Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2017, 3-4

Мое частное бессмертие

Роман. Окончание

 (Начало см.: "Волга" 2017.  № 1-2)

 

 

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

 

 

Часть I

 

1.

 

Витя Пешков.

На перемене я выбросил портфель в окно туалета.

Вернулся в коридор.

Скатился по лестнице в толпе.

 

Во дворе я подобрал портфель.

 

Тронин ждал у ворот.

Он курил «Родопи» и протянул мне пачку. Я не стал.

Мы понеслись в Дом печати.

- - -

 

Дом печати был дымчатый, большеглазый.

Лифт повалил как снег, но в обратном направленьи.

Вышли в холле на 5-м этаже.

 

Костя ввёл меня в тёплую комнатку, утопленную в бумагах.

Я вынул стихи из портфеля.

 

Кудлатый человек слабого телосложения поводил носом над моими листками и, посмотрев куда-то поверх моей головы, сказал: «Сойдет за 3-й сорт!»

И сошло.

 

Пятница, 2 марта, 1977-го, Кишинев.

 

«Молодежь Молдавии» с моим стихотворением вышла в тот самый день, когда баба Соня вернулась из Ессентуков с больным коленом (артрит), а мама – из Москвы в плохом настроении.

 

Но «Молодёжь Молдавии» читали по всей республике.

Телефон в доме раскалился.

Звонили все бабы Сонины приятельницы и все мамины друзья.

 

Мама дала мне денег. За неполный час я оббегал все киоски от Гоголя до Бендерской и скупил полтиража.

 

Вот оно: «Виктор Пешков, девятиклассник» – на 3-й полосе!

 

Это победа!

Это 1:0!!!

1:0!!!!!!

Я победил физкабинет, победил перфокарты.

Я победил идентификатор-букву и идентификатор-цифру.

Я победил электромагнетизм.

Я победил Фарадея.

Всех я победил.

И высоченного Марка Варшавского в затемненных очках и на платформах с тупыми носками – я тоже победил.

= = =

 

Но не тут-то было.

 

В тот же день Костя Тронин обьявил мне:

«Я не буду поэтом, не буду счастлив и совершенен, пока не научусь драться и не пересплю с женщиной!..»

Выходит, я рано радуюсь.

= = =

 

Тронин говорил (врал, наверное!), что дерётся каждый день. А я никогда не дрался, увы. Я сообразительно боролся в детстве: ключи там, подсечки всякие. Но я упустил момент, когда пацаны стали бить в лицо. В лицо я не могу.

 

Потом Тронин приходит и обьявляет, что…– переспал.

 

?%^:&*!(+@’#? (так выглядит мое смятение от этой вести).

Неужели я не стану поэтом?

= = =

 

Но в «Молодежке» напечатали и 2-е мое стихотворение.

А за ним 3-е и 4-е...

 

Тогда мама сказала: «Эх, не быть тебе химиком!.. Дедушкины гены!»

А баба Соня всё вертела «Молодежку» в руках, перечитывала снова и снова.

Раз 10 перечитала.

А потом говорит: «Не зря хоть усатый бандит сапогом наступил!.. – и кивнула в мою сторону. – Хоть что-то хорошее получилось!»

«Усатый бандит? – не поняла мама. – Какой еще усатый бандит?..»

И посмотрела на меня с удивлением.

– Йоська усатый! – подсказала баба Соня. – На Бессарабию!.. сапогом в 40-м году… не зря!.

– А-а-а! – догадалась мама.

И расхохоталась в голос.

 

– Нет, ну прямо! – сказала она скозь смех. – Я бы могла в турпоездке там побывать, в этой Лиепае… или где там Лёва в 58-м году плавал… нет, в 59-м! – поправилась она, произведя какие-то подсчеты в голове. – А что?.. Теоретически!..

На что баба Соня ответила на их языке.

 

Я ни слова не понял кроме слова «теоретически», повторенного бабой Соней по-русски и с какой-то кривой ухмылкой.

Но мне показалось, что они говорят на эту тему.

А потом как грохнут от смеха – обе!

 

Баба Соня первая посуровела.

– За Виктора Хволыного надо было выходить! – и снова кивает на меня. – Может, Бог нас тогда простил бы!.. И меня, и Хволу!..

= = =

= = =

 

2.

 

Виктор Хволын.

1959. Международный турнир, Краков (Польша) (+6 –0 =5) – 1 место

1959. 26-е первенство СССР, Тбилиси (+6 –5 =8) 9 место.

1959. Спартакиада города, Ленинград, 2-я доска (+7–0 =0) – 1 место.

1959. Первенство Армении, Ереван (вне конкурса) 12 из 14. – 1 место.

1959. Спартакиада народов СССР, Москва, 1-я доска (+4 –1 =3).

1959. Полуфинал 27-ого первенства СССР, Челябинск (+9 –0 =6), 1 место.

1959. Матч Будапешт-Лениград – (+1-0 =3)

1960. 27-е перевенство СССР, Ленинград (+12-3 =4) – Чемпион СССР.

 

В связи с победой в Чемпионате СССР выделена отдельная квартира (2 комнаты с удобствами) на 6-й линии Васильевского острова.

 

Так-так, отдельная квартира есть.

Теперь его женить надо.

Не откладывая.

= = =

 

О том, почему – «не откладывая».

3 недели назад. Вечер.

Звонок в дверь: «Шахматист Корчняк Виктор дома?»

Двое мужчин провинциального вида.

Напряженные, собранные.

С пухлыми портфелями – как у командировочных.

Вызвали к мусоропроводу на разговор.

С первых слов – шум на весь подъезд, угрозы.

Быстренько их в квартиру увела.

 

«В чем дело, граждане?»

«А в том, что ваш Виктор выступал у нас в Саратове (да, было дело, в «Труде» его обязывают ездить по стране, выступать перед любителями шахмат). И вот – работница с нашего предприятия в интересном положении от него!..»

- - -

Еле отсудились.

- - -

Было ему 27 лет в том августе.

27 с половиной, если точнее.

И спасибо этим скандалистам из Саратова: открыли нам глаза.

Он ведь жених давно.

 

Был у него приятель – Тросинов Женька с отдельной квартирой на Петроградской стороне. Хвола выведала адрес, приехала, стукнула в дверь (в воскресенье в 8 утра, чтоб врасплох):

«Ну-ка докладывай, как Виктор в молодежной компании себя ведет. Расскажешь, ничего не будет, все останется между нами!.. Не расскажешь, я в горком партии на вас, стиляг, напишу!»

«Окей, окей, окей... – выдернутый из кровати Женька зевал и яростно чесался, – вот только не надо никуда писать, теть Оль!.. Да ничего, нормально он себя ведет! Ловелас из него так себе, но если девушка проявляет инициативу, хи-хи, то он поддаётся!.. причем охотно!..»

– Поддаётся?! – нахмурилась Хвола, уязвленная не то развязными его смешками, не то невысокой оценкой Виктора как ловеласа. – Еще бы не поддавался! Он молодой мужчина, ему разрядка нужна!..

 

Но, придя домой и обдумав услышанное, поняла, что сильнее всего уязвило ее.

Не Женькины смешки.

А то, что – поддаётся.

 

Это плохо!

Это недопустимо!

 

Если бы я в свое время поддалась, если бы плыла по течению в городке Садово, где несколько поколений Московичей скоротало век, то меня бы Адольф Гитлер прикончил между Днестром и Южным Бугом (как маму с папой). Или Сталин бы заморил в Сибири (как мою младшую сестру?..).

Но я не поддалась. Перешла реку. Не разделила с Московичами их судьбу.

Ну, а что я испытываю при этом?

Не важно.

 

Важно, что по ту сторону реки был мальчик-сирота, перенесший дистрофию и едва не умерший в блокадную зиму 1942-го, к тому же с трудностями в запоминании букв и складывании их в слова.

Важно, что нашлась я, Хвола-Ольга, выкормившая его сахарной пудрой и питательными дрожжами с конфетной фабрики. Не давшая ему пропасть из-за ограниченных умственных способностей.

Важно, что борьба за этого мальчика далеко не завершена, хотя он и гроссмейстер по шахматам (их всего-то 19 по стране!), и в этой борьбе я нахожу и цель, и утешение.

 

1960. Международный турнир ЦШК, Москва (+6 –1 =4) 1 место.

1960. Международный турнир, Буйэнос-Айрес (+9 –2 =8), 1-2 место.

1960. Международный турнир, Санта-Фе (+3 –1 =3), 2 место.

1960. Международныйтурнир, Кордова (+5 –0 =2) 1 место.

 

А теперь… его женить надо. На 17-летней Наде, дочке Софийки и Петра (Семки). Связать концы с концами.

 

3.

 

О том, почему на Наде.

В первых классах школы, когда из-за тяжелой дислексии Виктору грозил перевод в специнтернат для у.о., Хвола писала с ним диктанты.

Это помогло, но не сильно.

Выяснилось, что он не видит существительное слово, не узнаёт его в предметах.

 

Вот как это выяснилось.

Писали очередной домашний диктант.

«Пылай, камин, в моей пустынной келье»... – диктовала Хвола.

 

Написал без ошибок.

Но не мог прочитать написанное.

 

Тогда подвела его к камину: «Что это?»

«Камин!»

«Верно!.. А теперь возьми тетрадку и покажи слово камин”, которое ты только что написал!..»

Не смог показать.

 

Тогда, похолодев от предчувствий, заставила его одеться и проследовать с ней во двор.

«Мороз и солнце, день чудесный» – прочитала во дворе и стала объяснить, что мороз это не только сочетание «мо» и «роз», а еще и погодное явление, то, что в данную минуту щиплет нам носы и щеки и заставляет прыгать на одной ноге…

Щёки он тёр. На одной ноге прыгал.

Но отыскать этот проклятый «мороз» в виде написанного слова – ни в какую!

 

Чтение и письмо разделены у него перегородкой. Предметы не отражаются в словах, слова не цепляют предметы… Диктант – вот его умственный предел: вырисовывание букв и слов, не несущих изображения, не породненных с предметами окружающего мира.

 

Вот так же, довольно повзрослев, окончив 10 классов и будучи принят в ЛГУ им. Жданова, он и в 20 и в 25 лет не умел понять истину о любовной парности мужского и женского.

Не слышал ее в своих душе и теле.

 

Конечно, «если девушка проявляет инициативу», то тогда он не теряется (это как написать «Пылай, камин…» под диктовку). Но без подсказки, самостоятельно сложить любовь из буковок чувств и гормонов – ни в какую!

 

А вдруг это не дислексия?

А… а… яинерфозиш?..

 

Хвола никому не рассказала, но в 14 лет Виктор поднял на руки Мачика (домашний кот) и спрашивает: откуда мы знаем, что Мачик – это кот. А не отк. И не ток.

А в 16 лет он подговорил Вовку Попова из кв. 19 пойти с зимними санками в парк Гоголя… – в июле (июле!). Скатываться с горки, на которой трава с одуванчиками по пояс.

Хорошо, там Люся-почтальон мимо проходила, прогнала их домой...

 

«А откуда нам известно, что сейчас лето?» – защищался он часом позже в квартире, уворачиваясь от Хволыного ремня.

И просверкни хоть искра детского баловства в его лице, или искра юношеского упрямства, бунта, оригинальничанья…– Хвола простила бы его.

 

Но увы – мысль его заливается в какие-то особенные дикие формы без всякого на то естественного обоснованья.

 

«О том, что сейчас лето, – объясняла Хвола, – мы можем судить по факту вращения Земли вокруг Солнца!..»

 

Казалось бы, куда яснее.

 

Но, глядя в его темные, блестящие, прошитые чудесным, увлеченным выражением глаза, Хвола покрывалась холодным потом – от невозможности объяснить, хуже того, от пронзившей ее догадки о… правде его сомнений.

 

И то правда: пускай земная ось направлена строго на Северную Звезду. Пускай это аксиома. Но ведь все в этой аксиоме есть только наша давняя договоренность об оси Земли, которую мы наблюдаем в таком виде лишь потому, что наши глаза устроены так, как они устроены, и наш мозг организован так, как он организован. То есть, свидетельствуя о полюсах Земли и о временах года на Земле, мы свидетельствуем всего только о самих себе и о специальной оптике наших телескопов, помогающих нам составить договоренность о Северной звезде, Плутоне, Солнце и др. космических телах. Но кто постановил, что наши глаза, мозг и телескопы есть мерило правды! Кто постановил, что буквы «м»-«о»-«р»-«о»-«з», собранные в таком порядке, действительно означают зимнее состояние природы и tº ниже нуля?

 

Можно было головой поехать от всего этого!

 

«…конфетами называют кондитерские изделия, получаемые из конфетных масс, имеющих мягкую консистенцию!» – бормотала Хвола перед сном (чтоб не поехать головой).

