат посмотрел на часы. – Будут еще козни, будут! Ведь до сих пор полно там шпинделей в своем роде! И ты прав, 5-я колонна жива, не зря мы им стрелковое оружие не доверяли в войну, бессарабцам этим!..

– А меня? – не утерпел Волгин. – В Ивдельлаг – тоже не зря?..

– Тебя? – растерялся было Костик.

 

Но нашелся.

 

– Зато теперь ты человеком едешь в Кишинев! Немаленьким человеком! Чтобы стать там моими ушами!.. моими глазами!.. моими мозгами!.. – и звонко цокнул ногтем по бутылке. – Ну, наливай, чего ждем?!..

 

– А на ПМК «Оргеев»?.. – переспросил Волгин, наливая. – Могу ли я на ПМК «Оргеев» быть твоими ушами… и мозгами?..

 

 

13.

 

 

Волгин. Через 2 недели. Кишинев.

…Как раз из двора женщина с мусорными ведрами выходила – не старая по виду, с красивой копной волос.

Но когда окликнула: «Вам кого?» – то голос оказался не хорош: в этакой возрастной, с трещинками, штукатурке.

– От Корчняк из Ленинграда! – назвался Волгин. – Конверт отдать!.. – и раскрыл портфель на весу.

– Петя, ИИП-42 от Хволы! – крикнула женщина в глубь двора. – Быстро!...

- - -

– Проходите! – позвала она через несколько минут. – Он в гараже!..

 

В гараже.

Коричневая, в серых озерцах некрашенного железа, «Победа» стояла на кирпичах.

Под правым крылом лежал в скрюченной позе мужчина.

В полумраке гаража Волгин не увидел бы его, если б женщина к нему не подошла и не шепнула что-то.

Кое-как он выправился из-под «Победы».

Отложил паяльную лампу.

Уселся на картонке.

 

– Товарищ… Ильин?!.. – беззвучным как у рыбы ртом сказал тогда Волгин.

Это был тот самый Ильин... («Будут как миленькие Пушкина мне учить! Полтаву наизусть декламировать!..») из Наркомпроса. Просто как 2 капли воды.

– Дура! – отвечал Ильин, оттирая ладонью пыль с лица. – По радио бы еще про эту ИИП-42 объявила!.. – и перевел на Волгина колючий взгляд.

 

И таким разяще-неприязненным, угрозно-недоверчивым был его вид, что вся многолетняя оскорбленность, набравшаяся в нижних и верхних слоях волгинской души: за отчима, замученного на Таймыре, за опозоренную Таю Григоренко в Яснях, за Танечкину лютую смерть в шахте-руднике, за непрошибаемую отчужденность Идл-Замвла, за садистов-следователей  Горюнова-Подняковаса, за Ивдельлаг, за бессарабскую 5-ю колонну,  за предательскую пулю в предпоссовета Тимоху, за мелкую расчетливость старшего брата Костика, за Изабеллу с ее румбой-йогой, за собственную окончательную усталость и, наконец, за этого вот злобного дядьку под «Победой» на кирпичах... – в один миг все это поднялось в Волгине до высоких гор.

- - -

 

– Эй, вы что! – закричала женщина вслед. – Конверт отдайте, это от жениха!..

 

Но Волгин только ускорил шаг…

 

Я вам не курьер, не почтальон.

Сами себе бумаги доставляйте от женихов. Я все Оле верну.

 

Еще ускорил шаг.

И еще.

Побежал.

= = =

 

14.

 

 

Несостоявшийся жених.

1960. 14-я Всемирная Олимпиада, Лейпциг – (+8 –0 =5), 1 место на 4-й доске.

 

В Лейпциге, во время Олимпиады, имел место следующий разговор с экс-чемпионом мира М.М. Ботвинником (2 доска):

Ботвинник: «Как вам, наверное, известно, я готовлюсь к матч-реваншу с Талем. Не хотите ли поработать моим тренером?..»

Виктор: «Очень хочу!.. Но не могу!..»

Б-к.: «Вот как?!.. А что мешает?.. Если не секрет!..»

В.: «Не секрет! А вдруг я буду вашим следующим соперником!»

Б-к.(после паузы): «А кто вас выдвигал – в соперники ко мне?»

В.: «А что – надо, чтобы выдвигали?..»

Б-к.: «Обязательно!.. Меня вот… в 1935 году… Высший совет по физической культуре и спорту выдвинул

В.: «Ну тогда я подумаю… кто бы мог меня выдвинуть 

… … …

 

… 1961. Командное первенство Европы, Оберхаузен, в составе сборной СССР (+8 –0 =1), 1 место на 6-й доске.

1961. Командное первенство СССР, Москва, 1 доска (+2 –1 =2)

1961. Матч Югославия – СССР, Белград (+2 –0 =4)

1961. Международный турнир памяти Мароци, Будапешт (+9 –1 =5), 1 место.

1961. Матч Будапешт – Ленинград, Будапешт. (+3 –0 =1).

1962. 30-е первенство СССР, Ереван (+10 –1 = 8), 1 место. 2-кратный чемпион СССР.

 

1962. Турнир Претендентов на звание Чемпиона мира, Кюрасао (+7 -7 =13), 5 место.

… … …

1964. 32-е первенство СССР, Киев (+11 –0 =8) 1 место. 3-кратный чемпион СССР. Присвоение звания «Заслуженный мастер спорта СССР».

… … …

1965. Международный турнир памяти Асталоши, Дьюла (+14 –0 =1), 1 место.

1965. Международный турнир, Ереван (+6 –0 =7), 1 место.

1965. Матч Москва – Ленинград, 1-я доска против чемпиона мира Петросяна (+2 –0 =0).

… … …

1967. Международный турнир, Ленинград (+10 –0 =6), 1 место.

1967. Межзональный турнир, Сус (+9 –3 =10), 2-4 место, выход в турнир Претендентов.

1968. Международный турнир, Вейк-ан-Зее (+10 -1 =4) 1 место.

1968. 18-я Олимпиада, Лугано, в составе сборной СССР (+9 –0 =4), 1 место на 3-й доске.

1968. Матч Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк (СССР) – Решевский (США), Амстердам (+3 –0 =5). Общая победа 5,5: 2,5. Выход в полуфинал.

1968. Международный турнир, Пальма-де-Майорка (+11 –0 = 6), 1 место.

1968. Матч Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Таль (оба СССР), Москва (+2 –1 =7). Общая победа 5,5: 4,5.

 

1968. Матч Претендентов на первенство мира. Финал. Корчняк – Спасский (оба СССР), Киев (+1 –4 =4). Общее поражение 3:6.

… … …

1970. 38-е первенство СССР, Рига (+12 –1 =8), 1 место. 4-кратный чемпион СССР.

1971. Международный турнир, Вейк-ан-Зее (+7 –2 =6) 1 место.

1971. Тренировочный матч с Карповым, Ленинград (+2 –2 =2).

1971. Матч Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк – Геллер (оба СССР), Москва. +4 –1 =3. Общая победа 5,5:2,5.

1971. Матч Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Петросян (оба СССР), Москва (+0 –1 =9).

1971. Международный турнир, Гастингс (+8 –1 =6), 1-2 место с Карповым (оба СССР).

… … …

1973. Межзональный турнир на первенство мира, Ленинград (+11 –1 =5), 1-2 место с Карповым (оба СССР). Выход в турнир Претендентов.

 

1974. 21-я Олимпиада, Ницца, в составе сборной СССР (+8 –0 =7), 1 место на 2-й доске.

1974. Турнир Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк (СССР) – Мекинг (Бразилия), г.Augusta (Maine, USA). +3 –1 =9. Общая победа 7,5: 5,5. Выход в полуфинал.

1974. Турнир Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Петросян (оба СССР), Одесса, +3 –1 =1. Общая победа 3,5:1,5 (Петросян сдал матч после 5-й партии).

… …

1974 (сентябрь-ноябрь). Турнир Претендентов на первенство мира. Финал. Корчняк – Карпов (оба СССР), (+2 –3 =19, общее поражение 11,5: 12,5.

 

В декабре 1974 по горячим следам матча дал интервью некоему корреспонденту из «Известий» (Ларионов?.. Лавров?.. короче, что-то на «Ла»).

Но публикации не последовало.

Каким-то образом текст интервью попал за кордон (югославская «Politica». Январь 1975)

 

Выдержки из публикации:

«Вопрос: «Вы и Карпов поделили 1-е место в Ленинграде. Правда ли, что советские игроки уступали Карпову по приказу сверху, тогда как с вами боролись всерьез?»

Ответ: «Да, наверное. Со мной они боролись, а с Карповым - нет. Хотя для меня это загадка. Ведь мое понимание шахмат глубже! Мой стиль интересней. Хотел бы я, чтоб мне обьяснили, почему решили выдвинуть Карпова, а не меня!».

Вопрос: «Вы проиграли долгий и упорный матч Карпову в финале Претендентов. Правда ли, что на матче у вас не было ни одного помощника – поскольку советским игрокам запретили вам помогать? В то время как вашему сопернику помогали все ведущие гроссмейстеры СССР!..»

Ответ: «Да, это правда. Все советские СМИ занимались трескучим восхвалением моего соперника! Наши общие коллеги тоже встали на его сторону. Я сильно удивлен. Игрок он волевой, цепкий, но не интересный. Куда правильней было бы выдвинуть меня, а не его!»

 

Интервью было перепечатано следующими изданиями:

– The Daily Mail (Лондон, Великобритания),

– Le Figaro (Париж, Франция),

– Frankfurter Allgemeine Zeitung (Франкфурт-на-Майне, Германия).

 

Позже перепечатано также в США:

–The New York Times (Нью-Йорк) и др. изданиями.

 

Последовавшие санкции:

– исключение В. Корчняка из состава сборной СССР,

– лишение почетного звания «Заслуженный мастер спорта СССР…»,

– приостановка выплаты гроссмейстерской стипендии (300 руб. в месяц),

– временный (сроком на 2 года) запрет на участие в соревнованиях за рубежом…

 

 

 

Часть II

 

1.

 

Но «Молодёжь Молдавии» читали по всей республике.

Телефон в доме раскалился.

Звонили все бабы Сонины приятельницы и все мамины друзья.

 

Мама дала мне денег. За неполный час я оббегал все киоски от Гоголя до Бендерской и скупил полтиража.

 

Вот оно: «Виктор Пешков, девятиклассник» – на 3-й полосе!

 

Это победа!

Это 1:0!!!

1:0!!!!!!

Я победил физкабинет, победил перфокарты.

Я победил идентификатор-букву и идентификатор-цифру.

Я победил электромагнетизм.

Я победил Фарадея.

Всех я победил.

И высоченного Марка Варшавера в затемненных очках и на платформах с тупыми носками – я тоже победил.

= = =

 

Но не тут-то было.

 

В тот же день Костя Тронин обьявил мне:

«Я не буду поэтом, не буду счастлив и совершенен, пока не научусь драться и не пересплю с женщиной!..»

Выходит, я рано радуюсь.

 

Тронин говорил (врал, наверное!), что дерётся каждый день. А я никогда не дрался, увы. Я сообразительно боролся в детстве: ключи там, подсечки всякие. Но я упустил момент, когда пацаны стали бить в лицо… В лицо я не могу.

 

Потом Тронин позвонил и сообщил, что… – переспал.

 

?%^:&*!(+@’#? (так выглядит мое смятение от этой вести).

Неужели я не стану поэтом?

 

Но в «Молодежке» напечатали и 2-е мое стихотворение.

А за ним 3-е и 4-е...

 

Тогда мама сказала: «Эх, не быть тебе химиком!.. Дедушкины гены!»

И перевела меня обратно во 2-ю школу на Берзарина,

1 сентября 1977, Кишинев.

в детский мой класс, оставленный 3 года назад.

 

Там я сразу же влюбился в Марьянку М.

Чуть не в 1-й день.

 

 

2.

 

Влюбился.

Я знаю, почему весна переходит в лето. Почему убывает луна и как из семечка надувается тюльпан.

А вот как из улыбчивой толстушки Марьянки М. образца 6-го класса вышел образец 10-го – … не знаю. Сдаюсь.

 

Нет, я не спорю, в 6-м классе она тоже была красивая, но как-то бессмысленно красивая. Как, допустим, атласное одеяло в крупную стёжку. Или как овальное блюдо из фарфора.

 

И вдруг …

Просияло.

Поднялось, как море.

 

Вообще в этом классе выштормилось много красивых чувих.

1... 2... 3... 4... 5… пять (навскидку!) симпотных чувих проявилось, пока я в другой школе мучился. За ними приударяли все.

А вот за Марьянкой никто не приударял. Правда! Видимо, это потому, что женственность ее не была бурливой. Порода, юность, целомудрие – не утонули в ее приливе.

 

И она была не выше меня ростом, если не на каблуках.

 

И хотя у ней не было припасено для меня ни единого шанса, в чём-то главном она ответила мне.

Вот как это произошло.

1977, декабрь, Кишинев, 7 часов утра.

 

По утрам я лунатик. Особенно зимой. Мама думает, что это от недостатка кислорода. Мы решили, что я буду спать при открытой фортке, несмотря на мороз.

 

И вот, проснулся я в то утро и через отведенную форточку увидел кровельщиков, звонко расхаживавших по листовой крыше Филармонии.

Свирепая свежесть зияла в комнате.

Я выпил чаю и ушел в школу.

Утро было чернильное. Асфальт обструган заморозками. Скоро снег.

 

Во дворе за тополями – вчиб!..вчиб!.. – сосед шинковал капусту на порожке сарая.

 

От высоких ворот нашего двора я прошел до «Воды-Соки» на углу.

Двинул вверх по Комсомольской.

Запалённые урны у «Бируинцы» курились гнилым теплом.

Но термометр на стене «Инждорстроя» и по щиколотку не находил в себе ртути.

 

Я поравнялся с 1-й мужской парикмахерской на углу.

Обходительный свет настаивался в ее витрине. И всегдашняя упряжка мастеров, пухлоруких и уютно-пожилых, с утра пораньше плескалась в тёплых зеркалах.

Я вышел на Ленина.

Там рассвет скрёбся.

Троллейбусные золотые капли нацеживались сквозь марлю тополей.

Шелестящее вороньё сеяло помёт из тополиного мроха.

 

Толпа на остановке была тиха, но троллейбус прибыл, и она закрутилась как в воронке.  

 

И всё вместе, от громких кровельщиков на крыше Филармонии до теплых урн возле Бируинцы, от освещенной парикмахерской на углу до темной толпы на остановке, – все это в сумме и вычитании, в рифму и белым стихом выдавало Марьянку М. и обещало встречу.

 

С помехами дверки троллейбуса затянулись за людьми на подножках.

Прямые штанги качнулись в проводах.