«А кремы это пенообразные массы, получаемые сбиванием шоколадно-ореховых масс с жирами, молочным сиропом, вкусовыми и ароматическими добавками…»

«А я – Хвола-Ольга-Москович-Корчняк, инженер-технолог (2 кат.) кондитерского производства, выпускник ВЗИПП (заочное отд.)!..»

 «А в Ужасные дни принято крошить хлеб в воду и вращать белую капару над головой (курицу или индюшку)».

«По крайней мере, так было принято в Садово, где я росла!..»

 «А маму с папой видели в Одессе накануне сдачи города в 41-м. Расстреляны скорее всего. Закопаны в безымяном овраге…»

«А Шор-одноглазый не хотел эвакуироваться из Садово. Расстрелян скорей всего. Закопан в овраге…»

«Но вот сын его (Семка-Петр) сделал карьеру в НКВД и заполучил-таки свою Софийку!..»

«А дурака моего я женю на Наде, их дочери!»

«Мой долг их поженить! Свести концы с концами!»

«Иначе все бессмысленно, все пропало!»

«Иначе и я – не я, и наш Мачик – не кот, а отк, если я не поженю их!»

= = =

 

1961. Командное первенство Европы, Оберхаузен, в составе сборной СССР (+8 0 =1), 1 место на 6-й доске.

1961. Командное первенство СССР, Москва, спортобщество «Труд», 1 доска (+2 1 =2)

1961. Матч Югославия – СССР, Белград (+2 0 =4)

1961. Международный турнир памяти Мароци, Будапешт (+9 1 =5), 1 место.

1961. Матч Будапешт – Ленинград, Будапешт. (+3 0 =1).

1962. 30-е первенство СССР, Ереван (+10 1 =8), 1 место. 2-кратный чемпион СССР.

= = =

 

Написала письмо Софийке.

Мол, так-то и так-то.

В память об убитых наших родителях.

Чтобы тебя и меня Бог простил.

Поженим Виктора и Надю.

 

Софийка – в восторге от идеи!

 

Но… проходит 2 недели… и:

«Acest tiran este impotriva! – извещает в письме. Sa mai creasca si i voi gasi eu mire!ceea ce spune el» («Этот тиран – против! Подрастет, я сам ей мужа подберувот его слова!» рум.).

 

Чего-чего?

Сёмка против?!

Да он плохо меня знает!..

 

«Transmite i tiranului tău, – написала подруге в ответ, – că îi voi adice aminte de ИИП-42! O să is criu la locul de muncă despre aceasta! Să l controleze, pe câţi de aceştea de alde noi i a adus în URSS cu metrici falsificate! Передай своему тирану, что я ему про ИИП-42* напомню! По месту работы пошлю! А также в Верховный Совет в Москву! Пусть проверят, сколько он таких, как мы с тобой, по подложным метрикам в СССР запустил!..»рум.)

Если по-хорошему не согласен.

 

= = =

*ИИП-42 – спец.справка НКВД о временной регистрации перешедших (нелегально) в советское подданство из подданства капстраны (19351939).

= = =

 

«Он согласен по-хорошему! – Софийка написала в свою очередь. – Но он требует немедленно вернуть ему твой ИИП-42! Вернёшь? И он требует, чтоб не по почте! А с доверенным лицом. Из рук в руки!»

- - -

- - -

 

4.

 

Доверенное лицо.

Кишинев, 2 недели спустя.

Гостиница (бронь Совмина СССР) делила площадь с Академией наук и стояла как бы в центре города. Но только как бы. Шаг в сторону, и ты в нижней магале, в лопушанных недоулках-тупиках с пошатанными развалюхами без водопровода, с бесстыдно-вытребуханной, похотливо-мокрой землей под огородными кольями, с кривоколдобым спуском в речную пойму, с ленивыми слепнями и зобатыми жабами из плохо заправленного в береговые холмы, еле толкущегося в своей траншее Бычка, когда-то быстроводной реки, сегодня – помеси отводной канавы с канализацией.

Телефон с Ленинградом дали только в 10 вечера, и опять у Изабеллы был стеклянный голос в нос. Наверное, оторвал от дел. От этой ее дурацкой йоги. Или от кубинских танцев…

А наутро в коридоре Волгина чуть не сбили с ног напористо-ломовые, взмыленно-быстрые, с гусино-гортанными голосами торговцы (армяне?.. узбеки?..), переносившие мешки с фундуком к такси.

Мешки с фундуком были последней каплей.

Ну Костик!.. «Быть моими глазами… моими ушами!..». А сам! К базарным чуркам подселил!

И Волгин представил, как управляющий делами входит к Костику (родному брату!) в кабинет: «Константин Иванович, по какому разряду делаем бронь для Волгина?» И как могущественный министр, член ЦК, депутат ВС, отрывается от важных дел, от управления стратегической отраслью, и битый час вникает в копеечные детали гостиничных разрядов (2-3 пояс, города-столицы союзных республик с населением до 300 000 человек), расчетливо прикидывая в уме его, Волгина, реальные стоимость и важность.

И вот – прикинул! По разряду мешков с фундуком.

Гад Костик.

А вот плюну и уеду.

Май 1959, Кишинев.

 

И уехал бы.

Если бы не просьба.

От Корчняк Ольги, подруги жены: занести тут конверт каким-то ее не помню кому.

Поискал в чемодане.

Вот. Ул. Льва Толстого, 29...

Ну и где эта Льва Толстого?! Где я вам ее искать буду?!

 

Но Корчняк не откажешь: ее сестра была с Изабеллой в Ханты-Мансийске (поселение для расконвоированных в 1943-44). Да и сама Оля (скромная трудяга, вдова) нравилась ему куда больше, чем все эти умники вокруг его жены (с системы-йоги и самбы-румбы).

Поэтому он аккуратно свернул и спрятал конверт во внутреннем кармане.

Прикрыл окно в номере.

Снял с вешалки плащ.

- - -

 

На городские улицы сетка весны была наброшена.

 

Что сказать. Город расстроился за 19 лет. Особенно главные улицы – в бравых мундирах сталинской архитектуры.

Тогда почему стемнело на душе?

Метр за метром – все угнетённее настроение.

 

«… Рассчитываем на тебя, Александр Федорович! На твои инженерные мозги!..»

«… Задача: до конца года подготовить проект заводов союзного значения!..»

Во какие голоса запели – из 1940-го года.

 

До неловких подробностей помнил и собственные… гм-м … соловьиные арии того времени:

«… вы это мы, Шор! А мы это вы! И пришли мы к вам давать! Давать, а не брать!..»

«Тимоха, не волнуйся! Будет еще и наш прах в этой земле! Будут ее плоды – нашими по праву!».

«Изабелла, милая, а видели ли Вы плавку чугуна!?.. Вот так и мы, русские, несемся в историческую даль - как молодой чугун из домны! Ленин и Сталин наши старшие горновые!».

 

Вот дурак! И как только слова такие вытаптывались в глине языка?!

 

Ну и самое неловкое:

«… если Изабелла Броди станет моей женой, то и Бессарабия как дикий вьюнок привьется к Советской России ...»

 

Ну да, привилась!

 

Они хитрые плуты, бессарабцы эти! Летом 41-го спокойненько приняли румынских бояр своих обратно. И Тимоху, начальника моего, первой же пулей перед поссоветом!

А жена! Ух! Знал бы, что в систему йога уйдет, в кубинские танцы, и что походка будет стремительно-мимолетящей, а голос чужим и стеклянным в нос, и что там, где она, там радио на весь дом и все лампы включены с утра – только б не тишина и не полумрак,.. и что все вместе это сделает нас не сходными ни единой душевной полоской, глубоко и фатально чужими людьми... Эх, предвидел бы всё это в 1940-м году – и в сторону бы ее не посмотрел.

 

И вот – шел он и шел по городу, сколь особенному, столь случайному для всей его биографии (не погибни 1-я жена, не уехал бы с Кузбасса). Пока ноги не вывели к стадиону «Динамо». Весной 1941-го играли здесь в волейбол на пер-во республики.

 

Почему-то именно здесь, у выкрашенных в синюю краску железных ворот «Динамо», окончательно понял всю глупость предприятия. Возвращаться!? Через 19 лет!? Туда, где подорвали молодость, веру! В своем ли я уме?!..

 

Поэтому – решено!

Сваливаю.

Костик не поймет? Ну и х. с ним. Еще вопрос, кто кому обязан! Я его на следствии прикрыл. Кто там был, поймет: каково это, между допросами дневными и ночными, в вони-холоде-духоте подвальной камеры, придумывать, как дорогое имя обогнуть в следовательском кабинете!.. А он!.. Ну да, из лагпункта вытянул в 42-м! А чего  бы и не вытянуть – когда ему сталинский мобилизационый план спущен из Москвы: переход на рельсы военной экономики, перераспределение металла по стране, концентрация капработ и матресурсов на строительстве оборонпредприятий Урала и Сибири! В том-то и дело! И чего бы ему толкового инженера за спасибо не прихватить, когда такие кадровые директивы спущены за подписью Самого: «…инженеров-металлургов (з/к) и технически-грамотных рабочих (з/к) в полной мере привлекать к работе по специальности! С переводом на ПР (поселения для расконвоированных)!..». Да я на вес золота был в те дни, в свете сталинского мобилизационного плана.

 

…Как раз из двора женщина с мусорными ведрами выходила – не старая по виду, с красивой копной волос.

Но когда окликнула: «Вам кого?» – то голос оказался не хорош: в этакой возрастной, с трещинками, штукатурке.

– От Корчняк из Ленинграда! – ответил Волгин. – Конверт отдать!.. – и раскрыл портфель на весу.

 

– Петя, ИИП-42 от Хволы! – крикнула женщина в глубь двора. – Быстро!...

 

И поскольку Петя не отзывался не то что быстро, но вовсе никак себя не проявлял, то, отложив ведро и все восклицая про какое-то ИИП-42, красивая женщина со старушечьим голосом поспешила в глубь двора, в его низкую слепую зелень, которой в этом городе набита каждая щель.

Несколько минут прошло.

Женщина вернулась.

– Ваша как фамилия? – спросила она из-за ворот. – Муж хочет знать!

 

Вот фокусы.

Прям ВОХРа на дому.

 

– Волгин меня зовут! – отвечал Волгин с накипающей обидой. – Волгин Александр Фёдорович!.. Еще вопросы есть?..

– Волгин, Петя! – крикнула женщина вглубь двора. – Волгин Альсан Фёдорч!..

= = =

= = =

 

5.

 

Волгин. 19 лет назад.

Для исторического присоединения правобережного, кондово-молдавского края к семье народов СССР хватило всего одного, правда, по-летнему обширного (рассвет в 4 утра, закат в 10 вечера!) дня 28 Июня 1940-го года.

Пешие, конные, механизированные, вспомогательные части РККА, с утра до ночи проводившие организованную переправу через Днестр, были повсюду встречаемы как освободители, как братья.

 

Указ Верховного Совета об образовании Молдавской ССР (с объединением право- и лево-бережных областей р. Днестр в целостн. тер.-адм. единицу), был принят 5 недель спустя.

В рамках У. в молодую республику были направлены кадры гражданской администрации, партийного руководства, работники нархоза СССР, специально подготовленные для работы на новом участке.

Подготовка велась как в профессиональном, так и в идейном плане. Надо было вооружить людей. Ознакомить с письменными документами и археологическими находками – свидетелями родства молдован и славян (Геродот о скифах, Тацит о венедах, «Повесть временных лет» об антах*, Карамзин Н.М. и Соловьев С.М. о входе Приднестровья в состав Киевской Руси. С тем чтоб работали спокойно. С тем чтоб не смутились, когда вражеское карканье («Оккупанты! Захватчики!») достигнет слуха. С тем чтоб дали отпор.

 

= = =

*Скифы, венеды, анты – древнее название праславянских и славянских племен, обитавших на территории сегодняшней МССР.

= = =

 

Среди вооруженных и ознакомленных кадров Волгин А.Ф., 1912 г.р., член ВКП(б) с 1935 г., русский, холост (вдов.), выпускник горного института (Ленинград, хим-металлургич. ф-т, вечернее отделение). Откреплен с прежнего места работы (Гурьевский металлургич. з-д, ст. мастер участков механич. обработки).

14.7.1940 по прибытии в столицу новообразованной МССР г. Кишинев т. Волгин был принят в промышленном отделе ЦК КПМ, где получил направление в пгт. Садово Оргеевского уезда.

= = =

 

«Рассчитываем на тебя, Александр Федорович! сказали ему в промотделе (бывш. боярский особняк с тяжелым, пожарно-ярким ковром на навощенном полу и с разукрашенной печкой в половину комнаты). Задача перед нами поставлена вот какого направления: до конца года подготовить проект заводов союзного значения!..»

Подготовим!отвечал Волгин.

Он произнес это со спокойной уверенностью и без малейшей рисовки. Но ответ его не встретил одобрения.

Не упрощай! – остановили его.И не перебивай-те!..

Ну вот, даже на вы перешли от неудовольствия.

Он прикусил язык.

 

До конца года...повторили ему с разделением, – нам поручено составить… и направить в Нархоз СССР… проект промпредприятий союзного значения...

И приумолкли на целую минуту.

Удостоверились, что слушает и не перебивает.

 

И только тогда продолжали:

…с тем чтобы уже в новом 1941-м году включили нас в текущий всесоюзный 5-летний план!.. Вы ведь металлург?..

Да! подтвердил.

И постарался, чтоб из голоса не вылупилось ничего, кроме этого простого и голого «да».

Хорошо!отрывисто похвалил собеседник.

 

Могу в Рыбницу! предложил Волгин, ободренный похвалой. Я смотрел, там имеется база для металлургии!..

Хотел показать, что не вслепую приехал.

 

И с риском, что опять оборвут, но, честное слово, без всякой там рисовки, самыми простыми серыми словами, забурлил о своем Кузбассе, о своем Гурьевском комбинате, где и строительный цикл, и 1-я огневая лава 1-й доменной печи, и пуск турбогенераторов и коксовых батарей...все это он, при нем, ценой его пота, его рабочих смен через восемь. Он говорил строго по делу, даром что всего разносило от нетерпения (впрячься! в проект! предприятий союзного значения! работать! быть на острие! стряхнуть серую золу с души и мозга, тоску по Танечке*).

= = =

*Танечкажена (1916–1939)

= = =

Ха, умный! прервали его. Рыбница это советский край с 1924-го года, там и без тебя дело делают!.. А вот пгт.Садово через речку, это и есть бывшая боярская Румыния, феодальный строй, там-то ты и нужен! Для начала выведай там в плане сырья и путей сообщений!.. а также в плане местных промыслов, сложившихся исторически!.. А то, ха-ха, в Рыбницу захотел!.. Тебе сколько лет?..

29! округлил (а было 28 с месяцами).

 

– А, ну молодой!.. сказали примирительно. Ты вот пойми! Тут не Российская Федерация!.. И даже не Украина с Белоруссией!.. Тут не то что турбогенератор, тут бетономешалку в глаза не видели! Что виноград в корыте, что цемент с песком – всё ногами давят!.. А кстати! Про виноград!.. Едал когда-нибудь? Нет?.. Ну значит будешь есть!.. И я призываю тебя к спокойствию, Волгин! Чтоб без фанатизма! А то были случаи с нашими работниками... гм-м… вроде бы и кадры подготовленные, с дипломами от среднего технического до высшего, а повелись как дикари! Налетели на все эти местные дары природы, а потом дизентерия – раз!.. холера – два!..

Я не налечу! пообещал Волгин.

Или баб своих в местный трикотаж пообрядили, продолжали сетовать (после того, что несколько секунд моргали без слов, принимая к сведению это уверенное волгинское «не налечу»), …и щеголять по городу пустили в таком виде: мол, новая мода по-парижски!.. А на деле?.. А на деле это исподнее такое! Во стыд!.. Ну ты чтоб не опозорился, ладно, Волгин?..

Не опозорюсь! уверил он («Тем более, что и бабы нет!..»).

 

Будь готов, что станут тебя в их веру обращать! предостерегли напоследок. Мол, мы аграрная страна, и как были огородники 500 лет, так и хотим огородниками остаться!.. Так вот! Вруби там свои инженерные мозги, Волгин! Покажи, что такое школа советского строительства!.. Сегодня у нас что, 7 июля, так? Значит, первую твою записку – на тему «как помочь нашим молдаванам вырваться к социализму наикратчайшим путем» – жду от тебя 7 августа, то есть через месяц, идет?!..

– Идет! отвечал он просто. Будет!..

И – поехал, поехал.

Вместе с тремя другими командировочными.

Им – в г.Сороки. Но машину дали одну на всех. Сказали, что по пути.

 

6.

 

Садово. 1940.

По вечерам наступала такая темнота, будто сам здешний процесс перехода от светлого времени суток к темному мог быть управляем вручную и, следовательно, мог быть доведен до крайних значений. Будто там компрессор имеется – для сжатия дневного света.

Но темнота эта не была опасной. Земля не выстывала в ней, но дышала теплом, ночным и беспричинным.

Выйдешь в сад – там такое к тебе участие росистого ночного пара и фруктовой в нем огрузки деревьев, такая сосредоточенность звезд, надувшихся в небе, сушённая терпкость табачных порядков, дурь медосбора, алиготэ с фетяской на проволочных струнах. В 5-м же часу утра вдруг мягонькие полугорки выступят в тине рассвета, с огородами, нанесенными так занимательно-точно, так разнофигурно, в такой продуманной геометрической совместимости друг с другом, будто не чересполосица межевая, а наборная рукоять для отвертки или ножа.

Красивый край, слов нет. Моей Танюше бы понравилось... (милая... хорошо, хоть в Крыму на слёте ударников успела побывать – в быстрой своей жизни…).

 

Но металлургией и не пахнет: во, сколько лесов!

Растемнелись, непуганные.

В стороне от железного века…

 

Ничего, дойдут руки и до вас!

Не верю – чтоб под такими лесами! – почва ну совсем нерудная.

- - -

 

«В промотдел ЦК Компартии МССР.

От Волгина А.Ф., инженера при поссовете «Садово» Оргеевского р-на.

7 августа 1940 года.

 

«В качестве первой меры для контроля имеющегося сырья – предлагаю незамедл. образование республиканск. лесхоза с производств. и администр. полномочиями…»

- - -

 

Дали комнату у одноглазого Шора-садовника: чистую, и со ставнями на окнах, но с земляным полом ниже порога.

Перед сном пошуровал там под потолком на печке и извлек… «Прикладную и практическую механику», 1915 г., С-Петербург.

Ого, неплохо!

И это кто тут – технически грамотный такой?

 

Оказалось, самого Шора сын.

 

И карбюраторная болванка за сараями тоже его! Самоделка, правда, – судя по тому, как жиклёры выточены.

 

– А сам-то где? – поинтересовался у деда. – Сынок-то твой!..

Сбег, рассказал дед. В механики на корабль.

 

– В механики?.. на корабль? – прищурил глаз Волгин (подсмотрел такую привычку у предпоссовета Тимофеева: прищуриваться при любом вопросе, даже если просто «Который час?»). – А на какой корабль, если не секрет? Пиратский или обычный?..

 

Ну, это шутка была – с прицелом в пиратскую черную повязку самого Шора.

Но тот не въехал в юмор.

Уковырял в подсобку, затем приходит, дает конверт.

 

«Brazil! – прочитал Волгин на почтовом штемпеле. – 1935-й год! (и даже испариной покрылся – от стыда за пиратские шуточки свои)… Гм-м-м… И что? Всё?.. Других писем не было из Brazil

«Всё!» – развел руками дед.

Развел руками и… – до боли отчима напомнил.

Отчим, Волгин И.Т., вот так же руками развел, когда с тамбовского фронта вернулся (с хрипами в груди и судорогами в ногах) в 19-м году.

 

«Ничего, я тоже горя хлебнул! – поделился тогда Волгин. – Жена Татьяна…э-э-э…в угольной шахте... Ну да не будем! – сменил тему. – Вот я твой дом занял, дед! на печи твоей греюсь, под одеялом пуховым лежебочу! в то время как ты в подсобке на соломе!.. Не порядок!.. Давай-ка обратно переходи! Места хватит!».

 

– Найн! – махнул рукой Шор.

 

– Что – найн? – не понял Волгин. – Почему – найн?.. Я же не оккупант какой-то!.. Не монголо-татар!..

И – с весомостью – опустил руку Шору на плечо.

 

Но плечо у Шора было какое-то… песочное. Сыпкое. Не-мясное.

 

«Вы это мы, Фройма! – Волгин отдернул руку. –А мы это вы!.. И пришли мы к вам – да-а-а-а-вать! Давать, а не брать!.. Я сам с Сибири! Ты, наверное, и не слыхал про Сибирь!? А это такой простор, который от уральских гор тянется аж до Великого Океана!.. И если бы ты только видел, какие у нас, у русских, богатства за душой!..».

 

Мысль о том, что Фройма не слыхал про Сибирь, не видел карту РСФСР во всем ее малиновом распахе, мысль эта обожгла темным паром.

«Так ведь и умрет в темноте… если не просветить!.. Ага, так вот для чего я здесь!».

Инженер, минералог, химик... но в 1-ю очередь просветитель. Гонец с особым донесением. И пускай миссия его затронет не всё подряд местное населенье, но разве отдельно взятый Фройма Шор, спящий посреди мышиного помета в сарае с лопатами-граблями, не заслужил свой рассвет с востока?!

 

- - -

«В промотдел ЦК Компартии МССР.

От Волгина А.Ф., инженера (поссовет «Садово» Оргеевского р-на).

7 августа 1940 года.

При отсталых методах ведения хозяйства, принятых до присоединения к СССР, основой минерально-сырьевой базы Молдавии служили нерудные полезн. ископаемые (древесные стройматериалы, каменный известняк). В наст. время проводится активная разведка полезных ископаемых, могущих послужить сырьем для индустриальных отраслей...»

- - -

 

Шор был необщительный, тёмный.

Веснушчатая девка-родня обстирывала его.

 

Ладно, поможем по-любому.

 

Стал помогать керосином, дровами из лесхоза (а то – чем они топлют: силосом кукурузным!).

А когда Тимофеев издал бумагу о запрете молиться (хоть по-еврейскому порядку, хоть по-нашему…), то подошел затемно:

«Ты, дед, не храни обид! Время такое! А если не можешь без бога, то приходи – богуй у меня! Только ставни прикрой!..»

 

Не пришел! Богует у себя, где запросто застукать могут.

 

Дальше больше.

Свой домашний хлеб выпекать ему разрешил (Тимофеев узнает – убъет!).

Распорядился, чтобы радио в дом провели.

А электрогенератор в поселке установили – Шору среди первых кабель подтянули.

 

Не помогает. Все такой же не-свой.

 

«Огорчаешь ты меня, Шор, – в сердцах обьявил ему, – и обижаешь!.. Но ты мне отчима моего напомнил, а я его любил. Поэтому мне ни слов не жаль, ни средств технических – убедить тебя!»

 

Как раз девка-родня постучала и вошла – с корзинкой постирухи.

Рослая для своих 17 лет, плечи-шея-руки – все такое дюжее, деревенское, только ноги не хороши: длинные и с тонкими икрами. Эти икры и портили её. Из-за них центр тяжести всего ее тела казался перетянутым к плечам и шее, и если б воздух на земле был тяжелый, как вода, то ее, как поплавок, перевернуло бы с ног на голову.

К тому была она стыдёна, краснела чуть что.

 

– Привет, Одесса! – сказал ей Волгин, избегая смотреть ей в ноги. – Видел тебя в «Яйце-птице-пром»! Хорошо работаешь, хвалю!..

И то правда.

Чтобы у такого отца.

 

Отцу ее, Московичу Ревн-Леви, Волгин не доверял!

Чтоб вчера – эксплуататор, сегодня – советский человек?!

Не бывает такого! Не перековываются вот так вот быстро, в 1 ночь.

Предпоссовета Тимофеев в лицах показал, как в 1-е же утро (в комнате еще ни стола со стульями, ни сейфа для бумаг) является Ревн-Леви во временную администрацию и – бряк! – связкой ключей об стол: «Вот, товарищ командир, всё, что имею за душой: гостиница с зимней террасой, котельная с прачечной, погреб с вином, погреб-холодильник, причал с 5-ю лодками (не поверите, сколько молодых социалистов уплыло на моих лодках в СССР!) – и все это в дар нашей дорогой советской власти!.. Для себя не прошу ничего. Но если доверишь трудиться на своем месте, хоть поваром, хоть истопником, хоть аллею метлой подметать, то работника преданнее меня ты не найдешь во всем уезде!»...

Опередил, гад! Указ-то Калинина (о национализации промторг-предприятий) доставили с курьерской только на 5-й день! К тому времени он уж втерся в доверие. В гостинице теперь меддиспансер. И Ревн-Леви при нем завхоз, и тот же килограмм ключей на поясе...

 

Но Одесса не такая. Никаких там громких слов, заглядываний в глаза. Работает на совхозной ферме. И жених в Оргееве – курсант пехотной школы.

– Адасса!.. – вдруг услышал Волгин.

Кажется, это был 1-й раз, что она рот раскрыла при нем.

– Чё-чё? – не разобрал.

– А не Одесса! – пояснила она.

– А-а! – Волгин облизнул пересохшие губы. – А что это по-вашему значит?..