Деревья зацарапались в отъезжающие окна.

 

Последние струпья ночи отваливались.

- - -

 

Через полчаса. В классе.

«Снаружи клетка покрыта клеточной стенкой, под которой есть мембрана. Она пропускает в клетку нужные вещества и выпускает ненужные. Она покрывает цитоплазму. Цитоплазма – это важнейшая часть клетки, в которой находятся все ее внутренние части. В том числе вакуоли!..»

Это я.

Это мой голос у доски.

Биология, 1-й урок.

«Вакуоль это полость, окруженная мембраной и заполненная клеточным соком! В клеточном соке растворены органические соли, кислоты и сахар...»

Сегодня у меня приготовлен урок, и я сам попросился отвечать.

Бойкость голоса моего обманывает биологичку.

Она уж не всматривается в него. Сникнув, думает о своём.

В окнах темно.

Весь класс досматривает сны.

 

И скажи я: «Долой Советскую власть!» – никто не встрепенётся.

Главное, голос не повышать.

 

«Мелкие вакуоли внутри клетки, – бубню я, – сливаются в одну большую. По мере слияния увеличивается и размер самой клетки!»

 

И тогда…

…точно окошко в тереме распахнулось…

…два луча навстречу – из сондрёмища класса.

 

Она!

 

Это меняет дело.

 

Отныне все посвящено ей: органические соли, кислоты и сахар! Белки, нуклеиновые кислоты, полисахариды!

И скажи я: «В цитоплазме имеются пластиды. От окраски пластид я тебя люблю зависит окраска клетки и всего растения!..» – и произнеси я все это, не встрепенется никто.

Главное, голос не повышать.

 

Прекрасная тайна объединяла нас в эти минуты, посреди урока и темноты.

Я улыбнусь, и она за мною.

Скажу «цитоплазма», она переводит как «люблю тебя».

И не отьезжает глазами.

 

В ней бессомненно был «класс», на каблуках ли, без каблуков.

Сам разговор её, молочный, слабый, удаленный, как вспышки на солнце, – подходил её невымученной красоте.

Ясная, хотя и не вдохновенная отличница, она до заурядности ровна была со всеми. Все 10 школьных лет ухитрилась не «отдать предпочтения», не отбросить тени.

Сохранить прохладное достоинство своё.

В стороне от интриг, проказ, кулаков, в стороне от всего, в чём кипит характерность, она стала тем, во что я влюбился.

 

И вот, в сонбоище класса, поваленного в усталость и спень, под неярким флюресцентом, звенящим в потолке, в сверкающей шапке чувств, нахлобученной на две головы, клянусь, мы были близки.

Одним тактичным воображением обнял я ее.

И не был отброшен.

 

Я мечтал стать поэтом, и (что бы Костя Тронин ни говорил) … я был им.

А насчет драться – … хм-м… драться я когда-нибудь научусь.

 

3.

 

Еще о Косте.

Костя написал «Дискобол» (стихотворение).

Даже у Пушкина такого нет.

Это такие стихи – что сдавай оружие!

Боюсь, мне никогда такое не написать.

 

К счастью, мама запретила мне общаться с Костей. Из-за его пьяной выходки у «Фулгушора»*.

Октябрь, 1977, Кишинев.

По-дурацки вышло, но он сам виноват.

Вот что там было.

 

Мы с мамой шли к участковой в поликлинику.

А там «Фулгушор» с кабинками – на углу Комсомольской-Фонтанной.

 

= = =

 *«Фулгушор»кафе-мороженое с кабинками

= = =

 

Мы шли и не смотрели в их сторону – такой там мат-перемат из кабинок.

Но меня окликнули.

Смотрю: Костя Тронин бежит. Бледный – будто на него коробку пудры высыпали. Пьяный – на ногах не стоит.

Мама ахнула.

А он летит зигзагами и орет какие-то стихи по-молдавски. Что-то про Сталина.

Подбежал и смутился. Только теперь увидел, что я с мамой.

 

Но поздно.

- - -

 

– Вот фрукт! – объявила мама, когда он слинял. – Ты хоть понял, что он за стихи орал?..

– Нет! – признался я.

Ку Сталин ын фрунте Молдова й ын флоаре!* – повторила она.

И мы посмеялась.

 

= = =

«Со Сталиным во главе цветущей Молдавии!» (молд.).

= = =

 

Но лицо ее вдруг стало сурово.

 

– Так вот, это моего папы стихи! – сказала она сквозь зубы. – Твоего дедушки!.. А посему!.. с этой минуты!.. прекратить всякое общение!..

- - -

Спасибо, что в ней завуч не проснулся. Могла бы вызвать его мамашу на ковер («Шютц... Культ вымытых полов...»). Добром бы эта встреча не окончилась.

= = =

 

Но в канун нового 1978-го года Марьянка М. заболела желтухой и её увезли в инфекционку Чорбы.

Я хотел навестить её, но трусил.

Попросил жирного Хаса пойти со мной.

Он согласился.

 

Но он говорит, что в больницу надо нести передачи.  

Фрукты, например.

 

Я побрёл на Центральный рынок - за фруктами.

 

Но зимой там торгуют одними чёрными семечками.

 

И тогда я вспомнил костины стихи.

«Язык хранит февральскую хурму... которая лежала к моему...», и т.д.

 

– А «хурма» это фрукты? – спросил я Хаса.

– Фрукты! – отвечал Хас с авторитетностью, возможной только у толстяков. – Кислятина жёлтая!.. И рот вяжет!..

 

И я направился к Косте за хурмой. Втайне от мамы.

3.1.1978, Кишинёв.

 

Он был один дома.

Авоська с хурмой уже поджидала меня под батареей, а я отдал ему ворованный сборник «День такой-то» Юрия Левитанского, как договаривались.

(Про то, где украл... не сейчас. Не здесь. Скажу только, что мой де… был начальник реперткома, и нам до сих пор присылают контрамарки на концерты… Короче, этот сборник я стащил с книжного лотка Филармонии!)

Утро.Проспект Молодежи, 50, кв.11.

Мы вышли на балкон. Костя закурил, я не стал. Хотя курил уже по 2 сигареты в день.

Костя рассказал, что отправил стихи в Литинститут им. Горького в Москву.

Тогда и я открылся, что отправил.

– Значит, идем в связке? – обрадовался он. – До победы?..

 

– Почитай «Дискобол»! – попросил я в ответ.

 

Дело в том, что Костя читал мне его в 9-м классе, и этот «Дискобол» изувечил меня своим совершенством.

 

Вот как это было.

 

В 9-м классе. 7 месяцев т.н.

Они с Селом завалились ко мне под вечер с бутылками «Флоаре» под курточками.

Бутылочное стекло так и бренчало на них.

 

Можете не прятать, говорю. Бабушка в Ессентуках, мама в Москве...

Мы выпили, и Тронин стал звонить по телефону каким-то чувихам. Говорит, студентки университета.

Я не верил, что они придут, но они пришли!

 

3.

 

Дискобол.

Обе рослые, в водолазках.

Груди их в этих водолазках были не большие и не маленькие, но какие-то принципиальные: т.е. такие груди, что нужно специально отводить глаза.

 

Мы пили «Флоаре», потом курили на балконе (который во двор).

Костя читал новые стихи.

Первое – «Дискобол».

Второе я не запомнил.

А потом все пошли танцевать в кабинет.

 

Первая студентка была худощавая, с застенчивой внятной грудью.

«Со мной танцевать как с этой стенкой!» – сказала она Тронину, когда он пригласил её на медленный.

Но все-таки отделилась от этой стенки и пошла с ним танцевать.

 

А я уселся в углу.

Признаться, я был укулдачен этим «Дискоболом».

Его кристаллическим совершенством.

 

Из своего угла я наблюдал за их танцем. За тем, как её взрослые пальцы скользят по Костиным алюминиевым волосам.

Потом она заторопилась домой.

Почему-то они все одновременно заторопились.

 

Я остался один в разгромленной квартире.

С мыслями о «Дискоболе».

 

...Наутро Костя сообщил, что у него со студенткой было.

Но в его голосе не было потрясения, и я не поверил.

= = =

 

Прошло 8 месяцев, и не было дня, чтобы я не вспомнил о «Дискоболе».

Во всей моей жизни не осталось такого укрытия, где не атаковали бы меня его метеоритные буковки.

И потому я подумал, что спасён, когда возле «Фулгушора» Костя кинулся к нам пьяный и мама запретила мне с ним общаться.

Думал, прекращу общение – и «Дискобола» не будет.

 

И его бы не стало…– если б не Марьянка М. со своей желтухой!

= = =

 

Итак, зима, утро, и я пришел к Косте за хурмой.

– Почитай «Дискобол!» – попросил я равнодушно.

Мы курили на балконе.

Точнее, Костя курил а я только пыжился от независимости.

 

– Старьё! – возразил Тронин. – Я теперь намного лучше пишу...

– Умоляю! – потребовал я. – Почитай «Дискобол»!.. Или подари копию!..

 

Костя ушёл с балкона в комнату искать копию.

Я отвернулся – чтоб не выдать волнения.

 

На проспекте Молодёжи светало.

Небеса залишаились снегом.

И экземпляр «Дискобола» был мне абсолютно необходим.

Я мечтал уединиться с ним и распотрошить, как куклу.

 

Распотрошу, а там будь что будет.

Наверное, изучив его устройство, я брошу писать стихи. Если пойму, что не способен на такое!

 

– Увы, ничем не могу помочь!.. – вернулся Костя. – Всё, написанное до ноября этого года, я сжег!..

– И «Дискобол» сжёг? – спросил я, похолодев от горя и облегчения. – И на память не помнишь?..

– К сожалению! – отвечал он. – Помню!..

- - -

 «Дискобол». Текст.

- - -

 

Костя отчитал, и я медленно выдохнул.

Выдохнул и собрался спросить. Зачем он поставил себе условие?! Драться и спать с женщинами. Когда он и без того поэт! Причем лучший в мире.

Но простая речь отказала мне.  

 

Я понял, мне не угрожает соревнование с Костей.

Он сам Ангел поэзии, он активное солнечное возмущение, он камень бел-горюч.

 

И тогда я взял сигарету «Родопи» из его пачки.

И если бы снова пришлось лезть через решетку во двор, я бы не стал выё-ться! Я бы снял пальто. Причем без единого слова.

 

От сигареты меня повело.

Люлька рышкановских холмов качнулась.

Балкон стал отламываться.

 

Умирая от головокружения, я кое-как в комнату вернулся. Упал на Костину кровать.

Дверь балкона оставалась открытой. Все новые и новые повалы снега вертелись в ее проеме.

 

В полуобмороке я расслышал, как в коридоре телефон брякнул.

«Да, слушаю!» – отвечал Костя.

 

Это звонил наш редактор из «Молодёжки»: кудлатый человек слабого телосложения.

- - -

 

– Институт кино? – переспросил Костя и рассмеялся. – Спасибо, pass!.. Почему pass?.. Да потому что мы в первую очередь поэты и подаем в Литинститут!.. Кто – мы?.. Витя Пешков и я! В одной связке, да!.. Сейчас вам Витя подтвердит!..

 

Он строчил так быстро, что в мозгах моих, пострадавших от «Дискобола», только и ревело «институт кино»… «институт кино»…

А в остальное я не вьехал.

 

Поэтому я только руками замахал – в ответ на «Витя, подтверди!».

Отстань, мол! Не видишь, в каком я состоянии?!

 

Судьба моя предрешена была тем звонком.

= = =

= = =

 

4.

 

О предрешенной судьбе Виктора Пешкова.

Надя.

Автомобиль «Жигули» (Газ-2104).

На встречу с Вострокнутовым Н.В.

 

Темная сила – этот Колька!

И, хотя сам говорит, что «помощник из тебя, Надьк, никакой!», но все тягает и тягает.

Левый поворот с Гоголя на Искру.

И она (Надя) вообразила Кольку В., худого, лупоглазого, в мощных стояках плеч и локтей, с темным клином волос, выехавших на лоб.

В последнее время она часто его вспоминала. Чуть не ежедневно. Чуть не несколько раз на дню.

Комсомольская – угол Садовый переулок.

Помог когда-то давно (с 3-м Ша) - и теперь не оставляет в покое. Ставит под удар. Приходится ходить с ним на футбол, в шашлычную «Колос», кататься на лодке на Комсомольском… И сама эта манера подлая: «Ну, Надьк, что на работе? дома? какие книги-фильмы-выставки из новых советуешь посмотреть?..». Как бы и не допрос, а так, треп. Но вот только расслабься, сдуйся – как – ба-бах, тычок:

«А ты в курсе, Надьк, что твоя мама с румынским офицером жила во время оккупации Одессы?».

 

Вот собака!

 

Это не румынский офицер, Коля.

Это Константин Адам, школьная ее любовь.

Ее педагог в гимназии.

И жила она не с ним, а у него. Ради крыши над головой, ради печки и водопровода. Папа выпустил ее из катакомб, когда выяснилось, что она беременна (мною!). Да и кто бы не выпустил!? Как – будущей матери своего ребенка – не дать уйти из подземельных темноты, холода, антисанитарии, из-под многотонного горного давления (выбить один-единственный камень из низкого свода – вся пещера обвалится!).

 

Угу, угу, мурлычет Колька, «беременна мною». С ироническим таким прищуром.

Собака такая!

 

До колькиной конторы (возле Планетария) еще минут 10  – со всеми светофорами.

Но такое чувство, будто Колька сидит тут рядом, на пассажирском сиденье.

Все вокруг уже воняет Колькой – высоким и интересным, но, при всех модных галстуках и строгих стрелках на брюках, источающим какой-то неистребимо-волчий, низко-звериный дух, прущий из секретных его скважин, из-под всей его одеколонной облачности.. 

Комсомольская – возле Оперного (угол Ленина).

Чуть не стошнило – от колькиного духа.

Хуже того – мотор застучал.

 

Встала.

 

Вышла, попробовала откатить. Сразу колонна транспорта сзади. Грузовик «Хлеб», маршрутный рафик с острым носом, две легковушки.

 

Грузовик «Хлеб» – жирным клаксоном – «Фа-а-а!.. Фа-а-а!..».

За ним – тоненьким рожком – маршрутка-рафик: «пи-и-иб!.. пи-и-иб!».

И вся колонна – «Пи-и-иб-п!.. Фа-а-а!.. Пи-и-иб!.. Фа-а-а!..» – на разные голоса.

 

– Добрый вечер! – раздалось за спиной. С тротуара.

Господи, это еще кто?

Тронин из 10 «В». Ну этот. Пьянчужка-рифмоплёт.

– Привет! – насупилась Надя.

 

Водитель грузовика подходит. Мотает пучком путёвок.