 

К стыду своему, он и час спустя, лежа на холодной печи без сна, не мог повторить объяснений ее про «Адассу». Что-то по еврейской религии. Темный лес.

С евреями он не сталкивался раньше. В Тамбове их 0, а в Яснях хотя и была еврейская улица, но сам народ какой-то обособленный, ссыльный (вроде шпионили на германском фронте в 14-м году).

Ладно, не важно.

Важно, что потом было.

 

Потом она к главному приступила, эта Адасса. К тому, для чего пришла – под видом постирушку доставить.

– Он же боится вас! – заявила она тоном упрека. И показывает на Шора. – Он думает, вы его в крестьянскую веру хотите переписать!..

– В какую, в какую веру? – рассмеялся Волгин. – В христианскую, что ль?.. Глупости! Я сам атеист!..

– А зачем тогда молиться к себе зовете?..

 

Такое вот непонимание.

 

И теперь, лежа на холодной печи, он досадовал на себя.

Во-первых, не нашел простого ответа на переписыванье в веру.

А во-вторых, не придумал ничего умнее, как… предложить ей сменить имя.

«Адасса?.. Гм-м... А почему не Машка?! Мария!.. Мы ведь один народ!»

Эх, дурак дураком!

 

Лежал под стеганным одеялом без сна. Было холодно (для себя он редко топил).

А потом почудилось – музыка невдалеке…

Труба («бу-бу… бу-бу-бу»), и растяг гармошки-и-и-и… Скрипочка («пи-ли-ли») и молдаванский губной инструмент с обвола-а-а-акивающим жирным ревом!..

Ах да, Тимофеева жены именины. Обидятся, если не приду.

Выпрыгнул из-под одеяла.

Оделся. Вышел в ночь.

 

Меддиспансер был в садовом тупике. Свет газовых шаров отпарывал его от темноты. И женский смех с высокими подлетами визгливых нот, и взрывчато-веселые голоса гостей, и молдаванская, с жарким самоподгоном музыка на веранде... – все это казалось чудо-островом посреди глухой ночи.

 

Волгин пошел на свет, на голоса. Потом передумал.

Он пошел в другой конец сада, где уклон к причалу, нарвать сухих цветов для тимофеевской жены.

 

7.

 

У воды кто-то был.

Скучный и слабый голос не то старухи, не то ребенка выводил одну долгую повторяющуюся ноту.

Так же однословно вода плескала в камыше.

 

«Доброго вечера!» – объявил Волгин подходя.

Вместо ответа – с легчайшим шорохом – кто-то разъялся в темноте. Взмыл в сырую гору камыша.

Это был Идл-Замвл, местный святой. Все тут боготворят его. Чудеса приписывают. Хотя придурок по виду. Тимофеев пробовал навести контакт… – пустое! Не идет навстречу.

Но - тоже мне святой! Тьфу! Видали такого «святого» – чтобы табак курил (а Идл-Замвл курит)?! или от голубей шарахался!? К святым людям, если на то пошло, голуби должны садиться на плечо. А этот шарахается.

Но не в голубях дело.

И не в чудесах мнимых.

А в том, что сама погруженность в себя Идл-Замвла – была обидна. Ведь и я бываю грустен, задумчив. И председатель Тимофеев не всегда шутками сыплет. Но и тогда не перестаем мы видеть людей вокруг, не пролетаем по улице с такой миной, будто их и нет! А вот Идл-Замвл как раз с такой миной и пролетает.

Пролетит мимо – и как будто нет меня!

Как будто и не жил я в п. Нерпа (Тамбовск. губ.,) при токарной мастерской отчима, а потом в с. Ясни (западн. Сибирь)!

Как будто и не вел наших быков за налыгач (Костик, старший брат, доверил)… не подрывал большой уголь в Тергешской шахте-руднике… не принимал молодое железо на Магнитке!..

Эх, Идл-Замвл!!!

А ведь я пришел к тебе как брат!

Не веришь?

Тогда поинтересуйся, сколько сотен тыс. руб., в одном только квартале, переведено в Молдавию из союзного бюджета! Сколько чёрных металлов, каменного угля! Сколько нефтепродуктов! Передового техоборудования!

То же и по сельхозу: 18 тыс. тонн семян, 17 тыс. лошадей, 48 тыс. овец, 11 тыс. голов крупн. рогатого скота за неполный год (все цифры проверенные, не с потолка: их на Октябрьском совещании с трибуны объявили!).

Но кстати…

Кстати!

Если это правда, что про тебя говорят: мол, на Луну ты тут колдуешь в связи с крупным рогатым скотом: понесёт, не понесёт, даст приплод, не даст приплода… – то поберегись! Сильно поберегись в этом направлении, Идл-Замвл! Вредителей мы на месте давим!

- - -

 

«…Ну пропажа!.. Наконец!.. Полную ему штрафную!» – так предпоссовета Тимофеев его встречал, едва из сада он на освещенную веранду поднялся.

 

– Это Волгин, моя правая рука!.. – объявил он на весь стол. – Вот и садись, Саньк, по правую! Кормёжка тут во-о! А музыка! Сам Бадя с цыганятами своими!.. Бадя… Бадя… как его?..

– Бадя Павел! – подсказал Волгин, оглядывая «цыганят» – одинаково, впрочем, немолодых и побитых жизнью.

– Помню, что Павел!..– обиделся Тимофеев. – Не пьян пока!.. Ну-ка, Бадя… Бадя… как тебя?!..– закричал он белолицему жирному цыгану с вороным нимбом волос вокруг большой головы. – Ну-ка музыку!.. в санькину честь!..

В ответ цыган Бадя только метнул взгляд.

Кораблик скрипки взмывал и падал в волнах его груди.

Во всем оркестре это был тон самый решительный, грубый.

Сами ноги Бади – и те притаптывали в пол грубее и чудеснее всех.

Тогда Тимофеев привстал, и, ухватив двумя лапами за плечи, стал поддавливать Волгина вниз, к накрытой ковром лавке, принуждая усесться.

«Это Санька, мой главный инженер! – твердил он при этом. – Во-о-о такие мозги!..».

И, оставив жим на волгинские плечи, повёл руки к голове, нарисовав в воздухе целый шар:  волгинский ум.

 

Гости были все свои, кроме одного, приезжего по виду («С самой Одессы комиссар! – шепнул про него Тимофеев. – И чего приперся?»), с улыбчивым массивным ртом, придававшим всему его лицу выражение как бы восклицания: «А что?! А давай-ка!»…

 

Ревн-Леви (как без него!) тоже был тут, но сидел как на иголках и, кажется, искал любой повод удрать в кухню.

Вообще он был не такой, как всегда: к угодливой расторопности его (вино, закуска, вышитые полотенца на колени...), к которой все привыкли, добавилась некоторая, что ли, рассеяность.

 

Тимофеев, красный, с открытым воротом рубахи, не давал никому говорить, а только на все лады Санька да Санька! Все волгинские проекты вспомнил: от шиноремонта (запускаем цех!) до первой местной ГЭС (монтаж – в 3-м квартале года).

От неловкости Волгин чуть под стол не лез.

 

– А чего! Все по делу, Волгин! – пришел на выручку комиссар. – Октябрьское совещанье помните!?.. Как Вас, там мало кого хвалили! Сам товарищ Бородин с  трибуны хвалил!.. Мы потом в курилке с Вами...

И, видя, что Волгин не узнаёт, напомнил со значением: «Ильин. Наркомпрос!*».

 

= = =

*Наркомпрос Народный комиссариат просвещения.

= = =

 

В ответ Волгин только поморгал глуповато (он новые лица плохо запоминал).

А Тимофеев только того и ждал.

– Что-о-о?! – обрадовался он. – Сам товарищ Бородин – Саньку моего отметил?.. Ого!.. – и потянулся за кувшином.

–  Да, товарищ Бородин! – подтвердил Ильин. – За грамотность!.. С самой высокой трибуны!..

– Тогда за Саньку!.. За Саньку!..

– Они все там о поставках техники рассуждали! – Ильин прикрыл свой стакан ладонью. – Один я о поставках Пушкина!.. И Лермонтова... Михаила!..

– Тогда за Пушкина! – придумал Тимофеев. – Чтоб с монтажом местной ГЭС помог!..

И чокаться полез.

Дружки его, Усов («Заготзерно») и Шаинов (начпост милиции) – гоготнули и звякнулись с ним.

 

А Ильин откинулся на спинку стула.

Обдумал услышанное.

 – Без Пушкина, – наконец отреагировал он, – на одних только тракторах Бессарабию из вековой осталости не вытянуть!..

И уставился прямо на Тимофеева - ровно деревянной пешечкой всего обстукивая.

 

– И без Лермонтова... – тряхнул чубом Тимофеев, – Михаила!..

Неловкость повисла.

 

– Значит, к сведению тут всех, – сообщил тогда Ильин, – я сам ФЗО транспорта кончил! Механик по диплому!.. Но теперь на школьную программу брошен – для молдаван!.. Как милые будут Пушкина мне учить! «Полтаву» наизусть декламировать!..

 

– И Идл-Замвл? – не поверил Волгин. – Пушкина будет учить?..

И поскреб в затылке от смущения.

 

– Да, и Идл-Замвл! – Ильин опустил мягкий кулак на стол.

 

Надо же, с какой легкостью он «Идл-Замвл» проговорил. Как будто потренировался заранее.

 

– Все будут Пушкина учить! – добавил он уверенно. – Царане!.. Попы!.. Раввины!.. Зря я, что ли, по уезду мотаюсь! Культурные кадры на учет беру!..

– Нету у них тут, – возразил Шаинов-милиционер, – культурных кадров!..

– Есть один! – поведал Ильин. – Сам Лев Толстой с ним переписывался!..

– Это из Оргеева который? – угадал Усов.

– Из Оргеева, ага! – подтвердил Ильин. – Еду вот… на учет взять!..

И повертел головой по сторонам – проверяя впечатление.

 

– Если из Оргеева – то брехня!.. – предупредил Усов. – Столяр по табуреткам – вот и весь Толстой!..

– Вот как? – Ильин подобрался. И… полез в пиджак зачем-то.

 

Тонюсенький, в зеленой коже, блокнотик вырос в его руке.

 

– Ешь, Саньк! – напомнил тогда Тимофеев, косясь на блокнотик Ильина. – Еда тут во-о!.. Без мяса за стол на садятся!..

– Басни! – заметил Ильин, строча в блокноте. – Бояре да помещики, те без мяса не садились, да!.. А вот простой люд!..

– Басни, ты сказал?! – обиделся Тимофеев. – По-твоему я на Ивана Крылова похож?..

Но Ильин не удостоил его ответом.

– А твое, Ревн-Леви, какое мнение?.. – зацепил он завхоза. – Как тут при румынах простой люд жил?.. Много он жирного мяса видел?..

 

Ревн-Леви (с подносом объедков он как раз в кухню сбегал), встал как подстреленный.

– Да! – нашелся он. – Мы простой люд! И на столах у нас хлеб да каша!.. Но дорогих гостей… принимать умеем!..

Все умолкли за столом.

 

– Гостей? – поднял бровь Ильин. – И это кто тут гости?.. А?!

Нехорошая тишина повисла.

 

На завхозову удачу Тимофеев снова задираться стал.

– Как старики у нас в Башкирии говорят, – поднял он в воздух палец, – пусть человек есть плоды той земли, в которой прах его предков!.. Вот так!.. И можешь написать это у себя в блокноте! – добавил он для Ильина.

 

Про блокнот никто не понял.

А вот «старики в Башкирии» – удивили всех.

 

В одну минуту диспут открылся - со скрипом скамеек и целым слётом голосов.

«Уходи, ну!» – зашептал Волгин Ревн-Леви.

Вдруг ему жалко стало этого пройдоху. Поменьше б торчал тут на виду!

 

Среди общего шума Ревн-Леви не столько расслышал, сколько по губам угадал, что Волгин ему велит.

С проворством метнулся он в штору.

Но что-то остановило его. Наверное, ему авторитета Волгина мало было.

«Ну, твое дело! – решил для себя Волгин. – А я руки умываю!..»

 

«Старики в Башкирии» задели и его.

«Ну и что, – подумал он, – что нашего праха в этой земле нет! Будет еще и прах, куда деться?!.. Ну вот хотя бы… мой прах!..».

Но говорить ему не давали.

 

8.

 

– А ну-ка, Бадя! Поменяли пластинку! – пробился вдруг сильный и довольно приятный голос, если и слышанный до сих пор в компании, то только на окраинных кругах. – Ну-ка из современного репертуара!..

Голос этот принадлежал Брику (доктор по рентгену из Оргеева), вполне себе французику по виду, но с той милой простотой в манерах, когда будь ты хоть самому черту брат, и то тебя полюбят.

 

В одну минуту Бадя со своими цыганами на современное перестроились. И пускай у них музыкальная бурда вышла (точно в красный борщ черного кофе налили!), доктор с веселым лицом поднялся с лавки и свою медсестру поднял (Изабелла… Изабелла Броди... кажется, такое имя).

На них загляделись все.

Большеглазые, рослые, и с той негой самоупоения в фигурах, что отличает всех тренированных танцоров, они не просто хорошо, а как-то волнительно-хорошо стояли вместе. Это когда телесные линии одного сливаются с линиями другого, как на горизонте море и небо. Любовники, короче. Хотя доктор танцевал с широкой и мило-удивленной улыбкой в лице (мол, сам не представлял в себе такого изящества), а медсестра – с недовольно-поднятыми бровями и как бы из одолжения.

Следя за ними Волгин подался вперед.

Особенно медсестра ему понравилась.

Хороша ли?.. М-м-м!. Ноздри, глаза, рот… точно пробиты в красивом тумане лица. Шаг – широкий. И зачем-то (может, так в современном репертуаре полагается?) руку за спину отводит.

 

«Садовника Шора знаешь такого? – вдруг шепнули ему в ухо. – Ну и как он там?..»

Это комиссар Ильин был, подсевший рядом.

Он улыбался во все лицо. Улыбался шире, чем требуется для таких простых слов.

 

«Садовника Шора? – тихо удивился Волгин. – А то!.. Сплю я у него!..»

«Ну и…?» – напоказ, широко скалил зубы Ильин.

Лицо его как парус надувалось на перекладине улыбки.

– Ну так!.. – Волгин решил не болтать. – А в чем дело?.. Тоже, что ли, культурный кадр?..

И по тому, как в одну минуту сдулся парус, Волгин вывел, что не в культуре дело.

От неловкости он к кувшину потянулся.

– Мне хвать! – Ильин прикрыл свой стакан ладонью.

Какой-то он все-таки был странный – этот комиссар.

Двусмысленный какой-то.

Волгин выпил до дна.

Комиссар не уходил. Он ждал от Волгина ответа.

 

– А ну дай блокнот! – вырвалось вдруг у Волгина. – Что ты там… про Тимоху накатал?..

И содрогнулся – от дерзости своей!

– Не губи Тимофеева! – попытался исправить дело.

Мол, пожалей предпоссовета. Он свой кадр. Из башкирской непритворной бедноты. Красноармеец полевого контроля, в плечо и в голову клеймёный колчаковскими пулями, под ребра колотый деникинским штыком. А что грубил за столом, то это из-за башкирского дела. Там, понимаете, троцкисты пойманы у него на родине! Весь башкирский военный корпус! Но только Тимоха тут при чем? Ему 17 лет было, когда он в том корпусе воевал!.. Вот такими сведениями Волгин бы поделился с комиссаром.

 

Но тот уж продирался вон между столом и лавкой.

 

– Не сердись, друг! – испуганный Волгин ухватил его за полу пиджака. – Лучше обьясни, как нам породниться с ними, с бессарабцами этими?! Как сделать, чтоб полюбили нас?!..

Вые… их! – не оглядываясь, Ильин ударил его по руке.

– Это как?!.. – Волгин отпустил пиждак, потер ушибленную руку.

Но Ильин как под землю провалился.

 

Тогда и Волгин с лавки встал.

 

К медсестре Изабе-е-елле Бро-о-оди – вдоль всего стола.

Заставил подняться и идти с ним в круг.

 

Там, на середине веранды, они выставились как единственная пара, и она посмотрела на него, ожидая первого, направляющего хода…

«Не умею!» – вдруг понял он.

И – холодным потом покрылся.

 

«За талию возьмите! – подсказала тихо. – Пусть Мотька видит!»

Взял за талию согласно просьбе.

– Может, приревнует, подлец! – добавила она, причем коротенький носик ее сморщился и стал еще короче, а тонкая верхняя губа подтянулась, устроив миленькую улыбку на лице.

 

Но как раз музыка стихла.

Точно с гвоздей занавеска слетела на пол – так вдруг тихо стало.

– Что? – спросила Изабелла. – Всё?..

А это для цыган еду накрыли в стороне.

 

Вен ди урэмэ мейдл гейт тонцен, – с места посмеялся доктор Брик, – гейн ди клейзмер пишен!.. Стоит неимущей девушке выйти потанцевать – так музыкантам срочно пописать надо!..

Все полегли от смеха.

– У, Мотька! – замахнулась Изабелла на него.

И пошла от Волгина к столу.

 

Закусив губу, Волгин огляделся.

Цыгане с веранды уходили.

Один Бадя Павел на месте был.

Зачем-то он нотные листы на пюпитре перелистывал.

 

– Играть! – Волгин двинул на него. – Кто дал приказ расходиться?!..

Но Бадя прикинулся тупым.

Он слюнявил палец во рту и – к нотам подносил.

Вид его был сияющий, как у брошки с камнем.

Эти любвеобильные губы в поповской бородке, эти хитрющие глазки плута…

Засветить, что ли, в довольную рожу?

Нельзя.

 

– Тогда я спою!.. – Волгин повернулся к гостям.

И запел.

 

Никогда он раньше не пел. И самого простого слуха не водилось в его ушах. Но зато какой глубокий, грозный, сыплющий булатными искрами бас был у деда Локтиона из Ясней, погрузчика бертолетовой соли на Рачьем озере!

Ревела буря, дождь шумел!.. – дедовским, как он думал, голосом запел Волгин, ища взглядом медсестру Изабеллу Броди. – Во мраке молнии летали!

Стараясь петь красиво и звучно, он остановил в себе дыханье, напряг брюшнину, сцепил до громкого скрипа зубы.

… И беспрерывно гром гремел…

 

Потому что это было последнее оружие.

 

Мобилизовать голос деда Локтиона и пробить волшебной русской песней зачерствелые бессарабские сердца.

 

Но голос не слушался.

Дед Локтион с того света не помог.

 

– Это про Ермака! – крикнул тогда Волгин с судорогой в горле. – Это про нас, русских!..

И тогда Тимофеев перед ним вырос.

– А башкиров куда?.. – спросил. – Я-то башкир, Саньк!..

– А я русский! – захрипел Волгин. – И потомок Ермака!..

– Потомок!? – засмеялся Тимоха. – С кастрацким таким голосом!?..

 

Дальнейшее Волгин плохо помнил. Кто-то встал между Тимохой и им, но и поверх того человека накидали друг в друга кулаков. Умывал потом кровящее лицо в саду, и Усов Родион с полотенцем подходил, и грозил почему-то Московичу Ревн-Леви. Мол, вредитель, плохим вином напоил, надо будет допросить, нас его вторая дочка интересует!

 Вот как?!

А Волгин и не знал, что у Ревн-Леви есть вторая дочка.

Он только Одессу… Адассу… знал.

Но - Шаинов ихний ЗАГС поднял для паспортизации населения. А там бумаги, что и вторая дочка есть! Имя смешное, ты упадешь. Хвохвола… какая-то!

 

Волгин (утирая подбитое лицо полотенцем): «А куда он её… спрятал?.. эту Хво?!»

Шаинов: «Вот и нам интересно – куда!..»

 

9.

 

Декабрь 1940-го.

Из рабочего календаря Волгина.

12 дек. Политучеба (Оргеев). Заночевать.

13 дек. Старый Оргеев, каменоломни, дробильно-сортировочн. комплекс (бывш. хозяин Хасилев), заказ оборуд.

14 дек. (утр.) в связи с близостью котельцовых карьеров перевод кирпичн. з-да из Садово в Оргеев (обсудить целесообр-ть!).

14 дек. (после обеда), завод станков (обсуд. проект) на базе кустарн. мастерской (бывш. хозяин Фрукт). Подвод ж.д. ветки? Обсудить!

14 дек. (веч.) Шаинов, «Динамо» (бывш. еврейск. клуб), осмотр системы вентиляции и подогрева.

19 дек. Политучеба (Оргеев). Заночевать.

20 дек. (утр.), с Тимофеевым., конзавод (бывш. хозяин Унгар).

20 дек. (п. обеда) ткацк. ф-ка (бывш. Тростянецкого).

26 дек. – Политучеба (Оргеев). Заночевать.

 

«Зачастил ты в Оргеев! Уж не лямур ли у тебя там?!» вот вопрос, которого Волгин опасался. Доверие к нему было полным, да мало ли. Потому-то и вел служебный дневник. Смотрите, мол: никакой не лямур. А одно только производство. Ну и политучеба, само собой.

= = =

 

Политучеба.

 Декабрь 1940-го.

Оргеев.

Конспект.

«Враг, товарищи, хитер, он сам не сдается, а притаившись, нащупывает наши слабые места и начинает действовать! И сегодня, хотя главные лица местной контрреволюции бежали за Прут, часть их боевой силы осталась на местах для подрывной деятельности. Это притаившийся враг, товарищи! И он здесь. Он ходит по тем же улицам, что и мы!..»

 

Районную политучебу проводили по понедельникам и средам. Из клуба выходили в темноту, довольно неприятную в связи с «притаившимся врагом», который ходит «по тем же улицам». Тихой гурьбой шли вдоль городского сквера, держась вместе до последнего. Но последним-одиноким всегда Волгин оставался. Ему надо было к лесу на окраину. Там склады Заготзерна, там в служебке печка на дровах и матрасы для отдыхающей смены караула. Там и спал в командировках.

 

А потом и Новый год – в Оргееве!

Такая директива спущена из Кишинева: «…несмотря на политически-напряженную обстановку, Новый 1941-й г. встречать всем вместе, с чл. семей. Ст. лейтенант ОГПУ Шаинов А.И. ответств. за проведение встречи в новом клубе «Динамо» (бывш. еврейский клуб Маккаби).

 

Что тут стало!

           

Во всех поссоветах, всех административных пунктах – только и разговоров, что о предстоящем сабантуе. Лёха Шаинов ходит имениником. Его взяла! Месяц назад, перед годовщиной революции, ездил он в республиканский совет «Динамо», нашел там понимание и ход к К. (зампред ОГПУ с 3-мя ромбами!), а уж с таким-то тылом и, главное, в обход конкурентов с железной дороги и из Дома Красной Армии, получил добро на реквизицию Маккаби (бывший еврейский клуб, 3 этажа с котельной), самого высокого дома в Оргееве. Вот и сияет как самовар, обещая праздник такого уровня, что не снился ни «Локомотиву», ни ЦДКА, но соответствует особой роли ПСО «Динамо» в иерархии советского спорта!

- - -

 

С Лёхой Шаиновым, простым и незлым парнем, Волгин ладил. Лёха, до того, как поступить в ГПУ, работал забойщиком в подмосковной шахте. Ха, про забой Волгин в одну минуту понял – по шаиновским надглазьям, точно бы подведенным косметическим карандашом. Другие, может, и отмечали про себя, что вот, мол, лицо у старшего лейтенанта простое, чуть не лошадиное, а вместе с тем какое-то тревожно-особенное, сказочное. Но не угадали б секрет. И только Волгин умел разглядеть тончайший слой угольной сурьмы над глазными веками нового товарища…

Шаинов же в свою очередь прилепился к Волгину, потому как тот в волейбол играл на уровне обл. лиги. При всех своих динамовских амбициях, да еще и связанный обещаньем продвигать массовую физкультуру, данным в кабинете зампред ОГПУ, Лёха истово рассчитывал на него…

 

Короче, перед Лёхой можно было открыться.

 

– Не пойду я, Леха, на твой Новый год! – открылся ему Волгин за обедом в горсоветской столовке. – Вы там с членами семей будете! С женами да с подругами!..

И… позорную слезу подробил в руднике глаза (Танечку вспомнил).

– И только я один… без семьи!..

– Стоп, стоп! – Шаинов придержал стакан с компотом на весу. – Я, конечно, не бюро знакомств… но прямо советую: завтра в 7 вечера явиться в клуб «Динамо» для прохождения курса по санподготовке!.. Это в подвале, вход со двора!..

– Завтра в 7 вечера, – отмахнулся Волгин, – никак! Лошадей у Унгара принимаю!.. Ты ведь Унгаров знаешь – с конзавода?..

– Сам ты Унгар! – перебил Лёха. – Там из Рыбницы две счетоводши будут на санподготовке!.. Незамужние!..

– Да ну тебя! – посмеялся Волгин. – Я стеснительный!..

Но Шаинов не принял отговорок.

Допив рыжеватый, в отрепьях разварившихся фруктов компот, он поддел оловянной вилкой сморщенную, потерявшую цвет сливу со дна стакана и перед тем, как кинуть в рот, посмотрел на Волгина с милицейской своей, поддавливающей пристальностью. При этом свободная левая его рука успела провести в воздухе что-то такое, недоказуемо-моментальное, игриво-непристойное – явно имеющее отношенье к фигурным достоинствам двух незамужних счетоводш из Рыбницы. В то же время серые глаза его съехались к переносице. Такой он трюк выучил: свозить глаза в одну точку, когда позволял себе что-то внеслужебное, игривое.