«А вот взял бы и помог откатить!» – осадила.

Ага, разбежался.

А Тронин стоит и наблюдает.

И какая-то женщина с ним. Родительница, наверное.

Оба –начуфыренные, с цветами. В филармонию, наверное.

Так, что делать?..

 

Тем временем и «Хлеб», и «рафик» - по бордюру.

С каштанов – пыль.

 

И тогда эта родительница выступает на 1-й план.

– Серафима Тронина!.. Давно искала случай!..

Некрасивая, но с благородной осанкой.

 

– Приходите в школу!.. – улыбнулась ей Надя. – Сейчас сами видите – не до того!..

– Дело в том, что ваш Витя совершил проступок!..

(Так, кого на помощь звать!? ГАИ? Кого-то из соседей?)

– Видимо, мне следует повторить!.. Ваш сын выкинул коленце!..

(Господи, что ей надо!)

– Вам что надо? – спросила Надя. – Не видите, что у меня!..

И, бросив взгляд на женщину, не могла уж отвести его. Столько спокойной, даже величавой мстительности исходило от той.

– Ну и что там за коленце?.. – спросила Надя. –Убил?.. Украл?..

– Нет, ну до убийства пока не дошло...

(А гонору-то! А самомнения!).

Тогда Надя еще посмотрела на родительницу, подумала и… ушла к капоту.

Эта родительница смотрела так, точно автомобиль, который сломался, и какое-то «коленце», выкинутое Витькой, связаны как причина и следствие. Как преступление и наказание. Эту связь надо было сломать. Поэтому Надя отошла к капоту.

Родительница (проследовав за ней): «Могу ли я попросить вас остановиться и выслушать меня?!».

– Выслушать – да! – от капота Надя двинула дальше вдоль крыла. – Остановиться – нет!.. Сами видите…

Родительница (идя следом): «Костя одаренный поэт! Недавно его позвали во ВГИК по направлению от республики!..».

– Во ВГИК? – подняв крышку багажника, Надя нащупала портфель с инструментом под тряпками.

И этого пьянчужку во ВГИК?..»).

– Да, во ВГИК! – подтвердила женщина. – И не Витю!.. А Костю!.. А досталось Вите!..

 

Надя (повернувшись к ней): «Вот как?!.. Хм-м… Первый раз слышу!..».

Это была правда. В плане Витькиного поступления думали о КГУ* (филфак или журналистика). Про ВГИК и в голову не приходило.

= = =

*КГУ – Кишиневский госуниверситет.

= = =

– О чём вы в-в-в первый раз слышите? – женщина явно метила в провинциальное несовершенство Надиной речи.

Ах, так? Высмеиваешь?..

 

И Надя пошла к переднему крылу.

Постояла там, пока родительница подтянется, и – с издевкой! – дальше. От капота к багажнику. По часовой.

Обида душила.

 

– Тогда с самого начала!.. – не отставала родительница. – Косте как одаренному поэту давали направление от республики во ВГИК! Но Витя перехватил!.. Из-под Костиного нерасторопного носа!..

– Нос моего ребёнка, – с расстановкой произнесла Надя, – тоже не самый длинный!..

(Расистка чёртова!.. И у Витьки прямой нос!)

 

– Послушайте! – вздохнула та. – Мы москвичи!..

 

Надя: «И мы не из Засранска!..»

 

Родительница окаменела.

То-то же!

 

– Да, но Костя рождён в Москве! вырос в Москве! – наконец выдохнула она. – И ему пора домой!.. а я – по обстоятельствам своим… и, главное, по состоянию здоровья дочки, пока не могу!..

 

Вот такая – подавленная, беззащитная – она распологала к себе.

Надо бы спросить - что там со здоровьем дочки? Не нужна ли помощь?

Но родительница сама все испортила.

– У Кости здесь плохая компания! – поделилась она. – Ему необходим его московский прежний круг!..

 

И вот, стоило ей проговорить «московский круг», как всё идиотское высокомерие в ней воскресло.

 

– Я вас понимаю как мать! – от бешенства Надю затрясло. – Но ничем помочь не могу!.. от направления республики во ВГИК мы не откажемся!..

И – опять по кругу: от капота вдоль крыла, от багажника к капоту.

 

Рапорт-РНО-999о4(36)

Мать К.Тронина: «Это несправедливо! Это подло! Потому что Костя талантливей! У Кости кругозор шире!..»

Пешкова Н.: «Чем измеряли-то – широту кругозора?!»

С грохотом опустила капот.

Мать К.Тронина (вздрогнув от шума): «Это аксиома!»

Пешкова Н.: «Аксиома это то, что если у кого-то и есть заслуги перед этой республикой, то это у моей семьи!.. Моей!.. А не вашей!.. Понятно?..»

Мать К.Тронина: «Мы не отнимаем у вас вашу республику. А вы не отнимайте у нас Москву!..»

Пешкова Н.: «Вы тут перелётные птицы! А мой папа тут с 40-го года... культуру поднимал!..»

Мать К.Тронина: «Культура не чемодан – чтоб её поднимали!..»

Пешкова Н.: «Вот и не поднимайте! Вот и сидите!.. А мы во ВГИК поедем!»

 

Будет она меня учить!

В подлости упрекать!..

Было больно за Витьку – за нос, за кругозор.

 

В бешенстве открыла дверку, уселась в водительское кресло.

 

– Да, мы не местные кадры! – женщина встала перед машиной. – И мы недавно здесь! Но про вашего папу в курсе вполне! В том числе – про третьего Ша!..

Выйти убить её?

Воткнула ключ в зажигание.

Завелось!..

 

Рапорт-РНО-999о4(36)

Мать К.Тронина: «Я все свои связи подниму в Москве! Вас не допустят ко вступительным!..»

 

«Все свои связи?.. – похолодела Надя. – Это какие же связи у нее

 

Так.

Не паниковать!

Действовать!

 

1. К Вострокнутову в КГБ!..

Мол, так-то и так-то, Коль. Плевать мне, что там у нее за связи, к-е она собирается поднять, а только Витьке во ВГИК надо! И это не предмет для торга! Хочешь на футбол со мной ходить, в пивную «Колос»?! Тогда перекрой ей ход! Действуй!..

 

«Прочь с дороги!» – гаркнула на родительницу.

По газам – на холостом ходу.

Машина взревела.

 

«Кругозор у них шире!.. – думала отъезжая. – Вот и сидите тут!.. с вашим кругозором!.. А я к Кольке не теряя минуты! И тогда мой сын на 100% во ВГИКе! Без этого я просто не выйду из Колькиного кабинета! Цепями там прикую себя!..»

 

И вот, готовясь в случае надобности приковать себя цепями в кабинете офицера КГБ – до тех пор, пока Витьку не отправят в Москву, во ВГИК, она уж не думала о том, что о Москве и ВГИКе услыхала всего несколько минут назад. В несколько минут все ее материнское существо перегрупировалось так, точно с самого Витькиного рождения только и делали, что готовили его во ВГИК.

 

Поэтому – прочь с дороги!

= = =

 

С 1-й попытки Надя завела мотор и уехала.

 

Она уехала, а некрасивая благородная женщина с лилиями в трескучей бумаге осталась на тротуаре.

 

= = =

= = =

 

 

Примечание.

 

«Дискобол»

 

Я по осеннему парку шёл.

Неба сверкал ледяной металл.

Между деревьями дискобол

метился в небо и диск метал-л-л-л!..

 

Нет, лишь хотел он его метнуть...

Скован был камнем холодным он.

В тоненьких столбиках мёрзла ртуть

хрупких термометров у окон.

 

О, как он жаждал тогда броска!

Как его диск был жестоко сжат.

В страшном рывке напряглась рука,

резко отброшенная назад.

 

Мне показалось, я слышал стон.

Мне показалось, что он умрет,

если вперед не рванется он,

резко, всей грудью своей вперед.

 

Время дрожало, но день был тих.

Статуй застывших камень и медь.

Жаждет рвануться одна из них

и неподвижность преодолеть…

 

Я по осеннему парку шел

мимо безмолвных безликих тел.

Грохот обрушился вдруг, тяжел.

В небо холодное диск летел.

 

Костя Тронин. Дискобол (1977).

 

 

 

 

 

КНИГА ПЯТАЯ

 

 

Часть I

 

 

1.

 

Я прилетел на ноябрьские праздники.

Меня встречали как героя, как московскую штучку.

Мама рассказала, что по городу обо мне легенды ходят. Мол: вгиковец, будущая знаменитость!..

Ноябрь, 1978, Кишинев.

 

Дома было вкусно – баба Соня наготовила целый холодильник деликатесов.

Да и все остальное: чистота, свежие простыни… – тоже на уровне!

 

Каждый день выходили с Хасом в город.

Кишинев стал мне по грудь.

Я бахвалился Ма-а-асквой, сва-а-абодой, нескончаемыми любовными похождениями. Выходило, я не девственник давно.

 

И я не боялся теперь ходить по Кишиневу в джинах.

 

Откуда джины?!

Ну, еще весной была посылка от Пешкова (ну, того самого… «Ты единственное, что после меня останется!..»). И в посылке – US TOP!

Ха! Пилятся как надо!

Но весной я не решался их надеть: потому что в Кишинёве все джины можно по пальцам пересчитать. А когда во всем городе так мало настоящих, пилящихся джинов, то легко нарваться: подойдут с ножиком и… снимут.

Другое дело – Москва. В Москве сотни людей в джинах. Даже не сотни, а тысячи людей. И никому глаза не колет.

 

- - -

 

Я прилетел на 5 дней, 3 уже прошло.

Вдруг звонок в дверь с утра.

Костя Тронин.

Он еще вырос. И смотрелся теперь как 5-этажка рядом с 4-этажкой – рядом со мной.

 

Я ему: ну наконец, пропажа!.. набираю тебе каждый день (1-25-06), никто трубку не берет.

Он мне: мамаша с сестрой в санатории в Карпатах, а я так вовсе из той квартиры съехал. Учусь на журфаке, но там тоска. Не верю, что до зимней сессии дотяну...

А куда ты съехал, спрашиваю.

В район Ильинского базара, говорит.

И еще он дал понять, что теперь живет не один.

Ну, я молчу. Проявляю выдержку.

Не интересуюсь, с кем это – не один.

И где это Ильинский базар – тоже не поинтересовался.

 

– Завтракать будешь?.. – вот только это и спросил. – Тогда идем в кухню!..

- - -

 

Пожарил нам яичницу с ветчиной.

Он не умел есть жадно, но было видно, что голоден.

Я думал побахвалиться перед ним как перед Хасом: Москвой, любовными успехами, – но не решился.

Тогда он сам подвинулся рассказывать.

 

«А знаешь, откуда деньги на всё?» – спросил он, расправившись с яичницей и постукав уголки губ треугольником салфетки.

«Откуда?»

«Загнал джины за 200 рублей!..»

«Так-так!..»

«А где взял джины, угадай!»

«Ну где?»

«Снял с одного в долине Роз!»

Я подрастерялся (врет или… правду говорит?!).

Но не подал виду.

 

Подал чай с бабушкиным вишневым пирогом.

 

«А давай сходим к тебе! – вырвалось у меня за чаем. – Интересно, как ты там живешь – возле Ильинского базара!»

Он дрогнул. Даже чуть не поперхнулся кипятком.

Ага, то-то же!

 

Ладно, говорю, не надо!.. В другой раз!..

И встаю к умывальнику – мыть посуду.

 

И тогда вдруг слышу за спиной: «Ладно, давай сходим!».

 

Пошли…

= = =

 

…Оказалось, это в нижнем городе – Ильинский базар. Всего три квартала от меня. Но по виду – пятнадцатый век: мощатая щербь булыжника, глиноулые дворики, неприрученные деревья. Турецкая древность, а не Кишинев.

И вот – иду я и думаю: если сейчас придем, а там нет никого – то всё враньё. И что не один, и что джины с кого-то снял. И пусть не врет, что то да сё, мол, выскочила в магазин, в университет…

 

Шнырнули в какой-то лаз под виноградом.

А там... церковный дворик, нерусская кирха бочком. Площадка, полугрунт. Хибарки по забору.

Подходим к одной из хибарок – в палисаде по мотну.

Тронин стал возиться оловянным ключом в замке.

 

И вот тут я почуял: есть.

 

Открыла кареволосая девушка.

От волнения я не рассмотрел её.

 

Комната. Единственная. С низким потолком.

 

– Устраивайся! – Костя повел рукою на тахту.

– Устраивайся! – повторил за ним девичий голос.

 

Устроился я на тахте, налепил веселенькие обои на лицо, а сам – пью эту комнату, как рыба воду…

Низкая тахта… стол с клеёнкой… книжная полка под марлей на стене… черноволосая, с сильным румянцем, не в моем вкусе… электроплитка с пятнами по свинцу… рукомойник в один кран…

 

Костя принес бутылку с кислым вином на дне.

Разлили по чашкам.

 

Стали читать новые стихи.

Неужели он действительно снял с кого-то джины?

 

И тогда, за дымовой завесой Костиных новых стихов, я как бы не специально, не глазами, а подпочвием глаз, обратился на нее.

И у меня сердце защемило: так она на Костю смотрела!

 

Я пытался вслушиваться в новые Костины стихи, но думал о его девушке. Всё бы отдал, Москву, ВГИК, пилящиеся US TOP, только бы эта черноволосая с сильным румянцем так смотрела на меня. Хотя она и не в моем вкусе.

 

Теснота жилища подчеркивала всю безусловную правду их близости.

Я надеялся, они не замечают, что со мной, каково мне на этой тахте...

- - -

Я поклялся себе, что добъюсь полной женской близости – едва только вернусь после каникул в Москву.

- - -

- - -

- - -

 

2.

 

Chantal. 1939.

В поведении Иосифа появились странности. Вдруг он заявляет, что мы едем в  Констанцу к морю.

В два дня мы собрали бельё, посуду, и сели в поезд.

- - -

В Констанце мы ходим гулять по аллее, устроенной в ущелье. С 2-х сторон она обнесена деревьями. Но деревья эти – странные. Как бы и не деревья вовсе. А как будто русские агенты (про которых в газетах пишут), переодетые в деревья. Никогда я не видела таких деревьев: чтобы крона в шишечках надувалась прямо из комля.

 

Но я не могу не поделиться, как я увидела море.

Август, 1939, CONSTANŢA.

 

Вот, иду я по аллее. Качу перед собой коляску с Арье-Лейб. Глазею на витринки bijoutierie по бокам.

И тогда вдруг свет неба переменился.

Воздушный простор в конце аллеи стал блестящ и раздался так, точно там обрыв.

И теснина в скалах была разведена чем-то новым, блестящим.

Да, гранитная теснина в кустарнике отъехала в сторону, и я увидела м…е.