- - -

 

Назавтра. В подвале клуба «Динамо».

А вот о том, что курс по санподготовке вести будет Изабелла Броди, Шаинов не упомянул…

И правильно сделал. Стыдясь глупого своего пения про Ермака, Волгин бы не явился.

- - -

 

«Инструкция… по оказанию… первой… медицинской помощи… – заколотила она твердым мелком на доске, – при пораженьи электрическ. током»

«Инструкция… по оказанию…» – стал записывать Волгин.

 

Он думал, будет как на политучебе: лектор себе бубнит, я себе записываю, и при этом думаю о:

а). кормах для конзавода,

б). сельхозмелиорации Реута (заболоченные плавни),

в). опорах линий электропередач в пунктах с населением свыше 400 человек…

Но не выходило. Не выходило думать о своем.

 

И если бы дело было в этой Изабелле,

а). в какой-то там особенной ее красоте…

или

б). в том, чтоб обольщала, увлекала в сети (хотя он и не считал себя объектом, достойным обольщения)...

Так нет.

Во-первых, не красавица (необжимчиво-рослая, с гнутыми плечами).

Во-вторых, никаких хитроумных женских чар не применяет. В обращении – твёрдая и нелюбезная. Прям кусок стирального мыла – такая твердая.

 

Нет, дело было в нём самом.

Точно вошли без стука и увидели неодетым.

 

А ведь отчим Федор Нилыч какое наставление давал?!

«Не будь ни правым, ни виноватым, а живи так, точно в любую минуту могут войти без стука! Вот чтобы и тогда стыдно не было

 

Вот такое было наставленье.

Ему и следовал.

Куда бы ни кинула судьба – ради бога, входите без стука.

Ни на чем таком непотребном не поймаете.

 

Кроме трех случаев.

 

Случай 1-й – бригадир Тая Григоренко в Яснях (1929-й год).

Случай 2-й – будущая жена, машинист электровоза Танечка Присыпкина в Тергешском руднике (1937-й).

И вот теперь эта… Изабелла Броди, случай 3-й.

 

Любовь к женщине, вот что выделило Волгина из монолита мира.

Обнажило.

Вымыло из породы.

 

Ну и хорошо.

Как вымыло – так и вмоет обратно.

Я с ней объяснюсь.

И если отдастся по любви, то … мы победили! Тогда и высокомерный святоша Идл-Замвл, и угрюмый батрак Шор, и замаскированный враг Ревн-Леви, и капиталисты Унгар, Хасилев, Тростянецкий… – все переродятся в честных советских людей.

Мало того.

Бессарабия как живой дичок привьётся к стволу СССР... – если Изабелла Броди отдастся мне по любви и станет моей женой.

Вот так он загадал.

 

И так оно и было.

= = =

= = =

 

10.

 

Через 2,5 месяца.

Стреляли утку в камыше возле Чокылтен, когда с берега посвистели.

Вот ёлки! И в выходной нашли!

 

«Иди! – Шаинов засмеялся. – Молодая соскучилась!..» – и опустил ружьё.

И надо же, с такой искренней охотничей досадой шепнул он про молодую (всего неделя со свадьбы!), что Волгин не удивился, а принял как норму: то, что его избалованная Изабелла в такую синюю рань перенеслась из жарко натопленного дома в холодный камыш и свистит с берега мужским резким свистом…

Выпрыгнул из лодки и – по стволу упавшего дерева – на сушу!

 

Обнять!

Расцеловать… в глаза, в височки!..

 

На берегу – двое в ватниках.

Лесники по виду.

 

– Кого стреляете? Утку?..

– Ну! – подтвердил Волгин. И, строго обведя их глазами: – Я Волгин, главный инженер ПМК!.. Ищем кого?..

– Тут какие-то уроды, товарищ Волгин, – огорченно поделились лесники, – гнездо белой цапли расстреляли!.. Вы один охотитесь?..

– Один! – соврал (в это время года не только цаплю белую, а любую водоплавающую дичь не одобряется бить!).

– Пойдемте, срегистрируем ваше ружье!..

 

Направились регистрировать ружье.

Через лес – к машине.

= = =

 

Так, с санкции выездного, 3-го отдела УНКВД УССР (временно курирующего область судопроизв-ва МССР), был осуществлен арест Волгина А.Ф.

10.6. 1941. 4.47 утра, с. Чокылтены Оргеевского р-на.

- - -

 

Из показаний заключенного Волгина А.Ф. (1912 года рождения), данных следователю следственного отдела УНКГБ УССР Горюнову.

«Запираться перед партией я не буду. Готов разоружиться. Вот моя биография. Отец, Морев Иван из с.Заево (Воронеж. губ.) жил на 2 семьи: венчан с крестьянкой Елкиной Анной (общее хоз-во и 2 детей), а вне церковного брака с крестьянкой Розум Ниной, моей матерью. Мать, на 9 лет старше отца, с больной ногой, частично нетрудоспособная. Отца я не видел, т.к. вскоре после моего рождения он со своей 1-й семьей двинул в Сибирь от воронежского малоземелья. Помощь его из Сибири нам мало поступала и, по словам матери, мы бедствовали до 1914-го года, когда рабочий Волгин Федор Нилович с ж.д. станции Нерпа (Тамбовск. губ.) позвал ее венчаться и стал мне как отец...»

 

1-я часть допроса происходила в Кишиневской тюрьме и доставила потрясенному, смятенному самим фактом ареста Волгину… нечаянное удовольствие.

Еще никто никогда не просил его так подробно излагать свою биографию. Еще никто никогда не выслушивал его с таким несомненным, хотя и хмурым, вниманием. Кому он интересен: не царь, не генерал, не Христофор Колумб. Родился – и ладно! Родился – и живи.

Так он думал до ареста.

Но идя под конвоем в камеру после 1-го допроса, он испытывал странный подъем. Точно в какие-то отдаленные участки тела давно не поступала кровь, и вдруг – поступила!

И если добавить, что в первые дни он верил, что и вправду арестован из-за белой цапли, убитой в камышах, и что вот-вот его отпустят домой (схватив настоящих браконьеров!), то не удивительно, что духом он оставался бодр.

 

Да и сами допросы в первые дни были недолгими, суховато-формальными.

- - -

 

Из показаний заключенного Волгина А.Ф. (продолжение).

…«Отчим мой, Волгин Ф., был трудовой элемент. В Нерпе вместе с братьями он трудился в магазин-мастерской сельхозинструментов, а наемную рабочую силу не эксплуатировал. Еще в заслугу его надо отметить, что в декабре 1916 он самовольно покинул расположение царского полка, чтоб не воевать в войне, открытой русским царизмом с одной стороны и мировым империализмом с другой, и вернулся в Нерпу. Но потом из-за отсутствия комвоспитания он не избежал ошибок. Так в 1919-м году после мобилизации в РККА для обороны Тамбова от белоказаков Мамонтова, он не проявил сопротивления, не предотвратил захват города белоказаками. И хотя, несмотря на уговоры и угрозы, к ним в ряды он не переметнулся, это не уберегло его от ошибок. Вот главные его ошибки: 1. в 1921-м году после окончательной победы Революционной Красной Армии он решил не участвовать во всероссийской переписи населения, 2. в том же 1921-м году он решил не подчиниться продагентам по сдаче зерна, прибывшим из уезда. Тогда в нем проявилось и такое уродливое явленье, как антисемитизм. Я помню его слова, что ему хлеба не жалко и что если бы большевики прислали своих русских людей и попросили как свои у своего, он бы последним поделился, а вот пришлым евреям ничего не даст, т.к. они, евреи, вот пришлым евреям ничего не даст, т.к. они, евреи, даже за один стол с нами не садятся.

Не оправдываю Волгина Ф., но скажу, что и среди продагентов были вредители: зерно, конфискованное в Нерпе, неделями гнило в мешках на станции железной дороги, отправку его так и не наладили, я, ребенок, видел это своими глазами. Но все-таки за уклонение от продразверстки отчим был арестован и выслан в исправит. колонию на п-ов Таймыр, откуда нам сообщили о его смерти от разорвавшейся грыжи. И тогда вскоре, в 1921-м году родной отец вспомнил о моем существовании и прислал из Сибири своего мл. брата Морева Александра, красного партизана, победителя Колчака, чтоб явился при орденах в губчека г. Тамбова и получил добро увезти меня для воспитания в Зап.Сибирь. Губчека дал ему добро. Мать, сама голодная, тоже не чинила препятствий, хотя и плакала. Так я очутился в с. Ясни Б-йского уезда, в семье моего отца, в кот-й преобладали прогрессивно-мыслящие и революционно-воспитанные элементы.

Так, все братья отца партизанствовали против Колчака, помогая установлению Советской власти в Сибири, а дядя мой Александр Морев состоял в ревком Б-йского уезда, где и нашел героическую смерть в операции против недобитых беляков. Папаша мой до революции держал грузовых лошадей, брал подряды на доставку глауберовой соли с местных озер на фабрику в Батютине.

Основателем фабрики был Бершадский Нахум. Когда-то царь дал ему денег на пр-во столовой соли, а он придумал еще и золото намывать, выписал из Америки умную драгу. Но он хорошо проявил себя при Колчаке, не снабдил его золотом, а прикрыл производство и через Китай уехал в Палестину. В таком вот законсервированном виде и фабрика, и прииски были национализированы Советской властью.

В Яснях я окончил 7-летку. С юных лет трудился в поле, на фермах и на конюшнях, принимал участие в посевной и уборочной, а когда подрос, получил место подручного у машиниста молотилки.

Теперь коснусь личного, пусть партия видит, что я и не думаю запираться. В 1931 г. (19 лет от роду) зимой я полюбил бригадира Таю Григоренко (32 года, вдова), тоже из тамбовских переселенцев, с кот-й мы вывозили стога из белого леса. Там, на елани, после того, что уложили 2 воза сена, у нас произошло сближение в 1-й раз. В Яснях все были против нашей любви из-за возрастного несоответствия. Но я-то знал, что люблю ее. Дело не в том,что возраст мой подошел для близкого знакомства с женщиной А в том, что перед партией и ОГПУ я ручаюсь, как прекрасна внутренне и внешне была крестьянка Т. Григоренко, всей душой преданная делу социалистич. строительства. Как разбиралась она в неженских делах колхоза, с какой грамотностью составляла отчеты, оформляла наряды, при этом всегда 1-я на пахоте, в посевную, в косовицу. На уборке тоже среди 1-х. Воспитывая при этом 2-х детей, мальчика и девочку, одна, без мужа. Не могу забыть, как все ее большое лицо озарялось радостью при виде меня, точно я архимандрит весь в золоте к простым людям вышел! И она же добилась того, чтоб колхоз открепил меня в райцентр, положив тем самым конец нашей недолгой любви. Не хотела сплетен за спиной.

В райцентре я проработал на мебельной ф-ке (с августа 1931 по ноябрь 1933), после чего, услыхав про набор кадров на шахты-рудники Кузбасса и, привлеченный целью служить тяжелой пром-ти Родины, двинулся туда. В пос.Тергеш на главной шахте-руднике я был принят в ученики проходчика, но спустя 2 месяца работал уже по 8-му разряду. Там же, в п. Тергеш я пошел в вечерн. школу им. Декабристов, где выполнил среднее образование.

В апреле 1934 я познакомился с Татьяной Присыпкиной, машинистом электровоза. Первая встреча с Татьяной имела место в шахте при подготовке к массовому взрыву (с закладкой 250 тонн аммонита для высвобождения большой руды), когда, идя со смены, я шагал по путям, задумался и не услышал колокол электровоза за спиной. От резкого тормоза состав застопорило, 2 вагонетки сошли с рельс. Другая на ее месте обругала бы меня последними словами, а то и накатала жалобу наверх, она же ни слова ни говоря выпрыгнула из кабины с ломиком в руках и кинулась выправлять вагонетки. К счастью, там по 2 колеса только забурилось а не 4. Я отнял у нее ломик и провернул скаты, чтоб сцепки повисли, она отсоединила состав, села за штурвал и стала осторожно подавать электровоз вперед-назад-вперед-назад по моим знакам. В то же время с помощью простого ломика и физической силы мне удалось вернуть на рельсы все забурившиеся колеса. В день нашей свадьбы (12.4. 1935) начальник участка от имени администрации шахты-рудника вручил нам ордер на 1-комнатную квартиру в 5-м бараке, самом новом в поселке, друзья по бригаде подарили раздвижной стол с 6 стульями, диван-кровать и трюмо. Жили мы с Татьяной в любви. Наше взаимное чувство прошло проверку в 1935-36 гг., когда в рамках развития Урало-Сибирской угольно-металлургической базы я был направлен в Ленинградский горный ин-т (хим.-металлург. ф-т.) и переехал на временное местожит-во в город Ленина, а в 1938 г., по окончании, получил направление на Гурьевский металлургический з-д на стр-во 1-й доменной печи, где принял участие как в строительном, так и в эксплуатационном цикле. Через год мы с Татьяной планировали воссоединение в пос. Гурьевск, где я подыскивал для нее работу.

О трагической гибели Татьяны во время производств. аварии (11.12.1938) рук-во Тергешской шахты-рудника строго указало всем своим сотрудникам не распространять, чтобы не давать повод к ликованию врагов, но перед партией и ОГПУ это другое дело. Значит, обстоятельства ее гибели таковы: она попала головой под люк спускового лотка. Смотрела через кабину назад, когда состав к лотку подводила. Это был новый люк с удлиненным краем, наши слесаря только недавно выточили его…

В мае 1940 я поступил в распоряжение Нархоза СССР и спустя 2 месяца прибыл по новому месту работы в новообр. Молдавскую ССР. Промышленный потенциал края был практически убит при румынско-боярской власти. Ликвидированы больш-во предприятий пром-ти. Производств. мощности в пищевой, текстильной, деревообрабатывающей, кожевенно-меховой отраслях использовались неэффективно. Деградировало сельское хоз-во, уменьшилось поголовье скота. Нестерпимой была и ситуация в медицинской сфере: на всю Бессарабию 45 врача и 300 фельдшера, т.е. 1 врач на 70 тысяч жителей. И вот, в 1-е же месяцы со дня вхождения республики в СССР на подъем промышленности были выделены из всесоюзного госбюджета миллионы рублей. Ввезено оборудование для предприятий. Переданы тонны чёрных металлов, нефти, каменного угля. Из других союзных республик (главным образом из РСФСР) ввезены тысячи тонн семян, разнообразная с.-х. техника новейшего поколенья. Не желая выпячивать собств. роль в создании народного хоз-ва новобразованной МССР, заявлю однако, что поставленная товарищем Сталиным задача: в кратчайший срок поднять и интегрировать отсталое хозяйство Молдавии в народном хозяйстве Союза ССР – была воспринята мной как личное поручение любимого вождя. Думаю, что товарищи-коллеги, с кот. я работал, не дадут соврать, сколько часов длился мой трудовой день. И, наконец, сам 1-й секретарь ЦК КПМ т. Бородин отметил мою работу в докладе на Октябрьском совещании по поставкам Союзного Центра. Но если у следствия будут вопросы по поводу дробно-сортировочного комплекса или кирпичного з-да или з-да станков, я с цифрами в руках обьясню свою позицию. Это касается и главного успеха моей работы в Молдавии: основания и запуска 1-го межколхозного об-я механизации, электрофикации и мелиорации ПМК «ОРГЕЕВ».

Здесь же, в конце 1940-го года имела место моя встреча с медсестрой оргеевской горбольницы гр. Изабеллой Броди. Не солгу, что главным стимулом моим к созданию семьи с гр. Броди было стремление показать, что жители бывш. Бессарабии, в т.ч. и еврейский элемент, могут быть приняты в семью советских народов. Вот и на примере моей жены дано увидеть добрые сдвиги в психологии местного населения под влиянием прогрессивных советских ветров. Будучи себялюбивой эгоисткой по натуре (мне ее подруга рассказала, как однажды на чъих-то именинах она все яблоки на столе надкусила: выбирала самое вкусное!) и нескромной по поведению (в 1-й раз я видел женщину, идущую по улице и курящую папиросу на ходу при всех! Нет, на Кузбассе женщины тоже курят, но так, чтоб идти по улице и курить никого не стесняясь, такое я видел в 1-й раз!). И вот даже такая своевольная, несоветская по воспитанию женщина, как моя супруга, перевоспиталась в срок, сумела развить в себе скромность и трудовое усердие (в любую погоду, в жару и холод, ездит она по делам наркомздрава по самым отдаленным нас. пунктам для уколов противострептококковой вакцины, участвует в оборудовании мед-санитарных частей, здравпунктов, рентген-кабинетов для борьбы с туберкулезом). Но особенно покорил меня рассказ очевидцев о том, как в первые дни советской власти, когда многие жены нашего советского комсостава по простоте купили исподние рубахи в мануфактуре Тростянецкого и, будучи уверены, что это не что иное, как нарядные платья, щеголяли в таком виде по улицам города…»

 

– Вот здесь! – карандашом подчеркнул следователь Горюнов. – Где про надкусанные яблоки на именинах! Поделитесь об этой самой подруге вашей жены?.. Кто она? Как ее зовут?..

«Шанталь ее зовут! – удивился Волгин. – И она считалась первая там фифа – во всем Оргееве! Хотя моя Изабелла красивей в 100 раз! Да, и вот еще один факт в пользу Изабеллы! В начале она не хотела сводить меня с этой Шанталь: мужчины, мол, теряют голову рядом с ней, и ты тоже потеряешь! Но преодолела предрассудки…»

Горюнов: «Что вам известно о муже этой Шанталь?»

Волгин: «Мне известно только, что он умер! Если верить Шанталь! Но не все ей верят! Ходят такие слухи, что он попросту дёрнул от нее, не вынес плохого ее характера!.. Бедный ее муж, так про него говорят!»

Горюнов: «Ну и куда же он дёрнул, этот бедный муж? Уж не в королевскую Румынию ли – накануне 28 июня?»

Волгин: «Так точно! Думаю, что в Румынию!..»

Горюнов: «Так вот! Бедный муж – насколько мы выяснили – это главный местный богач и эксплуататор по фамилии Штайнберг!.. Поделитесь о ваших делах с ним!»

Волгин: «Господи, не было никаких дел! Слово коммуниста даю…».

Горюнов: «Волгин! Кто разрешил давать «слово коммуниста»!?.. позорить его!»

Волгин: «Даю честное слово! Я этого ее мужа – и не видел никогда. Я видел только ее отца! Он приходил наниматься на комбинат! Но я посмотрел, как он долото держит! Как фуганок держит! Не работник!»

Горюнов: «Расскажите, кто вывел из строя рейсовый автобус «Опель», ранее принадлежавший Иосифу Штайнбаргу?»

Волгин: «Я не выводил его из строя! Слово комму…ой… честное слово даю! Я только спецкраску доставал по просьбе начальства, чтоб закрасить надпись на капоте! Там «Шанталь» было на капоте!.. Ее имя!»

= = =

= = =

 

Через 2 дня.

Следователь Подняковас: «Нам известно, что удравший в королевскую Румынию Иосиф Штейнберг подавал знаки сионистскому подполью в Оргееве. Агентом-проводником была его жена Шантал. Она подруга вашей жены, Изабеллый Броди. Поэтому Вы не могли оставаться в стороне! Отвечайте, Волгин, что вы знаете о подрывной деятельности сионистов в Оргееве! И не запирайтесь тут!».

Волгин: «К деятельности сионистов в Оргееве ни я, ни моя жена Изабелла Броди не имеем отношения! Как русский по отцу и по матери, как коммунист-интернационалист я бесконечно далек от всякого рода сионистской деятельности!»

Следователь Подняковас: «Вот как? А разве не говорили вы на вашей собственной свадьбе с гражданкой Броди такие слова: «Человек должен есть плоды той земли, в которой прах его предков! Почему же вы, евреи, в Палестину к себе не двинете! Вместо того, чтоб Пушкина тут долбить! Полтаву декламировать!». Говорили вы такое, Волгин? или не говорили?».

Волгин (покаянно): «Не помню!.. Пьяный был!».

= = =

 

Моральное состояние его на этом этапе следствия от бодрого стало тяжелым. При том, что никаких мер физического давления в кишиневской городской тюрьме к нему не применялось. Равно как и других мер насилия.

Меры физического давления (лишение сна, длительные стойки на ногах, избиение кулаком, палками, кастетом, битье в одно и то же место груди в течение нескольких часов, крик через рупор в ухо…) были впервые применены к нему в арестном доме в Одессе, куда он был этапирован из Кишиневской гортюрьмы вследствие вероломного нападения фашистской Германии на СССР и захвата МССР немецко-румынскими регулярными частями.

На этом этапе следствия интенсивность допросов по его делу была многократно усилена.

= = =

= = =

 

«4 отделом УГБ УНКВД вскрыта и ликвидирована контрреволюционная сионистская группа, занятая шпионажем в пользу английских властей и проведением диверсий на объектах народного хозяйства.

Активный участник группы Волгин А.Ф. признал свою вину в:

1. агитации еврейского населения МССР к выезду в Палестину для строит-ва национально-буржуазного госуд-ва,

2. в дискредитации планов и мероприятий Партии и Правительства по национальному вопросу,

3. в том, что, пользуясь служебным постом, регулярно выезжал на месторождения крепкого известняка в Рыбницком и Оргеевском р-х, на каменоломни Старого Орхея Оргеевского р-на за запасами сырья для динамита для изготовления бомб для террористич. актов…

 

Преступления Волгина А.Ф. предусмотрены статьей 54-10 часть 1 и 54-11 УК УССР.

Дело Волгина А.Ф. предлагается направить на рассмотрение Судтройки при Коллегии ГПУ УССР с ходат-м о применении к нему Высшей меры наказания: расстрела».

= = =

= = =

= = =

 

11.

 

18 лет спустя.

Ленинград.

– Волгин! – передали в цеху по громкой связи. – Альсан Федорч!.. В партком!.. Быстро!..

 

Литейный завод турбомашин. Металлургический цех.

Он думал, это по поводу облигаций. Вчера на волейболе попался Степаненко на глаза, и тот пристал: организуй там у себя народный почин об уценке облигаций займа... Вот зануда!.. А что делать?..

Не сняв спецовку, а только слегка намочив и пригладив волосы в туалете раздевалки, Волгин двинул по малоосвещенному и точно погнутому коридору, с этажа на этаж, с лестницы на лестницу, через весь огромный заводской замок.

В парткоме он надеялся откосить: мол, для народных починов у вас общественники есть, а я простой техперсонал, и у меня квартплан горит...

Но, войдя в высокую и темную, с малым окошком под потолком, приемную парткома и будучи с порога (даже рта не успел раскрыть!) схвачен-подхвачен и введен к парторгу в кабинет... вошел и обмер –

 

…увидев не добродушного зануду Сережу Степаненко (приличного волейболиста, надо сказать, с хитроумным «чик-чик» из-под сетки), а

…однорукого, худого, с запавшими глазами под выпуклым желтым лбом Глухова Игоря Сергеевича, директора «Литейного», и…

…Дормидонова из 1-ого отдела.

 

А парторга Сережу Степаненко он увидел только в 3-ю очередь.

 

Тот сидел не рядом, а через пропуск нескольких стульев от начальства, как будто не у себя в кабинете.

 

От растерянности Волгин не придумал ничего лучшего, чем... присесть. С грохотом отодвинуть крайний стул и присесть.

– Кто садиться разрешил? – донеслось до него в следующую минуту.

Взлетел на ноги.

 

За 8 лет работы на заводе он лишь несколько раз видел Глухова вот так вот близко – в цеху компрессмашин, на разносе, который тот устроил техсоставу: построил в ниточку и шел от одного к другому, смотря в лицо и говоря что-то нападающе-злое, прямо-угрожающее, но все не такое дурное, как сами глаза его, запавшие, больные (ранен-перекромсан в войну), не видящие тебя, но переламывающие твой встречный взгляд с грубым, окончательным презрением.

 

– А вот теперь садись! – добавил Глухов.

Волгин остался стоять.

Не то чтоб испугался (он и тогда, на разносе у компрессмашин только делал вид, что напуган). Но пускай думают, что боюсь их.

– Садитесь, Волгин! – прикрикнул Дормидонов.

(Еще один х-р собачий!)

Сел.

– Министру в Москву писал? (это Глухов). Не писал?.. А почему тебя в Москву министр вызывает?..

– О чем вы, Александр Федорович, министру писали? Расскажите нам!.. (Дормидонов).

– Ты, что, Волгин, на войне не воевал? Про субординацию не слышал?.. (Глухов). Как так – минуя директора завода – министру писать?!

– Александр Федорович на войне не воевал! (Дормидонов, иронически).

– Ну? Язык проглотил? (Глухов). Выкладывай, о чем министру жаловался?..

– Вот как ты так, Альсан Федорч, не пойму (Сережа Степаненко, робко), ведь ты бы с любой критикой, если таковая имеется, мог на собрании слово попросить! А министру-то зачем? В нарушенье субординации?!

 – Вы, главное, Волгин, не упустите из виду (Дормидонов), что Вы по амнистии освобождены!.. А не по оправдательному!..