То, о чём я с детства мечтала.

То, что мои мама и папа так и не увидели до сих пор. Не говоря о бабушке.

 

Я отступила на шаг, и всё исчезло.

Шаг вперёд – м…е.

Шаг назад – ничего.

 

Я присела возле коляски и стала направлять крупную головку сына в сторону блестящего обрыва в скалах.

= = =

 

В те дни я была бы счастлива вполне, если бы не странности в поведении Иосифа.

 

В Констанце я обнаружила непристойные открытки в его porte-monnaie.

Перед сном я спросила, с каких пор он смотрит эту гадость.

Он ответил: пусть тебя это не трогает.

Я бы смолчала, хотя тон его был груб.

Но он добавил, что чувствует себя покинутым.

 

И отвернулся к стенке.

Я пожалела, что повела этот разговор.

 

И действительно – недолго он в стенку глядел.

 

Поворачивается.

Никогда не видала у него такого лица.

И речей таких – не слыхала.

Мол, не буду ли я против того, чтоб он бывал у этих женщин.

 

Я не придумала, что ответить.

 

«Я вижу, что неприятен тебе!» – обьявил он тогда.

«Ты ничего не видишь!» – возразила я.

«Ну прям – не вижу?!.. Когда я целую тебя, то вижу судорогу отвращения, пробегающую по твоему лицу!.. А когда мы встречаемся глазами... ты отводишь глаза!».

При этом он смотрел на меня вопросительно. С надеждой.

 

«Я против того, чтоб ты бывал у этих женщин!» – ответила я наконец.

«Почему?» – удивился он.

«Потому что мы… семья!»

«Были когда-то!.. – заголосил он. – Ты все убила!.. Всегда, с первых дней, ты всем своим видом говорила, что несчастлива со мной!.. Вот так!.. Я боролся!.. Но я сдаюсь!»

 

Мы умолкли.

 

«Знаешь что... поговорим утром!» – я натянула одеяло на голову.

 

Нервы потрескивают, как дрова.

 

«И ещё ты как-то упомянула, – не отставал он, – что мужское тело вызывает у тебя гадливость!.. Конечно, имея в виду меня, моё тело!..»

 

Окна нашей спальни оставались открыты. И я содрогалась от мысли, что разговор наш мог быть подслушан на ночной аллее.

- - -

Сил моих нет.

Пора прекратить эту агонию.

= = =

= = =

 

3.

 

Витя Пешков. 1979. После каникул.

На большой перемене я самовольно печатал новые стихи в кабинете кинодраматургии, когда ко мне подошла Александра Л., педагог кафедры, и спросила, что я тут делаю. Я ответил, что печатаю работы, т.к. своей пишмашинки нет.

– Стихи?.. – она подняла верхний лист из стопки уже отпечатанных.

Я подумал, она выставит меня из кабинета. Ведь стихи это не «работы».

 

– Удивительно! – объявила она, прочитав. – Как вас зовут?..

 

Она произнесла это «удивительно» таким тоном, точно все вокруг утверждали, что стихи дрянь, а она пылко возражает. Хотя мы одни были в кабинете.

У нее были круги под глазами на смуглой коже. От того взгляд её казался отважно-наведённым, резким.

- - -

Вечером в общаге все расспрашивали меня о знакомстве с Александрой Л.

Всем было дело до неё.

Еще бы. Такая молодая, а уже два полных метра* по ее сценариям (на к/с Горького и Ленфильме). И 3-й полный метр в запуске. Такая вот акула. Хотя Нурлан В. (мой однокурсник) объяснил это тем, что она «умно е…ся».

 

= = =

*Полный метр – полнометражный художественный фильм.

= = =

 

Но на следующий день в институте стою курю с однокурсниками в правом крыле. На боковой лестнице 3-го этажа. Как вдруг... её голос на 4-м.

Это – гур-гур-гур... руг-руг-руг… – народ повалил из Большого зала. После общеинститутского просмотра.

Но её (Александры Л.) голос был как толчковая нога – отрыв на каждом слове, и потому он выделялся в общем гуле.

Сам разговор её был таков, точно все вокруг втолковывают ей что-то одно, а она с пылом возражает.

Дали звонок, но я не выкинул сигарету в урну. Не поспешил в аудиторию вслед за всеми.

 

Как чувствовал!

Она вышла на меня – сверху по боковой лестнице.

И я не мог ошибиться – глаза ее просияли.

Мы не виделись ровно сутки, и по глазам ее я понял: эти 24 часа не были снежной целиной между нами: она вспоминала обо мне.

= = =

= = =

 

 

4.

 

Chantal, 1939.

Вспышки завтрашнего объяснения в голове.

 

Первое. Я… хочу… расстаться.

Но что я буду делать после?

Я… хочу… развода.

Но как медработник я потеряла квалификацию.

 

Второе. Помогут ли родители? Папина столярная мастерская? Ох-х! Когда-то Иосиф предлагал папе деньги, просто-таки умолял принять (для салона готовой мебели с каталогом). Но папа не принял… Уф-ф-ф-ф-ф!.. У жирного Унгара (на свои идиотские тетрадки) – с большой охотой! А у Иосифа (на салон готовой мебели) – наотрез.

 

Но… но… А что, если я войду к папе в дело?

И сама придумаю каталог?

Так, так…

Так, так, так…

 

Третье. А вот возьму и придумаю каталог. Как в Яссах. Или в Кишиневе. Заставлю работать этого лентяя папу! Пускай богачи и снобы воротят нос (Тыж и Coº). Я поведу дела в расчете на людей скромного достатка.

 

Мысль о мастерской-салоне добавила мне храбрости.

Я оторвала голову от подушки.

В целой свае ночного неба воспалилась рассветная пробоина.

Оконная занавеска волновалась надо мной.

Чашечка с рассветом в постель.

С балконной двери я перевела взгляд на Иосифа.

Он спал.

 

– Какие у тебя обиды на меня? – спросила я тихо-тихо.

Скорее подумала. Чем спросила.

Но он – услышал.

– Не на тебя! – пробормотал он. – А на то, как устроилось всё!..

– Тогда не порть мне жизнь, если не на меня! – попросила я.

 

Но я не могла предвидеть его следующего вопроса.

 

– Кто-нибудь обладал тобой, как я?..

Стремительно он проснулся.

 

 

5.

 

 

И сел на кровати.

 

– Что... ты... позволяешь... себе!.. – только и ответила я.

Но его уж было не остановить.

 

– Я бы смог понять, смириться, даже простить... если б ты предпочла мне кого-то лучшего, чем я...

– Я никого не предпочла!.. – поддалась я на эту провокацию.

 

И тогда все рухнуло в 1 минуту.

 

– Но этот человек обрюхатил Киру!* – не помня себя, он зубами заскрипел. – Я сам возил её на аборт!..

Трудно было поверить, что еще 2 минуты назад он тихо и ровно дышал во сне.

Теперь он как эпилептик мотал своей маленькой головой.

И с искрами, как на точильном колесе, зубами скрипел.

 

Слова же, которые он исторгал, были еще скрипее:

Этот человек нагадил, нагадил, нагадил кругом – прежде чем сбежать в Палестину с капиталом Киры*!..

 

Пораженная, я к стене отвернулась.

 

= = =

Кира* это дочка русских помещиков, продавших нам имение. До сих пор она живёт у нас – простой батрачкой в своем бывшем владении.

= = =

 

– Умоляю, говори как есть! – голос Иосифа был перекручен спазмом. – Этот человек прикасался к тебе?.. Трогал тебя?..

Я лежала лицом к стене, но каким-то образом видела, как со своей жалкой улыбкой он смотрит в мою спину. И губами мелко жует.

 

– Поклянись, что он не прикоснулся к тебе! – с грубостью он взял меня за плечо.

 

Сейчас ударит.

 

– Клянусь! – ответила я.

– Спасибо! – он упал головой в подушку.

Плечо мое горело.

В одно мгновенье померкла моя вера в каталог, в мастерскую-салон готовой мебели.

Всё померкло для меня.

– Если я заболею и умру, – сказала я, – это будет по твоей вине, знай об этом!..

Но его уж было не остановить.

– Поклянись Львенком... что этот человек не прикасался к тебе!..

 

– Клянусь!.. – повторила я обреченно.

– Ну смотри!.. Ты поклялась!..

(Что я наделала!)

 

– Если когда-нибудь я буду умирать в больнице, – повторила я, – то моей последней волей будет (все-таки я заплакала)… чтоб тебя не пустили ко мне…

– Ради бога! – сказал он, опустив ноги с кровати и нашарив тапочки на полу. – Да и Бог меня первым приберёт!..

 

Рассвело.

Львенок проснулся в детской комнате.

Рыдая, я пошла к нему.

= = =

= = =

 

6.

 

Витя Пешков. 1979.

Была перемена между парами. Однокурсница вернулась в аудиторию и, отведя меня в угол, рассказала, что в женском туалете сплетничают обо мне и Александре Л. Перемывают наш роман.  

«Извини, но я не могу повторить услышанное, настолько это похабно!» – сказала она расстроенно.

Она думала, что и я буду расстроен.

О-хо-хо! Я ликовал.

Между А.Л. и мной ничего еще не было, но теперь я верил, что будет. Непременно будет!

= = =

 

Ее часы в институте - по вторникам и средам.

Мы бегло виделись на переменах.

А потом я линял с последней пары и провожал её до метро.

 

А потом она вдруг заявляет: какой ты сценарист – без пишмашинки?! абсурд какой-то! ну-ка едем покупать – на Пушкинскую!..

 

= = =

За пишмашинкой.

В четверг я ушел с античной эстетики и семинара современного фильма.

Сел в 69-й до ВДНХ.

Окна были залеплены желтым снегом, и автобус качало.

 

Александра Л. ждала меня на Петровке.

И снег был в духе её: взвихренный, полемичный.

«Ровно в полчетвертого у меня редколлегия на «Мосфильме! – объявила она. – Но мы успеем!..»

И мы понеслись вдоль Пассажа.

 

Петровка была губаста от снега. Тротуары сузились.

В шерстяной шапке-чулке на пол-лица Александра Л. бежала первая, я за ней. Она обернулась, варежка её нашла мою, мы побежали вбуксир.

Увлекаемый ее варежкой, я летел и думал о дивных переменах со мной. Отмотать всего 1 год назад: Кишинев, детство... И вдруг эта варежка на Петровке! Эти роковые ободья вокруг прекрасных глаз!..

= = =

= = =

 

 

7.

 

Chantal 1939.

Я бы не выходила к завтраку, но перед прислугой стыдно.

И я боюсь развода.

- - -

Мы выпили кофе на веранде и отправились на море.

 

В виду берега стоял белый корабль.

 

И здесь Иосиф нашел повод для истязания.

Все вокруг давало ему такой повод.

Глядя на корабль, он заявил, что в Европе военные действия, фронт недалеко, и потому он обратится за pass-port для меня и сына, с тем чтоб отправить нас в Палестину – до заключения мира.

Спасибо, поблагодарила я.

Хотя и чуяла: это только увертюра – перед истязанием.

 

Только увертюра…

 

А вот сам он не поедет никуда, объявил Иосиф.

Не поедет, несмотря на войну!

Потому что Палестина проклята для него.

 

И умолк – с картинной многозначительностью.

 

Конечно, он ждет моего вопроса: отчего это Палестина проклята для него.

Чтобы ответить с ликованием: –

– присутствием в ней того человека.

 

Но он не дождется моего вопроса.

 

Знаешь, давай расстанемся, выпалил он.

 

Иосиф, ты ненормальный, сказала я.

 

Сама память об этом человеке отравляет мое существование, заявил он.

 

Я не знаю, о каком человеке ты говоришь, ответила я, глядя ему в глаза.

Он отвел их в сторону.

 

Так мы и сидели в молчании.

Иосиф не сводил своих блестящих глазок с белого корабля на краю моря.

А я…

Я не могу идти на развод…

С моими средствами…

 

Прекрати мучить меня, выговорила я наконец.

Прекрати отравлять мне дни и ночи.

С какой стати я должна оправдываться в том, чего не делала.

Пока я с тобой, я не опущусь до того, чтоб обманывать тебя.

Очень странно, что до сих пор ты этого не понял.

 

Поклянись здоровьем Львенка, снова попросил он, что он не прикасался к тебе.

 

Его лицо отвратительно в своем несчастии.

К счастью, он вспомнил, что у нас билет в цирк.

Мы побрели в шапито.

= = =

= = =

 

8.

 

Витя Пешков. Моя первая пишмашинка.

В канцтоварах было тепло, тихо.

Александра Л. сняла чулок с лица. Губы её были искусаны до крови.

– Чё нервничаешь? – спросил я.

– От того, что у тебя экзамен скоро!..

И подтолкнула к прилавку.

Февраль 1979. Москва.

Продавец был её приятель.

Они расцеловались.

Он посмотрел на меня оценивающе.

Я надулся от важности.

 

На полках – одна «Москва». Гроб, а не пишмашинка.

Но Александра Л. успокоила: «Продашь первый сценарий – купишь «Юнис» югославский, а то и «Эрику» за 500 эр!.. Игорь, дай постучать!» – это уже продавцу.

Игорь вправил лист в каретку, я застучал для пробы, каретка поехала.

Саша посмотрела, чего я там такого настучал, и я пожалел, что просто буквы в беспорядке, а не признание в любви. Потому что через полчаса она уедет на эту свою редколлегию и – всё.

- - -

«Ну хорошо, ну надо же отметить!» – потребовала она, когда мы из магазина вышли.

Точно я против.

Там была пельменная на углу.

Мы перелетели дорогу по умякшему снегу: я с оттягивающим руку чемоданом «Москвы» и Саша Л. в шерстяном чулке по глаза.

 

В пельменной.

Набрали пельмени на подносы.

Я объявил, что угощаю.

«Разумеется, ты!» – хмыкнула она.

– Я заглянула в твою папку на кафедре! – сообщила она, пока мы по пельменям ударяли. – Ты способный мальчик!.. Но способности твои ничего не обещают...

– Да? – удивился я, рассматривая ее.

 

(До чего хороша, тонка!

Всё в ней выдержано как в колоколенке, от надглазий до бёдер.

Воду бы с лица её пить!

И не только с лица!)

 

Но она стала читать мне нотацию о том, что сценарист должен обладать кинематографическим мышлением, а я им не обладаю.

«У тебя отдельная квартира, ты разведена! – думал я, убаюканный ее быстрой речью. – Сделай это со мной, а? Ну будь другом! Должен же я оправдать авансы… выданные мне в женском туалете!..»

Но её зациклило на кинематографическом мышлении.

Тарелку с пельменями – и ту отодвинула.

Смотрит на меня в упор и отчитывает таким голосом, точно я дурачок младшего пионерского возраста. И не нравлюсь ей совсем.

 

Тогда я тоже удвинул свой поднос и водрузил чемодан с «Москвой» на его место.

 

– Ты юн, этим и привлекателен! – Саша, хотя и покосилась на чемодан, все-таки не прекратила выговаривать мне. – Но этого мало!.. Мало!..

Я откинул чемоданную крышку «Москвы», заправил лист и стал печатать.

В пельменной все заозирались на нас.

– Прекрати! – Саша улыбалась, но её в краску бросило – от возмущения, от восторга.

Но я видел, что вот-вот она справится с собой и станет резка.

– Готово! – я протянул листок.

 

«Я сошел к тебе с ума

самовольно, безоружно,

календарно как зима,

снегопадно, земновъюжно.

 

Что за факел голубой

шлёт с высот свистящий свет свой?!

То со снежной головой

я взлетел к тебе из детства».

 

Возмущение пылало на её лице, пока она читала. Но она была не способна к неправде.

– Удивительно! – сказала она, прочитав. – Сделать, что ли, тебя своим любовником?..

«Сделай!» – воскликнул я.

Мысленно.

 

Приподнявшись со стула, она потянулась ко мне поверх подносов с пельменями и уксусом.

Я приподнялся навстречу.

Мы поцеловались.

Жизнь удалась.

 

– Дорасти до меня! – попросила она кротко.

О чем это она? По-моему, я и так выше ее на пару сантиметров.

Поцеловались снова.

Она была чутка к жизни, и потому любила меня.

= = =

= = =

 

9.

 

Chantal.1939. Шапито.

Под брезентом пахло, как в столярной мастерской.

Душно, как в курятнике.

 

Вдруг все газовые лампы погасли.

Какая-то возня стала происходить в темноте…

И… и… лампы прожекторов ударили так, что мы вскрикнули.

 

А когда открыли глаза, то увидели высоченную, под купол, конструкцию среди опилок.

Плетеные канаты свисали с неё.

 

Оркестр затрубил.

Неприлично одетые атлеты рассыпались в пожарном воздухе и – не успела я («смотри!.. смотри!..») навести на них головку Львёнка – разлетелись на подвесных досках, взмыли под купол и, достигнув пика, ухнули с досок в пустоту, скрутив номер в воздухе. От страха я отвернулась. Сама конструкция среди опилок казалась пошатана, непрочна. Она не оберегала даже в тот короткий миг, когда из акробатической пустоты на нее для отдыха возвращались. Весь отдых был 1 секунда: вновь с коротких досок они друг к другу летели – сцепляться и разниматься в пустоте, как рукав шубы, то вывернутый наизнанку, то вправленый вовнутрь.

 

Но в шатре духота усилилась.

Я бы попросилась домой.

Но в программе - африканские звери.

Никогда раньше я не видела африканских зверей.

Но я наклонилась к Львенку, попробовала губами его лобик.

Испарина на лобике.

 

И из ротика пахнет, как у моей мамы.

 

Я схватила Иосифа за рукав.

«Я отменяю свою клятву! – сообщила я. – Ту, которая здоровьем Арье-Лейб!»

Тогда развод, ответил Иосиф.

Развод, подтвердила я.

Гора с плеч.

Иосиф поднялся и пошел, ударяясь о коленки сидящих.

 

Мы с сыном остались.

Только б не наследственный д(иабе)т.

Только бы не д(иабе)т, как у моей мамы!

О прости меня, счастье моё! Никогда, слышишь, никогда не буду я клясться твоим здоровьем.

 

Но – гора с плеч!

Вот только бы увидеть африканских зверей.

= = =

 

В ожидании африканских зверей.

Объявив Иосифу всю правду, я могла свободно думать об этом человеке.

 

Я не верю – в его связь с Кирой.

Полагаю, это клевета.

Просто Иосифу хотелось поранить меня. Доставить боль.

Но зачем же очернять этого человека!

 

И я не верю в то, что этот человек (идеалист, борец за Страну) присвоил капитал Киры.

Впрочем, кому я верю?!

Уже никому.

 

В т.ч. я не верю в рассказы этого человека – про то, что в палестинских кибуцах общие супруги и дети.

Уж не с его брезгливостью.

Помню, ели мороженое в Иванче. Я – клубнику с арахисом, он – ваниль. Я позволила себе поддеть своей вилкой из его вазы. Не то чтоб я без ванили не могу. Но мне хотелось стать ему роднее, ближе. Увы! Тотчас он придумал предлог, чтоб перестать есть из своей вазы.

И даже отставил ее в сторону.

 = = =

= = =

 

10.

 

Витя Пешков. Неприятности.

Сбылись угрозы Александры Л.: мне поставили «пару» на зимней сессии. За киноновеллу.

Хотели выгнать из института.

 

Александра Л. сидела в комиссии. Она рассказала, что Габрилович с Заслонихой голосовали за отчисление, Евг. Григорьев и Голубкина – за испытательный срок. Решающим был Сашин голос. Меня оставляют. С условием, что я напишу другую новеллу в течение месяца. Иначе выгонят.

Конец января 1979, Москва.

 

После экзамена поехали к ней домой: сначала на метро до Октябрьской площади, потом троллейбусом до универмага «Москва».

Я думал, мы приедем и тотчас примемся за новеллу.

После поцелуев.

Но Саша выглядела усталой и была раздражена. Ей почудилось, что на кафедре знают.

– Вообще-то мне глубоко моргать – знают или не знают! – обьявила она на весь троллейбус. – Меня другое не устраивает: детство твое!..

Вот это да!.. А раньше говорила, что за детство как раз и любит.

 

– Габр так и заявил: «Этот студент ещё очень молод и не знает жизни! – процитировала Саша. – А не пойти ли этому студенту в люди? В армию, например?». На что Заслониха аж подпрыгнула от восторга: «Пойти!.. Пойти!.. Этому студенту необходима армия!»

Я посмеялся, хотя Саша не умела пародировать. Габрилович с Заслоновой в ее пересказе говорили ну точно как она – конфликтно, страстно. Хотя из Габра песок сыпется а из Заслонихи сухая солома.

 

– Напугали, ха! – заявил я гордо. – А вот пойду и отслужу!..

Саша осеклась. Просто потеряла дар речи.

Но мне действительно было море по колено (с тех пор, как она ответила мне любовью).

– Ты не умён!.. – сказала она, подумав. – И меня это не устраивает!..

Я не обиделся. Меня её искренность увлекала.

 

– В армии… – здесь она все-таки нашла нужным понизить голос, – калечат морально и физически!.. Ты просто не умный дурак!..

И опять я не был задет. Потому что всякая её речь, включая ругань, упрёки, споры, были искренни, как буйный папоротник.

Я и не подумал обидеться.

Но стал мечтать о том, что будет, когда мы к ней домой придем.

 

Но троллейбус шел с мучительными запинками – точно ребенка с ложки кормят а он давится.

И лицо Сашино как заехало в темное депо угрюмости, так и не выдвинулось на свет.

– Если б я не предостерегала тебя!.. – вдруг сказала она с такой непередаваемой мукой в голосе, что я фырко отряхнулся от грез.

 

Предостерегала, не спорю.

Задолго до экзамена. В декабре.

В декабре.

Саша предостерегает.

Я только приступал тогда к новелле и принес ей первые 5 стр.

Был тисковый мороз. Мы вбежали в метро ВДНХ и уселись на лавке возле намена пятаков.

Она стремительно прочитала эти 5 стр. и заявила, что я – «волшебник слова».

Вот так и говорит: «Волшебник!!!». «Слова!!!».

А потом… потом… «Проводи к поезду!»  

- - -

Есть!

- - -

До сего дня она не звала меня дальше турникетов.

И вдруг – «ПРОВОДИ К ПОЕЗДУ!».

Это награда.

Это всё равно что со стадии первые робкие поцелуи… к стадии... хи-хи... под кофточку.

- - -

Проводил к поезду!

И еще дальше – в вагон…

И автоматические дверки вагона сомкнулись, кубики мрамора понеслись за окном, свет платформы сменился мраком туннеля, и твоя рука – в моей руке.

 

Но что…

Доезжаем до Октябрьской.

И тогда в ней точно тумблер переключили.

На Октябрьской она вдруг обьявляет, что подавать такое на экзамен нельзя: нет кинематографического мышления.

И отняла руку.

Я расстроился.

Она меня пожалела и добавила, что принесёт план доработок.

И – принесла на следующий же день. 3 страницы по пунктам.

Но потом она улетела на Таймыр в киноэкспедицию, а я повел новеллу в прежнем ключе.

Тогда между нами еще главного не было. Только поцелуи. Еще даже не под кофточку.

- - -

Но теперь! Теперь-то она чего?

Ну, завалил экзамен. С кем не бывает.

Это уже опять в троллейбусе после экзамена.

 

Как раз я увидел вывеску «Кассы Аэрофлота» – в окне.

– Смотри! – показываю ей. – В-о-он та-ам!..

Я думал, она спросит: «Что – вон там

Хо-хо!

 

В-о-он та-ам я неприметно поотстал от всей компашки.

В пятом часу утра.

После встречи Нового года у тебя дома!

Вон киоск, за к-м я спрятался и ждал, пока их веселый гогот и пьяные песни удалятся на порядочное расстояние…

Вон подземный переход, по которому я понесся, полетел, как завихрившийся молодой ураган в обратную сторону – к универмагу «Москва», к высокой проходной арке в монолите твоего дома.

К тебе.

К тебе.

 

Но она не спросила: «Что – вон там

Кажется, я серъезно огорчил её.

– Ну Саша, – зашептал я ей в ухо, – поверь, я целовал листы с твоими доработками! Не расставался с ними ни днем ни ночью!.. Но и поделать с собой – ничего не мог!..

Это правда.

– Ага, ты невменяемый? – спросила она холодно, без умиления.

И отвернулась.

 

Хм-м, а вот это уже странно.

И совсем не в её характере.

Она из тех, что до последнего будут смотреть тебе в глаза.

До сих пор она только в одном случае не смотрела мне в глаза.

Угадайте, в каком.

 

– Помнишь, я тебе рассказывал про моего друга Костю, – сжал я ее локоть, – Костю Тронина, поэта! Так вот, этот Костя уверяет, что его рукою кто-то водит – когда он пишет стихи!.. А я?.. А моей рукой?..

= = =

= = =

 

11.

 

Шантал. Дома после курорта.

Уже доходит до неприличия: по утрам я не желаю ему «Доброе утро!».

И в обед мы обедаем отдельно.

 

Назло ему я записалась в школу tango Изабеллы Броди.

И (поделом ему!) танцую там с мужчинами.

 

В глубине души я бы хотела, чтоб он платил мне той же монетой.

Но у него мягкий характер.

Думает ли он оформлять развод?

= = =

 

Через 9 дней.

Наконец, поступает записка от него.

Я нахожу ее на туалетном столике.

О том, что aplicaţie составлена. Меня пригласят для обсуждения условий.

Отлично!

Прекрасно!

Декабрь 1939, Оргеев.

Я боюсь!

 

Но я повторила себе: «Вспомни, ты хотела этого!»

 

Я дождалась его прихода на обед и, холодно глядя ему в глаза, сообщила, что приветствую его решение.

Еще я добавила, что верю в его порядочность во всем, что связано с будущим statut legal (финанс. и юридич.) Львенка как наследника своего отца.

Хотя я не верю в его порядочность. Он порядочен до тех пор, пока интересы его не тронуты.

Он обьявил, что поедет подавать нашу aplicaţie в Кишинев.

«А что, в Оргееве ни одного адвоката не осталось?!» – хотела поддеть я.

Но не поддела.

Видимо, он прав: меньше сплетен да пересудов.

 

- - -

О, если бы он додумался попросить о примирении!

- - -

 

Но – ура! – я принята на работу!

На малярийную станцию!!!

Речные комары мне помогли!!!!! Разносчики южного штамма. Едва только в городе заговорили о комарах, я привела себя в порядок и явилась на малярийную ст.

 

При-ня-та!!!

Принята, принята, принята.

Принята!!!!!

 

Теперь – никакого примирения!

= = =

= = =

 

12.

 

Витя Пешков. Троллейбус (продолжение).

–...Так вот, этот Костя Тронин уверяет, что его рукою кто-то водит – когда он пишет стихи! А у кого не так – тот не поэт!.. Поняла?..

 – Нисколько!..

 – А вдруг я не поэт, Саш?!.. Раз моею рукою никто не водит?!.. Чего тут не понятного!..

– Ну и…? – Саша вернула мне свои глаза.

Я понадеялся, что прощен.

 

– Проверил!.. – заулыбался я. – Водят!..

Одной рукой я держался за металлический поручень, другой – Сашу приобнимал.

Она смотрела на мои губы.

Я по-своему истолковал этот взгляд.

 

– Кто?.. – спросила она с разделением. – Водит?..

– Не знаю!.. гы-гы… бог, наверное!..

Наверное?..-уточнила она.-Или наверняка?..

 

Мне бы подобраться. Услышать, каким отрывистым, чужим голосом она говорит (у каждого слова носик отколупнут!).

 

– Почти наверняка! – промурлыкал я ей в ухо. – Теперь я и сам богом себя чувствую – когда пишу!..

– Ты шутишь! – ее ухо отлетело от меня.

– Не шучу!..

– У тебя губа треснула, бог!.. – сказала она на весь троллейбус.

Я взялся за нижнюю губу. Кровь на пальце.

– Это неэстетично, бог!..

– Извиняюсь!..

– Купи помаду, бог!..

– Какую еще помаду?..

– Гигиеническую!..

 

И я понял, что поцелуев не будет.

Как и всего остального.

 

– Ладно, пока! – она стала протискиваться на выход.

Я – следом.

– Не цепляйся!.. – прошипела она возле кабины водителя. – Ищи себе другой буксир!..

Универмаг «Москва».

Остановка.

Вышла.

«Это кто цепляется, я цепляюсь?.. – крикнул я ей в спину. – Очень надо!»

- - -

Поехал дальше.

Тут я увидел еще вгиковцев в троллейбусе: Варю Н. с первого актерского и Николая Р. со второго режиссерского. Ну и парочка: ей семнадцать, как и мне, а приземистому, всегда мрачному Николаю Р. тридцатник, не меньше. В институте он прославился тем, что с военруком подрался. Они как дети сидели на переднем сиденье за кабиной водителя и делали вид, что ничего не видели, не слышали. Хотя все случилось на их глазах.

Я вышел на следующей остановке, перебежал проспект.

Стемнело.

Звоню Саше из автомата.

– Научись ремеслу! – сказала она. – А уж потом в боги!.. Это мой последний тебе совет!.. – и повесила трубку.

Я забежал в гастроном, наменял еще двушек.

. . .

– Не смей сюда звонить!.. – сказала она тихо, с угрозой.

– Я только насчет буксира!.. Это ты о чем?..

– О том, что своего будущего нет!..

И как звезданёт трубку.

 

Я решил напиться.

= = =

= = =

 

 

13.

 

 

Шантал. Развод.

Но Иосиф ставит палки в колеса. Его сердят перемены во мне.

Я сделала глупость - рассказав ему о малярийной станции, о том, что на работе мною довольны.

Надо было видеть, как он поменялся в лице.

Сколько издевки, недоверия.

– Да, кстати, а что происходит с нашей aplicaţie! – спросила я тогда. – Как скоро я смогу считать себя вполне свободной?..

А он в ответ: мол, рассмотрение aplicaţie приостановлено из-за политич. кризиса в Бухаресте. Король, мол, распустил кабинет министров, все гражданские дела приостановлены.

Не верю ни единому слову.

Где кабинет министров, а где я?!

Так и бросила ему в лицо.

Возможно ли, чтобы королю Karol von Hohenzollern было дело до нашего ничтожного развода?!

 

Тогда он как закричит: темнота! деревня! газет не читаешь! Не видишь, что творится кругом!

А когда он повышает голос, то у него неприятно сводит горло, и сам звук делается глухой, задушенный. Только отдельные слова позвякивают, как ложечка в стакане.

Это убивает последнюю к нему жалость.

 

– Допустим, темнота, – отвечаю спокойно, – допустим, деревня!.. но мне и без газет ясно, что – ты врешь!..

Тогда он схватил утреннюю газету и затряс передо мной.

«Утром 30 ноября в окрестностях Лакул Тэй, что под Бухарестом, атакован автомобильный конвой, перевозивший опасных заключенных из братства Креста, зачитал он своим задушенным голосом. Заключенные, в количестве 8, использовали возникшую суматоху для попытки побега. У полиции не оставалось иного выхода, как открыть стрельбу. Сообщается, что в числе убитых - «Капитан» Корнелиу Кодряну, приговорённый к 10 годам каторжных работ».

Господи, господи, я с трудом переношу звук его голоса.

 

Тогда я пригрозила, что вынесу все на свет. Пойду к местному адвокату. Хотя бы к Давиду Варшаверу, крикуну и сплетнику. Пускай весь Оргеев судачит о нас.

– Но подумай, что в таком случае будет! – взвизгнул он. – Будет позор!.. До 3-го поколенья!..

– Хуже, чем сейчас, – отбила я, – не будет!..

 

Спустя пол-часа.

У адвоката Варшавера.

Но Додик Варшавер – партнер мужа по покеру.

Он спел мне ту же песню: кабинет министров, перевыборы...

Я и слушать не стала.

На улице темнело, он придумал меня проводить.

Не надо, возразила я.

– Как это не надо?! – выкатил он на меня свои нахальные глазки. – Вы что, не видите, какая обстановка вокруг?..

– Не вижу! – отмахнулась я. – Слепая родилась!..

Но он не понимает иронии.

– Вы думаете, – заступил он мне дорогу, – что кроме ваших браков-разводов… уже и в целом свете ничего не происходит?..

Без слов я отняла у него свое пальто, надела самостоятельно.

О, как сердили меня его лупатые глаза, его надутые грудь и плечи.

 

Тогда он стал меня пугать. Мол, легионеры из братства Креста возят по стране гробы со своими убитыми. Завтра они будут здесь. И уже сегодня их сторонники свалили статую Его Величества на нашей ж.д. платформе.

– Послушайте, – вздохнула я, – разведите меня с моим мужем!..

– Что? – переспросил он. – Да вы сумас…

Я прикрыла уши.

= = =

= = =

 

14.

 

Витя Пешков. Решил напиться.

В городке Моссовета несколько винных точек.

Зашел на Докукина, думал, там кто-то из общаги.

Никого.

 

Без своих там страшно: ханыги цепляются.

Но от сегодняшней боли меня развернуло к миру.

Как это так – своего будущего нет?!..

Я ей докажу.

Встал в кривую очередь.

Вокруг все блятькают, ёбкают. Пол кудряв от грязи.

= = =

 

В общаге. Спустя пол-часа.

Захлёбываюсь, в горло не пролезает (я не умею из больших стаканов).

Петриченко* негодует, но бутылка-то моя.

= = =

*Первое упоминание о Петриченко, друге-сокурснике.

= = =

К счастью, кто-то зацарапался в дверь из коридора.

«Дэ-э-э!» – закричал Петриченко с наколотой на вилку яичницей на весу.

Под шумок я отплеснул водку под шифоньер.

Дверь на уголок приоткрылась. И за ней...

 

В выблеске обаяния, равно выжидательного и непритворного, толстяк Юсиф Алиев клубился на пороге. Киновед с 4-го этажа. Любимец всей общаги. Живые глазки так и чикали нас. И сигнал о том, что мы рады ему, был схвачен этими глазками ещё до того, как мы эту радость проявили.

Но мы и вправду были рады.

И тогда эти круглые, сладкие, но с косточкой живейшего ума глазки ступили через порог и шагнули на нас, оформляясь на ходу в сказочно-толстого и столь же молодого человека в домашнем сюртучке с пояском.

Учуял, гад, что у нас жареная картошка!

Он был такой толстый, что аж давился жиром при ходьбе.

Толще Хаса в 10 раз.

Даже платяной шкаф, за которым обитает наш сосед-вьетнамец, и тот был пол-Юсифа.

 

Веселье, ум, деликатность, льстивость предваряли его приближение.

Интеллект, быстрота реакций, веселая душевность, злобное паясничанье – прибывали в главной карете.

Всегдашнее желание пожрать, разведать жратву, занять 5 руб. для жратвы – добирались в арьегарде...

И всё вместе оно выступало на тебя под пеленой абаяния на букву «а». А не на букву «о». Потому что буква «о» разойдется по швам на этом человеке. Просто лопнет на нём.

Как все, я обожал его. Хотя он не упускал случая высмеять меня. Заговорить на «ы» – с кишинёвским акцентом.

Гад.

Тогда я стал следить за своей речью, расправлять в ней всякую складочку – чтобы «а» вместо «ы». Но проклятый толстяк раскусил меня и давай высмеивать мое деланное «аканье».

Вдобавок он придумал, что у меня лупатые глаза и нос кружочками наружу.

Я стал щуриться, чтобы не лупатить глаза. И голову опускать носом к земле. Но он сыграл, как я щурюсь. И нос прячу.

В отчаянии я объявил ему, что он мне больше не друг.

Но он был туча абаяния.

Что делать? Какое противоядие применить?

Вот Костя Тронин, тот бы нашел противоядие (если бы поступил во ВГИК вместо меня).

Но какое?

Какое?

= = =

= = =

 

15.

 

Шантал. По пути домой.

На улице бесснежно.

У банка Резников толпятся люди.

Фонари горят через один.

Подойдя, я увидела, что это слободские.

 

Но я не боялась слободских. С какой стати! В слободке полно знакомых. Например, наши лесники. Они с почтением относятся к Иосифу и, когда приходят за сменными нарядами, их не упросишь подняться в дом. Дальше крыльца не идут.

 

Я поравнялась с ними.

Только что галдевшие, они умолкли, как по команде.

Я сказала: «Buna seara!» («Добрый вечер!»рум.) и миновала их.

Кажется, мне кивнули в ответ.

 

Я шла и смотрела на мачтовый шпиль грошн-библиотеки на углу.

Мне не нравилось, как светит луна.

Она светила слишком пристально.

 

До угла мне оставалось пройти не более 20 шагов, когда – «Слава Капитану!»* – выкрикнули за спиной.

Мне показалось, это был выкрик для меня.

Я не оглянулась.

Никогда прежде слободские не хулиганили на наших улицах. Прежде их жандармы били за любое хулиганство.

Но где жандармы?

– Слава Капитану! – поддержало много голосов.

 

Я ускорила шаг и направилась к библиотеке. Дескать, мне в библиотеку надо. Тусклый свет подвального окна – единственный во всем корпусе горел.

 

Но случилось что-то неслыханное.

Как со свистящим шумом отдирают обойную бумагу со стены, так – на расстоянии локтя! – воздух был рассечен рядом со мной.

Стеклом брызнуло...

Неужели я убита?

А ведь я так и не узнала любви.

 

= = =

*Капитан – одно из обращений, принятых в «Железной Гвардии» к ее главнокомандующему, Корнелиу Зеле Кодряну.

= = =

= = =

 

16.

 

Петриченко и Юсиф (продолжение).

И Петриченко – фрукт.

«Александра Л. его бросила!» – сдал он меня Юсифу.

– Расскажи, умоляю! – насел на меня Юсиф. – Я не буду подкалывать, мамой клянусь!..

И – даже зубки стиснул в клятвенном волнении.

Я давно приметил, что когда он очень сильно чего-то хочет, то во-первых, клянется мамой, а во-вторых, зверски стискивает свои мелкие зубки.

Ага, не пройдёт!

Потому что всё дело в глазах!

А в глазах его блестело такое великолепное коварство, что… бедная его мама!

 

Не расскажу, отрубил я.

 

Тогда он пристроился к нашей сковороде и повел хитрый, отвлекающий маневр. Про футуризм и авангардизм. Это потому, что у Петриченко над койкой висел плакат «Долой буржуазию!». А у Юсифа тема курсовой – что-то там про поэтический бунт Маяковского и новаторский монтаж Эйзенштейна. Как раз чтоб Петриченко задобрить.

Ха, непростое дело. Великан-очкарик Петриченко был уникум. Бывший слесарь с Волжского завода подшипников. Матершинник и скандалист даже в трезвом виде. А уж если пьяный, то спасайся кто может! Но он был голова! Интеллектуал-самоучка. Революционная совесть завода подшипников (рвал там – в лицо парткомовской буржуазии – свой комсомольский билет!)… Теперь весь ВГИК любил его. Включая Юсифа. Хотя ворчливый Петриченко следил, чтоб Юсиф не разъедался у нас, и то и дело отгонял своей вилкой юсифову вилку от сковородки.

Вот и сейчас – отогнал.

Тогда, с вилкой в засаде, Юсиф сменил тему.

Мол, в курсе ли вы, что Баку – самый антисоветский город в СССР?!

Пример?

Пожалуйста!

Помните, когда по голосам передали, что Корчняк свалил?! Сделал ноги на Запад!?

«Ну, помним!» – подтвердил Петриченко с недоверием в голосе (он за Карпова болел).

Но и он, и я, мы оба отвлеклись от сковородки и стали слушать с охотой. Ведь Юсиф никогда ничего не рассказывал просто так, для трёпа. Во всяком его рассказе имелся смак.

Вот и теперь, после первых же слов, голосок его стал дробиться хихиканьем:

– Так вот, на следующее утро... – захихикал он, – на стенах бакинских домов… появились метровые граффити: «Давай, Витя!.. Жми, Витя!..»

Ага! А вот и смак попёр!..

На словах «Давай, Витя! Жми, Витя!» Юсиф выставил жирный палец и, переводя пронизывающий взгляд с Петриченко на меня, с меня на Петриченко, стал без конца повторять «давай, Витя! жми, Витя, суча нас при этом умоляющими глазками и разгоняя в себе свой особенный смех.

Это был такой смех, что не поверишь, пока своими ушами не услышишь.

Дельфины и летучие мыши – шамкающие гундосы по сравнению с Юсифом, когда он так смеется.

 

Мы с Петриченко тоже стали смеяться – сдавленно и неохотно поначалу, но очень скоро – до коликов, до вылезания грыжи.

Тогда этот гад еще подкрутил.

Не сводя с нас замыленных слезами и при этом внимательно-наблюдающих за нами глаз, он потрясал в воздухе указательным жирным пальцем и смеялся с такой истошной силой, точно из него затычку вышибли и теперь весь жир выталкивается наперегонки.

Б-ть, мы чуть не умерли от смеха.

 

... Но потом Петриченко в туалет приспичило.

Он поднялся с кровати и потопал к выходной двери.

От водки его повело на шифоньерный шкаф, за которым наш вьетнамец жил.

Шкаф наклонился со стоном.

Вьетнамец закричал за шкафом.

Это было уморительно-смешно, может, еще смешней, чем давай, Витя, жми, Витя, но я уж не способен был смеяться. Складок на животе не осталось.

 

Но едва за Петриченко прикрылась дверь, как с гримасой непритворного страдания Юсиф наехал на меня.

Перемена с ним была – оп-па! Как будто песочные часы перевернули.

 – За что Александра Л. бросила тебя?.. Честно?.. За то, что маленький х.?.. Честно?..

Я молчал, занятый его новым видом.

– Умоляю, расскажи! – надвинулся он всей тушей. – Я смертельно боюсь, что у меня маленький х.!.. Умоляю, расскажи, как это все происходит!..

= = =

= = =

= = =

 

17.

 

Chantal.

Весной был призыв офицеров запаса. Иосиф объявил мне, что получил повестку.

Я не сомневалась, что он даст на лапу и его оставят в покое.

Апрель 1940, Оргеев.

Но он просится в армию (в пику мне!).

Скоро медкомиссия.

- - -

 

Медкомиссия.

Нашли фиброму на спине.

«Фиброма? удивилась я с прохладой в голосе. Странно!.. У тебя, что… в роду у кого-то было?..»

«Не знаю! отмахнулся он. На том свете спрошу!»

И улыбнулся своей неприятной улыбкой.

- - -

 

На гистологию в Кишинев.

 

Через 3 дня.

Возвращается из Кишинёва:

«Я за вещами!»

Есть опухоль.

 

Он сиял, как имениник, объявляя о своей опухоли.

Торжествовал надо мною.

Вот болван!

 

Ну и что теперь?

Полагается ли мне быть при нем в стационаре?

Приятно ли будет ему… м-м-м… видеть меня рядом?..

- - -

 

Я поехала в Ниспорены и говорила с Кирой.

Напомнила ей, как добр к ней был Иосиф (заменивший ей отца и сохранивший ее банковские активы…).

«Вам что надо?» – мягко перебила она.

«Побудьте при нем! – попросила я. – Конечно, я бы сама… Но мой сынок… м-м-м… на уколах… И мы… мы порядочно заплатим Вам!..»

Кира медлила с ответом.

Слушая мою сбивчивую речь, она то отводила глаза в сторону, то смеривала меня быстрым взглядом.

Впервые мы tet-a-tet.

Она малого роста, широка в бедрах. У меня красивее фигура. Но лицо её красивей моего. Лицо ее прекрасно, увы. Крупное, с правильным нажимом очерченное, с складками сильного ума на загорелом лбу! Если что и портит его, то это глаза. Выражение ее глаз таково, будто водокачка не качала 3 суток и вот - ударила!.. Такие вот зверские глаза.

- - -

Но она без слова согласилась побыть при Иосифе.

- - -

Меня даже покоробило, с какой легкостью она согласилась всё оставить и ехать в стационар. Если ничего не держит её на месте, то не вернее ли ей последовать в Европу к несчастным своим старикам!

Май, 1940, Оргеев.

- - -

 

Месяц спустя.

Но в июне она вернулась из Кишинева и передала, что Иосифа перевели в Ясс. В приют «Последнее утешение» при католической миссии.

Надежды нет.

- - -

 

Тогда находит меня Додик Варшавер, адвокат.

С полуслова я поняла: еще плохое.

«Иосиф поручил мне вести его пакет в Ниспоренах!.. объявил он жуя губами. Так вот! Со спецкурьером мне доставлена повестка… гм… в королевский трибунал!.. Это по делу мельницы!»

И – с вызывающей картинностью – побил ладонью об ладонь.

Мол, умывает руки.

= = =

= = =

= = =

 

 

17.

 

Общага. Юсиф Алиев приступает к торгу.

Лиля Брик пригласила меня в гости, объявил он торопясь и огляываясь на дверь, обсудить «Маяка и Эйзена»!.. Идём!.. Почитаешь ей стихи!

И поглядел оценивающе.

Мои стихи?! ахнул я. Лиле Брик?!.. А если ей не понравится?..

 

По правде, я многое бы отдал – за то, чтоб почитать стихи Лиле Брик.

Но Юсиф сам всё испортил.

Я уверен, ей понравится! слетело с его языка.

 

Конечно, он – упс-с!.

Но – поздно!

Представляю, что он увидел в моих глазах.

Потому что мои стихи… гм-м…были пунктик номер 3 его подколок (после пункта номер 1 кишиневское ыканье и пункта номер 2 нос с кружочками).

Я подарю тебе карты*! мгновенно перестроился он. Те самые... Десять любых!.. Ну?!..

 

- - -

*речь о порнографических фото-картах

- - -

 

Как правило я не находчив. А вот тут – не упустил!

А мне теперь не требуется!.. пожал я плечами.

Это было в «десятку»!!!

В яблочко!!!

Пропусти я тонкую пленку торжества в голосе – это умерило бы всю сладость отмщения.

Но я только плечами пожал. Ха-ха!

 

Я собирался еще помучить его, а потом пожалеть и… рассказать.

Но не о том, как это происходило у меня с Александрой Л.!

А о том, что на словах это не передать.

Тем более на фото-картах.

В самом деле, это сильно отличается от фото-карт.

Вот пример.

В детстве во дворе у Хаса мы с пацанами подглядывали за мильтоном и его женой в окно подвального этажа… Так вот, это все неправда. Обман зрения. Сам посуди. Летел я недавно из Кишинева в Москву и слышал, как некий карапуз в соседнем кресле допытывался у своей мамаши: «Мама, а когда наш самолет станет маленьким?»

Вот я и спрашиваю, Юсиф. Что есть истина:

маленький самолет на высоте 9000 м., наблюдаемый с Земли?

или же я сам внутри этого самолета?

 

Лично я выбираю 2-й вариант.

Но Юсифа трясло от нетерпения.

 

Я возьму тебя к Виктору Халаби! – обьявил он последнюю, самую высокую цену. И он покажет тебе фотку Зейтунской Божьей Матери!

 

Захваченные деталями нашей сделки, мы не услышали, как из коридора Петриченко вернулся.

Возьми меня к Виктору Халаби! потребовал он с порога.

Юсиф охнул от огорченья, но отказать не посмел.

Потому что Петриченко был уже без очков. Слепой, огромный. И тяжело пыхтел на каждом слове. В таком виде он не отделял друзей от врагов.

 

Вдвоём они направились к Виктору Халаби, аспиранту из Египта.

Этот Халаби прославился 2 вещами: во-первых, он жил с красавицей-актрисой Верой В. с курса Бондарчука. А во-вторых, будучи на каникулах в Египте, сфотографировал огненный женский силуэт над куполом церкви.

Якобы Богородицу.

С него даже подписку взяли в КГБ – о нераспространении этого фотоснимка на территории СССР.

 

Уходя, пьяный Петриченко страшно ругал Виктора Халаби и его фотки – мол, никакой богоматери не существует, а огневые блики на фотках вызваны высокой сейсмической активностью в тех местах.

= = =

= = =

= = =

 

18.

 

Адвокат Додик Варшавер (мне): «Не скрою от Вас, домна Стайнбарг, я в панике! Ведь мельница это хлеб, это святое национальное! Это личный контроль Его Величества, домна Стайнбарг! Не говоря о том, что это строгая таксация и строжайший закон о ценовом максимуме, да-да!.. Мог ли я подумать, что Иосиф играет в такие игры?!»

 

Я стояла и смотрела на его руки. Которые он только что умыл.

 

«Мой совет, под моим взглядом он убрал руки за спину, идите… к прокурору Попа, милочка!.. Идите, не теряя минуты!..».

Зачем, пролепетала я, мне к нему идти?..

«Вы женщина! тонко улыбнулся он. Вот и думайте, как смягчить его!..»

. . .

 

Спустя 1 час.

В кабинете прокурора Попы.

Прокурор Октавиан Попа смотрел на меня с улыбкой.

Вместе с тем он не поднялся из-за стола и не пригласил присесть.

 

«Мой муж вложил все наши средства в Ниспоренское имение! поведала я ему. А сейчас он умирает от опухоли в Яссах!.. Вы ради Бога простите его!.. Простите, слышите, милостивый сударь Попа?!.. В искупление его вины я готова отдать Вам аренду в Ниспоренах… за очень скромную сумму… если только Вы отзовете иск из Королевского Трибунала!..»

«Вы… мне… в арендупереспросил он, устраиваясь с еще большим удобством в кожаном глубоком кресле.

«Да, в аренду! повторила я, отказываясь почуять подвох в вопросе. Потому что я без средств… и с маленьким ребенком на руках!..».

(«И у этого маленького ребенка, хотела я добавить, подозрение на диабет!».

Но про диабет – не успела добавить).

 

Eu gandesc ce voi glumiti! – настиг меня мелодичный высокий голос Октавиана Попы. («Я надеюсь, что Вы шутите!»рум.)

Не шучу!..

– Вот так вот и не шутите?..

– Говорю Вам, что не шучу!..

Ну тогда вы Zidan’ Hytru!.. («хитрая еврейка!» рум.) сказал он и отвернулся.

Лицо его стало цвета мокрого асфальта.

 

В чем же моя хитрость? охнула я. Ну-ка, обьясните!..

Она не понимает! в волнении он привстал в кресле.

Как приблудившаяся лошадь стояла я перед ним.

Но взгляд его отведен был куда-то в сторону, вдоль пошатнувшихся моих висков.

 

 Мне… сыну этой земли... делился он с кем-то за моей спиной, она согласна отдать… в аренду!..

Я обернулась.

Портрет Его Величества на стене.

 

Хотя чему я удивляюсь!.. Ведь эта нация привыкла всех других держать за дураков! За темных варваров, почти животных!..

Неправда! хрипло возразила я.

Ну да придется вам открыть, – с портрета он переехал глазами на меня, что не все румыны дураки!.. Должен ли я просить прощения за это?.. Убирайтесь, аферистка!..

Сам аферист!.. я понеслась к двери.

 

И мы еще проверим, загудел он вослед, действительно ли Ваш муж умирает в Бухаресте! С его-то хитростью! Или же он просто скрывается от королевского трибунала!..

– В Яссах!.. – обернулась я. – А не в Бухаресте!.. Идите же и проверяйте!.. Он умирает от опухоли в Яссах!..

Ну тогда перед трибуналом предстанете Вы!.. Вы!..

= = =

= = =

= = =

 

 

 

Часть II

 

1.

 

 

«Давай, Витя! Жми, Витя

 

Amsterdam IBM 1976

«Soviet chess grandmaster seeks asylum in Holland after Moscow criticism».

From Our Correspondent

The Hague, July 27

(Амстердам ИБМ 1976. «Советский гроссмейстер попросил политическое убежище в Голландии после того, как попал в немилость на родине». Гаага, 27 июля. По сообщению нашего корреспондента».)

«Viktor Korchniak, aged 45, the Soviet top-chess player, has asked for political asylum in the Netherlands, the Dutch Ministry of Justice said today. He has been in the country for the past three weeks competing in the annual IBM chess tournament, in which he shared first place with Britain’s Tony Miles. Korchniak, whose whereabouts are being kept secret, has been granted a temporary residence permit, and a decision on his request will probably be reached within two weeks».

(«Один из ведущих шахматистов СССР Виктор Корчняк, 45, попросил политич. убежище в Нидерландах – согл. заявлению министра права. В течение 3 недель он находится в стране, где выступал в ежегодном шахматном турнире под патронажем ИБМ (1-2 место с англичанином Тони Майлсом). Корчняк, чье местонахождение в наст. момент хранится в секрете, получил временный вид на жит-во. Ответ по его вопросу ожидается в течение 2 недель».)

= = =

 

«… чье местонахождение в наст. момент хранится в секрете…»

Ночью из кухни донесся такой шум, точно вся посуда попадала с полок по ранжиру.

С колотящимся сердцем Липа проснулся. Какая-то паническая сила подбросила его из сна.

«Агенты! – жена шептала. – Агенты… агенты… агенты...»

 

С пестом для задвигания штор прокрался в кухню.

 

– Это я!.. – объявил человеческий силуэт возле газовой плиты. С кастрюлей в руках.

– Виктор?! – Липа отставил пест.

– Я извиняюсь! – полуодетый Корчняк, хотя и ссутулился от страха, но кастрюли не выпускал.

– Уф-ф!.. – Липа взялся за сердце. – У-ф-ф!..

Корчняк собрался что-то сказать, но его трясло от икоты.

Понемногу он возобновил жевание.

– Уф-ф-ф!.. – Липа тоже сунулся к холодильнику. – Уф-ф-ф!.. Может, супу согреть?..

– Нет!.. – Корчняк спиной уперся о деревянную балку на стене.

– Вы голодны, Виктор? – выпрямился Липа.

– Я люблю есть один!..

– Как хотите!.. Уф-ф!.. – вздыхая и сокрушенно качая головой, Липа побрел назад, в спальню. – Я думал, это агенты за вами! (На агентах голос его подсел). Вам не холодно? – обернулся от дверей. – Дать еще одеяло?..

– Нет, нет!.. Не надо ничего!..

Было 4 утра. По окну дождь сползал.

Деревня Вей-Заан, Голландия. Ноябрь 1976.

 

– Когда он уедет? – спросила жена, подвигаясь на постели.

– Скоро!..

– Когда именно?..

– Уедет - когда бумаги придут!..

– Бума-аги!.. – проворчала. – В туалет, и то не выйти из-за него!..

– Я провожу тебя в туалет!..

– Не надо!.. – в негодовании она села на кровати (ей 41. Беременна первым ребенком). Потом осторожно спустила ноги на пол.

Как назло, еще шум донесся из кухни (хм, Виктор и вправду мог бы вести себя скромнее!).

Уйдя за пристенок, жена стала греметь там жестяным ведром. Точно на ведре вымещала гнев.

А потом тихо стало – на короткое мгновенье.

И – жур-жур-жур… – струйка об стенки ведра.

 

– Я уверен, правительство не откажет ему в бумагах! – Липа повернулся лицом к стене. – Он – великий шахматист!.. Честно!..

– Он паразит! – сказала она вернувшись от пристенка. – А не великий!..

– Он второй шахматист в мире! – настаивал Липа. – А то и первый, если бы Брежнев не помешал!..

– Он предатель своей семьи! – присев на край кровати, она подтянула ноги, затем с разделением улеглась на спину. – А не великий!..

– Ха, а знаешь, как протекала наша партия в турнире?! – сменил он тему. – Все время я был близок к ничьей! Жаль,в эндшпиле напутал!..

– Интересно, сколько денег они готовы за него заплатить?.. – перебила она.

 – Кто?..

Агенты!.. – брякнула в полный голос.

– Тс-с! – схватился за голову. – Тс-с-с-с!..

Стекло в окне дрожало от посыпистой снежной дроби.

– А ты бы мог как он?.. – с мрачностью и вместе печалью спросила она. – Скрыться в другой стране! Бросить семью, детей!..

И усмехнулась с таким видом, точно не питала иллюзий.

– Вынужден тебя разочаровать!.. Я бы не смог!..

 

Помолчали. Каждый о своем.

Желтый рассветный жир в темноте всплывал.

И было слышно, как Корчняк возится на кухне.

 

– Ну тогда там письмо из кассы! – кивнула на комод. – По налогу и дебеторскому долгу!.. Раз ты верный такой!..

– Про дебеторский долг, – вспыхнул Липа, – я и так знаю!..

– Не сердись!..

– Тогда не подкалывай!..

– Я не подкалываю!..

– Ну да!..

– Ну ты ведь тоже шахматист, это всё ваши штучки!..

– А-а?.. Повтори!.. Какие еще наши штучки?..

– Не важно!.. Я о другом...

– Нет!.. Это что еще за… наши штучки?.. Ну?!..

– Хватит! – осадила его. – Я о другом!.. Санполиция в деревне!.. У Люка трихинеллу подтвердили!..

– Что?.. Что-о-о?!..

С ползавода он расстроился до слез.

 

= = =

*Трихинелла – заболевание, род паразитических червей у млекопитающих, делающее их мясо непригодным в употребление.

= = =

 

– Всех мясо-сальных усыпят!.. Будет карантин!..

– Нет!.. Гады!.. Гады!.. Нет!..

– Ага!.. Крикни им в лицо!..

– Я крикну!.. Я заявлю, что я с Люком – всё! Третий месяц общим грузовиком не пользуюсь!..

– Поверили тебе!..

– Я в суд пойду!..

– Не надо в суд!.. Я другое предлагаю...

– Ну...

– В лесу кабаний кал!.. Совсем свежий!..

– Ну?!..

– Кто со своими пулями выходит на отстрел, не попадает под карантин!.. Так санполиция объявила!..

– Я выйду! – с деловитостью он вытер слезы. – Со своими пулями!..

– Когда?..

 – Сегодня!.. Сейчас!..

 

Как раз в кухне холодильник стукнул – замочным запорцем.

– Ну как хомяк! – Липа сел на кровати. – Накушаться не может!..

Нашарил носки, обувь.

 

– Пусть он на отстрел с тобой идет!.. – надумала жена.

– Кто?..

– Ну этот... – кивнула в сторону кухни, – Брежнев!..

– Зачем?..

– Затем, что не ходи в лес один!..

 

Она права. Лес не хорош в ноябре: затрушенные канавы, иней на чернотропах. И темнеет рано.

 

Вышел в кухню.

В рассветной синеве Корчняк сидел под вешалкой на стуле.

 

– Виктор! – сказал Липа.

Корчняк отвел серый хлебный ломоть ото рта.

 

– Виктор! – оживился Липа. – Помните нашу партию на турнире?.. А что если б вместо 37.Rxe8 я сыграл b4?.. Добавило бы это шансы на ничью? Ведь темп все равно потерян! Но хотя бы я коня ввел в игру!.. В самом деле, Виктор, какова ваша оценка 37.b4?

 – Не знаю! – мыкнул Корчняк. – А у вас тут горы есть? Вроде уральских?..

 

– Горы вроде уральских? – удивилсяЛипа.

И осмотрелся по сторонам – как бы в поиске уральских гор.

 

– Нет, у нас тут плоско всё!.. – сказал, оправдываясь. – И, кстати, мне в лес надо!.. Не хотите ли… э-э… за компанию?..

– Нет! – отказал Корчняк, таращась на свои пальцы в мясном жиру.

 

Но тогда дверь спальни скрипнула.

Жена в городском платье (у нее всего 2 таких) и в башмаках на босу ногу выступила оттуда.

И, как не у себя дома, пристыженно, бочком (срамное ведро прикрывая)…– на улицу.

Вид ее больно тронул Липу.

 

– Я не принимаю ваш отказ! – обратился он к Корчняку уже другим тоном. – Видите ли, я не только шахматист, я еще и фермер… по разведению свиней!.. И мне нужна помощь!..

После чего направился к черному выключателю с вылезающей из-под обоев плетнёй проводов.

Перевел хоботок из положения выкл в положение вкл.

Электрический свет медленно залил кухню.

 

Через всю кухню, быстрым шагом, Липа на Корчняка пошел.

А подойдя – стянул брезентовую коротайку с одежного крюка.

– Одевайтесь!..

Корчняк повертел коротайку в руках.

– Покурите на дорожку! – тем же новым ясным голосом приказал ему Липа. – А вот в лесу чтоб не курили совсем!..

 

Корчняк подкурил на веранде.

 

«Жена права! – думал Липа, поджидая его в саду среди гряд, возле вкопанного в землю бака для сточной воды. – Кормим-поим его десятый день!.. Пускай поработает!»

 

2.

 

В лесу.

Отвязали собак.

Тронулись.

Деревня вся спала, один канал шумел. В нём бучалая вода, подстёгнутая дождём, неслась под фонарями к почте.

 

– А что это вы… Урал вспомнили? – Липа попробовал наладить разговор. – Да, кстати! Я немного говорю по-русски! И готов по-пра-кти-ко-ваться!..

Последнее слово (улыбаясь от смущения) он и вправду выкатил по-русски.

Думал удивить, расстрогать.

Хм… Корчняк и бровью не повел!

 

После крайних деревенских дворов принялась лесная колея.

Глубокий обрыв пал по левую руку.

Поджав для правильного дыхания губы и набрав носом воздух, Липа взял вкрутогор.

«Надо же, и бровью не повел!.. – думал он. – А ведь если б не сентименты к России, фигушки привез бы его сюда! Фигушки прятал в своем доме!»

 

В деревне ударило 5 на ратуше.

Деревня, оставляемая охотниками, быстро таяла в виду, пока не стала игрушечной в сравнении с величественным лесным подъемом.

 

– Я родился в Лядах! – поведал Липа. – Ляды это в польской Белорусии!.. Но в 39-м мы от Гитлера удрали в СССР!..

Тут он помолчал, собрался с духом и… - опять на чистом русском:

– Отцу как мастеру по изготовлению печатей и штампов дали работу… в Ленинграде!..

 

Неужели и «Ленинград» – не стукнет!?..

Не стукнуло.

Хуже того. Корчняк, как ему показалось, посмотрел с укором.

 

«Чем он недоволен? – думал Липа. – Мне, что же, и рта теперь не раскрыть?.. Или все, на что я годен, это кормить-поить его?.. И от агентов прятать?..».

 

Светало с усильем.

– Вам когда-нибудь приходилось охотиться?.. – расстроенно, через силу, спросил Липа.

– Нет! – отвечал Корчняк. – Вот если б я родился на Урале

Шли по колее вдоль обрыва.

Сырой дёрн оползал на краях и, удерживаясь впровис, открывал черные влоги между старой земной обшивкой и перекрученными лесными корнями, лезшими из нее.

 

– Дался Вам этот Урал! – заметил Липа.

 

Настроение его упало. Хуже того. Из-за суровой ли рассветной краски, облившей все вокруг, из-за собственных ли огорчений и обид, поднявшихся до красной линии, но только съехал он в некую окончательную апатию, в безразличие ко всему на свете: санполиции, трихинелле, долгам в народную кассу, трудной беременности жены… Вот и в красном уголке души (неутоленная, постыдно-волнительная шахматная страсть!) лампочка потухла.

 

И тогда… Корчняк остановился.

Провел рукой по лбу.

Бросил несмелый взгляд на Липу.

 

– Дело в том, – объявил он по-русски, – что все мои беды – из-за Урала! Из-за того, что Карпов оттуда родом, и Урал выдвинул его! Тогда как меня не выдвинули ни Ленинград, где я родился, ни совхоз Красный виноградарь, где мачеха моя родилась!.. Эх, если б только Оля родилась на Урале!..

 

Внезапное и горькое многословие его поразило Липу.

И хотя он не понял: при чем тут Урал, кто такая Оля… - сердце ответило сочувствием.

«Все правильно! – подумал с состраданием. – До Урала и война не докатилась... Тем более там блокады не было!..»

 

– Скажите, а в блокаду у вас, – спросил стеснительно, – какие карточки были?.. У нас с сестрой только И-ОЧ, как у иждивенцев!.. Мы одни только и выжили с ней!..

–А?.. – спросил Корчняк.

И посмотрел с упреком.

 

3.

 

Вошли в сосновый частобор.

Верхушки сосен были одинаково выгнуты на восток.

 

– Так вот! – другим, холодным тоном объявил тогда Липа. – Объясняю задачу. Мы идем стрелять кабанов. Которые заражают трихинеллой наших свиней! Вам стрелять не придётся, а только стоять на часах. Мне надо, чтоб другие фермеры видели вас и не вошли стрелять на мое поле. Когда вы слышите выстрелы, одиночный и два серийных, то знайте, что это я вас зову! И тогда спешите! Я буду возле убитого кабана, и я дам вам документ для офицера санполиции! Думаю, вы поняли, как это важно, чтоб кабан, убитый мной, был засчитан мне, а не другому фермеру! Поэтому будьте собраны! Я полагаюсь на вас!..

 

Усильственная, мрачная ходьба его пресекала саму мысль о привале.

Яркий сосенник сменился тёмной трепутиной ельника.

И подъем в гору не делался ровнее.

 

– Перекур! – попросил поотставший Корчняк.

 

– Язва проснулась!.. – объявил он подойдя.

– Ну вот, – в досаде Липа постучал палкой об землю, – теперь язва!..

 

Раздразнённые собаки носились по ельнику.

Корчняк стоял с поднятым к небу лицом.

У него кровь из носу шла.

 

– Нате! – Липа пошарил в карманах и протянул носовой платок. – Если не брезгуете!..

Корчняк побрезговал.

 

...Вдруг собаки встыли обе. Восторг прогулки сдуло с морд.

Как с ковшика плеснуло студёным – как перед снегами – ветром.

С ужасным рыком собаки полоснулись в сторону.

 

– Кабаны! – вскрикнул Липа. – Стойте у шалашей, одиночный и два серийных, помните?..

Снег посыпал вальмя.

= = =

 

Рассовывая варежки по карманам, Липа углублялся в густыню леса.

На горе сосны почернели. От холода в них апельсинового ранжа не стало.

В несколько минут лес побелел под снегом.

 

Липа высыпал патроны на ладонь.

Поставил на задержку затвора.

… Сухонькая вонь достигла его ноздрей.

 

Это Корчняк в ста метрах курил.

Липа простонал от обиды.

 

Побежал на подсеку.

Корчняк шел навстречу, отодвигая еловые ветки с усилием.

 

– Вы курили сигарету?! – Липа закричал. – Как вы могли?!..

Корчняк хватался за правый бок. Моргал полуслепо.

– Вы мне зверя вспугнули! – Липу колотило от обиды. – Как Вы могли?!..

– Упал! – Корчняк дышал с хрипом (для единственного вдоха он всю брюшнину подбирал). – Я думаю, ребро сломано...

– Ах, сломано ребро!.. – воскликнул Липа. – Вам больно наконец?..

– Помогите! – потребовал Корчняк, хватаясь за ствол дерева.

 

В ответ Липа выставил перед собой ладонь – запрещая подходить.

 

– Так вот, мне тоже больно! – он отступил на шаг. – Потому что теперь я под карантином – спасибо вашей сигарете! Это 3 месяца без копейки дохода! А налог в местный совет вынь да положь! И проценты по дебеторскому долгу в народную кассу!..

– Пойдемте домой! – перебил Корчняк.

Домой?.. – поднял брови Липа. – К кому домой?..

Падающий снег затыкивал лесные впадины и ямы.

Запорошенный ельник подсел по огрузку.

– Если домой ко мне, то, спасибо, нет!.. – объявил Липа. – Погостили – и хватит!.. Не подходить!..

Все быстрее он пятился от кое-как плетущегося к нему Корчняка.

 

Вдруг снег под Корчняком отворился.

Был человек – и нет.

– Помогите! – донеслось из-под снежной рыти.

 

По собственным следам Липа с деликатным скрипом вернулся.

 

Домой он захотел! – покачал головой.

Худое лицо его вдруг сделалось красиво.

– Я к своему дому знаете как шёл?! – спросил глядя сверху. – Через раздел Польши!.. Через Вторую мировую!.. Через лагерь для перемещенных лиц!.. А не так, как вы – чик и готово!..

Глаза его блестели.

Он повеселел.

Это потому, что никогда раньше не открывался ему такой вид на себя самого. Советизация польских Ляд (1939)... ленинградская смертная блокада (1941–43)... побег в американскую зону оккупации (1945)... палестинские мытарства (1947–50)... батрачество в темном северном краю (с 1954-го)... и, наконец, хотя и не сдобренная славой и прибытком, но иступленно-высокая шахматная страсть (тема для плевков со стороны родственников жены)… – во панорама!

 

– Знаете, кто мой дед был? – растёр он снегом пылавшее лицо. – Реб Тойбер из Ляды! И прадед реб Тойбер из Ляды! Слыхали про такую династию?.. А я, их внук, свиней развожу! Чтобы только иметь норку на земле!.. А не так, как вы – чик и готово!..

Птица забилась в дубовой трещи.

– Десять дней ели-спали в моем доме!.. – повысил голос Липа. – И при том ноль интереса – а кто же я такой!..

Снежный порошок посыпал с веток.

 

– Да хоть бы фигурки расставить предложили!.. Поанализировать вместе!.. Например, 37.b4 вместо 37.Rxe8!..

– Я не анализирую с шахматистами ниже определенного уровня! – скорбно отозвался Корчняк из ямы.

– Что-о? – ахнул Липа.

 

Густохлопое небо насело низко.

Припуганные собаки вынырнули рядом.

– Помогите! – потребовал Корчняк, карабкаясь из-под поваленных деревьев.

Снежные лопухи запахивали его обратно в яму.

– Помо-о-очь?! – протянулЛипа. – Ладно, помогу!..

– Помогу, если вспомните меня!..– добавил. – Ленинград, 1943-й год, ага?!.. Дворец пионеров, кружок шахмат!.. Вспомнили?..

– Нет! – ответил Корчняк, подумав.

...

– Но почему? – поднял голос Липа. – Чего вам стоило?..

Вместо ответа Корчняк лез со дна ямы и срывался.

– Я в 43-м году весной пришел, как и вы! – сверху доносил ему Липа. – К Маку Владимиру Григорьевичу в кружок!.. И я-то помню вас!.. Почему же вы не помните меня?..

 

Стало совсем бело, тихо.

– Сами, – всхлипнул Корчняк на дне ямы, – помните себя!..

– Э, нет!.. – отказал ему Липа. – Мне нужно, чтобы ты меня помнил!..

И – заслушался.

Таким прекрасным было новоголосие его – во всецелой тишине.

 

– Ладно, будь!.. – заключил. – А я домой пошел!..

– А я? – окликнули его со дна снежной ямы.

– Головка от х…! – засмеялся Липа.

 

Снег заскрипел под увлеченными его шагами.

– Если вспомнишь меня по Дворцу пионеров, – обернулся через 20 шагов, – то телеграфируй, я вернусь!.. Или если анализировать вместе захочешь... 37.b4 вместо 37.Rxe8!.. Ха-ха!..

 

И стал удаляться с проворством.

= = =

= = =

 

4.

 

 

Год спустя.

Ciocco (Italy).

The quarter final of the World Chess Championship.

Четвертьфинальный матч на первенство мира.

Корчняк (без гражданства) – Петросян (СССР) 6,5:5,5.

 

= = =

 

Полтора года спустя.

Evian (France).

The semifinal of the World Chess Championship.

Полуфинальный матч на первенство мира.

Корчняк (без гражданства) – Полугаевский (СССР) 8,5 : 4,5.

= = =

= = =

= = =

 

5.

 

 

Шейнделе. Последнее свидание.

Войдя в палату, я не скоро поняла, кто Иосиф.

В растерянности я шла от с одной кровати на другую.

 

Видимо, вот этот – со смешными дырочками в носу!

 

Но лицо его стало не его: глаза – 2 пересохшие лужицы на дне канавы.

Щёки – обструганы как доски.

 

Говорить или не говорить о королевском трибунале?

26 Июня, 1940, Бухарест.

 

В палате все окна были отворены.

Пляшущие серёжки ольхи заваливались на пол с подоконника.

 

Переведи меня домой! попросил Иосиф. Договорись тут!..

 

Я вышла в коридор – договариваться.

На веранде няньки поломыничали с тяжёлым швабренным стуком. Плямка ведра звягала.

 

Врач (мне): «Исключено!.. Вы его не довезёте!»

 

Вернулась в палату.

Ну! сказал Иосиф. – Чего приехала?..

И потянулся со стоном вправо.

Я помогла ему перевернуться со спины.

 Не хочу видеть… сказал он, тебя!..

Маленькое тело его с такой мукой мыкалось под простыней, будто в лесу снег сошел, и деревья стоят изуродованные после ледовой тяжести.

 

Принесли обед.

Я пыталась накормить его фасолевым супом.

Не ест.