– Он, что, сидел? (Глухов, удивленно).

– Ну, ладно, вот что! (Глухов, устало). Не послать тебя в Москву я не могу, раз министр вызывает!.. Но поедешь не сегодня!.. Серёжа! Степаненко!..

– Да, Игорь Сергеевич! (Степаненко, с готовностью).

– Дай ему мой доклад, тот, что для городского партактива!.. И ты на это обрати внимание, Волгин! Полное внимание! Сейчас тебе под расписку мой доклад дадут! Чтобы вызубрил как отченаш! По нему и будешь министру докладывать!.. Костюм-то есть?.. А галстук и все такое?.. Ты свози его в парикмахерскую, Степаненко!.. (подобревшим голосом) Проконтролируй внешний вид!..

– Проконтролирую Игорь Сергеевич! (Степаненко).

– И помни, Волгин!.. Не в один конец едешь!.. (Дормидонов). Ехать обратно тоже придется!.. И ответ держать!..

 

(Не в один конец?

Ну, это мы посмотрим!..

Уррр-ряя!)

 

Волгин, хотя и изображал онемевшего со страху дурака перед заводским начальством, быстро смекнул, в чем дело. Понял, откуда ветры дуют!

И не только откуда, но и – куда!

Костик Морев, старший братка, бросил канат с высоты.

Выполняет обещанное.

Хорошо б на ЛМЗ (Ленинградский металлический) начотделом.

 

Еще в 53-м году, когда вышел волгинский срок на поселении, Костик сам повел разговор:

«Тебя в каком году… гм-м… сместили?.. В 40-м?.. Так вот, Саньк, на уровень 1940-го года я тебя выведу без вопросов!.. А уж дальше – сам карабкайся!..».

На уровень 40-ого?

Сильный жест!

Для справочки: в 1940-м году Волгин А.Ф., в 29 лет (!), главный инженер РПК «Оргеев», это первый комбинат союзного значения в МССР! На ЛМЗ таких должностей ну 3, ну 4 от силы. Мог бы и замять Костик. Притвориться, что не помнит! Да вот же не замял! Уррр-ряя!

Хотя Волгин ему не писал!

Это Глухов с Дормидоновым придумали со страху – раз, мол, министр приглашает в Москву, значит Волгин ему кляузы писал.

А ни фига! Никогда в жизни – первый – я Костику не писал.

 

Нет, ну было 1 (одно) письмо.

Зимой 1942-го.

В виде арестантской шапки, подброшенной в небо.

Но то в Вижае, Ивдельлаг. Ввиду близкой смерти. Полгода только отмотал, а уже ни капли жира под кожей. Ноги отекли, колени не сгибаются, обе ступни в трещинах. Не раз уж думал: хотя бы высшую меру в исполнение привели, а не меняли на 10-ку. Потому что никогда бы 10-ку не отбил. 5-ку еще куда ни шло, и то если на хозработах! Но 10-ку?! на тех лесных нарядах?! с теми нормами выработки?!..

И тогда – вот какое чудо случается.

 

Чудо (зима 1942-го).

После ужина влетает бригадир в барак: «Ты… ты… ты… ты… – пальцами в людей, – … на плац! Посадка в машины, и строить тепляк для не знаю чего! Такая разнарядка!»

Ночью?! Для «не знаю чего?!..».

Тут в дневное время холод на минус 35 держится!

Сколько же в ночную?!

 

И что?! Садят в грузовики. Прибытие на участок. Выдача инструмента…

 

Работал с одной мыслью: околею или не околею до утра.

 

И вдруг… кавалькада «ЗИСов» под прожекторами…

Быстрая группа гражданских в хороших пальто.

С техдокументацией в руках.

Обход объекта (эвакуированный завод).

 

И… Костик среди них…

В нескольких шагах от волгинского стапеля.

 

Снял шапку, бросил в небо (не кричать же «Костик!.. Ко-о-о-стик!..» при автоматчиках с собаками)!

 

Спасен!..

 

Из Вижая – в пункт для расконвоированных в Свердловск!

На завод тяжелого машиностроения.

- - -

 

С тех пор я Костика не дергаю по пустякам. Ни писем не пишу, ни шапок в воздух не бросаю… С тех пор он сам, по своей инициативе встречи назначает.

 

12.

 

Через 2 дня.

Костик.

Москва. Госкомитет химического и нефтяного машиностроения.

Костик встал из-за стола и пошел, хромая, навстречу Волгину.

Хромота добавляла ему внушительности: при малом росте он казался квадратным.

И если был на свете человек, мало того что знающий, откуда та хромота идет (лягучий конь Артем в Яснях в 1922-м!), но и оказавший Костику первую помощь (в 1922-м он конюх, а я подконюшенный его), то этим человеком был я, Санька Волгин...

И улыбка у Костика осталась та самая: вдруг его широкое, с ямочками, как у деда Локтиона, лицо поехало и стало обаятельно (как в 30-м году, когда он из колхоза без паспорта ушел, и ни милиция в райцентре, ни ОГПУ Кузбасса дорожку ему не загородили – подкупленные такой улыбкой!), но на полпути ямочки превратились в две железные скрепки, удержавшие лицо от сплывания в совсем уж безмозглую радость.

– Поедешь в Кишинев зам. главного технолога в новое ТэО! – с ходу объявил Костик. – Там главтехнологу 59, через год сменишь! А с него я тебя в главные инженера выведу! Дай три года на всё про всё, потому что я и так народ там поснимал. Ну как, доволен?..

И, поскольку Волгин только моргал и тихо откашливался, Костик продолжил инструктаж.

– Мы с Тихон Иванычем, – поделился он, – положили Предсовмину план на стол! Тихон Иваныч это министр среднего машиностроения, – пояснил со значеньем. – Так вот, положили мы план о металлургии и энергоресурсах в свете атомного развития, и Предсовмина подписал при нас, я тебе копию дам. Теперь от Кишинева мне нужны насосы артезианские для водоснабжения, это раз, и насосы для моего машиностроения, это два. Такая база в Кишиневе сейчас лучшая по европейскому поясу Союза, я там был и два завода скрестил под это дело. Ну и пора Кишиневу долги Союзному Центру отдавать, это три. Предсовмина так и говорит, что сколько вкачали в них с 40-го года, то пора и отдавать!..

 

И, показав на свое величественное бюро, предложил Волгину присесть, взять ручку, бумагу, и сейчас же, не сходя с места, писать «по собственному» к себе на Невский.

 

Но то ли потому, что не нашел нужным поинтересоваться, как семья, здоровье (а ведь 4 года не виделись), то ли еще почему, но Волгин к бюро не подсел и авторучку в руки не взял.

Более того, он густо покраснел, надулся и стал кочевряжиться.

Мол, не поеду в Кишинев.

 

– Поедешь! – заверил Костик.

 

И в глазах его встало выражение неопределенное, впервые давшее о себе знать в 34-м, в Тергешском руднике, когда Костик из простого проходчика, каких на Кузбассе миллион, стал отвечать за книгу добычи, и вся шахта кинулась забегать ему дорожки.

– Не поеду! – с горьким упрямством повторил Волгин и, задрав голову, стал внимательно рассматривать деревянную панель над оконным карнизом.

Невежливо, конечно, – пялиться в сторону, когда старший брат стоит перед тобой и обращается к тебе.

 

Но не любил он это неопределенное костикино выражение.

Это когда ты говоришь ему, допустим: а деда нашего Локтиона любимая песня была про Ермака, верно?.. а корову нашу звали Игура, так?.. а первой твоей любовью в Яснях была Ирина Осипова, дочка ссыльного учителя химии, правильно я говорю?.. – то в ответ он – ни да, правильно, ни нет, неправильно, а только неуловимой игрой лица транслирует неопределенность.

Ничего, мол, не обещаю.

 

– Ладно, как здоровье жены? – пошел на попятую Костик. – Она медработник у тебя?.. (ага, помнит!)… или кто?.. (ага, спохватился, что чести много – помнить, кто моя жена!)…

– Здоровье так себе! – выдавил из себя Волгин. – Все же туберкулез был!..

– Не бойся, – заверил Костик, – трудоустроят ее в Кишиневе! Это само собой!..

Но так бездумно-легко, так поспешно-брезгливо прикрыл он тему жены, что Волгин все-таки обиделся. Причем – шумно.

– Меня там сломали всего, в Молдовании этой! – поднял он голос. – Не реабилитирован с 40-го года! И что же, снова ехать работать на них – после всего, что было???

– На них? – Костик мягко прикоснулся к рукаву. – Почему – на них? На меня! Мне-то ты хочешь помочь?..

– Тебе? – задохнулся Волгин.

 

И… дрогнувшим голосом:

– Да за тебя я… жизнь отдам!..

 

– Нет, ну ты мне долго живи! – просиял Костик. – Не будем, Саньк, торопиться в этом плане!.. Но зря я, что ли, комедию там ломал!.. с молдаванами этими?..

И, поймав непонимающий, скорбно-недоверчивый волгинский взгляд, нарисовал на лице простодушное удивление.

– Я, чё, не рассказывал?..

(Вот интересный, это когда он мог рассказывать!)

– Не встретили союзного министра!..–с огорченным, даже убитым видом поделился Костик.

 

А потом вдруг – ха-ха-ха-а!.. аха-ха-ха-а!.. – съехал на такой домашний, на молодой такой хохот, что железные скобки выпали из щек и на их место две ямочки вернулись. И глаза стали как в Яснях в 20-х годах, и как на Тергешской шахте-руднике в 33-34-х, до того, как книга добычи к нему попала.

Этот смех и победил.

 

– Зря я шофера киевского, – гремел Костик, – полдня по Кишиневу возил?.. на «Чайке»… среди телег молдаванских!.. аха-ха…аха-ха…

Вот уже и Волгин – помимо воли – подсмеялся ему.

Ничего не понял (какая «Чайка», какие телеги молдаванские?), но подсмеялся.

Потому что – вот он, брат. Без спеси, без неопределенного выражения. Но тот самый брат, что еще до побега своего из Ясней поехал в облсельхозснаб в Иркутск, где его никто не знал, и выбил трактор, два триера и… комбайн! Первый комбайн в Б-й области! В 30-м, кажется, году.

Вот такой он обаятельный, когда хочет.

 

13.

 

«Зря я щофера киевского… ха-ха… полдня по Кишиневу возил?!».

Месяц т.н.

 

Член ЦК КПСС, Министр СССР (Предгоскомитета химического и нефтяного машиностроения), друг и доверенное лицо Предсовмина СССР, Морев Константин Иванович находился с рабочим визитом на металлургических предприятиях Донбасса, когда референт передал ему срочную телефонограмму.

6 Мая 1960 года, поселок городского типа Энгельс Донецкой области.

Вскоре, в тот же день, правительственный ГАЗ-13 «Чайка» (автобаза упр. делами ЦК Компартии Украины) мчался по маршруту «пгт. Ильичевск - г.Кировоград - г.Кривой Рог - г.Николаев (краткая остановка для ночного отдыха)».

Утром 7 Мая в пгт. Кучурган (р-н границы УССР и МССР) Министра СССР согласно протоколу должны были встречать (телефонограмма отправлена заблаговременно) представители парт. и отрасл. орг-й Молдавии, но встречающих не было.

После 40-мин. ожиданья Министр вынужден был отпустить экскорт и продолжать путь вглубь одной союзной республики на автотрансп. средстве с дорожн. номерами другой, без автомобилей экскорта, полагающихся согл. протоколу.

7 мая (13 ч.24мин. по Москве) ГАЗ-13 с находящимся в нем Министром СССР пересек пост ГАИ на южном въезде в г. Кишинев (столица МССР), о чем дежурным сотрудником доложено по тлф. связи в ЦУ ГАИ, оттуда сообщение передано в ЦК Компартии МССР.

Водитель ГАЗ-13 «Чайка», не будучи местным жителем, оказался незнаком с маршрутным планом в пределах г.Кишинева, вследствие чего последовала новая потеря времени.

Только в 15 ч.12 мин. автомобиль Министра СССР показался на пересеченье ул. Мунчештская и Тираспольская возле проходной Кишиневского электромеханич. завода им.Котовского.

У проходной собралось всё отраслевое рук-во республики, но выезжавший из ворот трубовоз (тягач и полуприцеп) еще более затруднил встречу высокого гостя.

= = =

Вечером 7.5.1960 в ЦК Компартии МССР состоялось совещание т.Морева К.И. с 1-м секретарем ЦК КПМ т. Бодюлом, в ходе которого т.Бодюл был проинформирован о постановлении Совмина СССР «Об объединении кишиневских з-в: им. Котовского (механический з-д) и «Гидромаш» (герметичных насосов) в ПО «Молдавгидромаш» с подчинением Госкомитету химич. и нефтяного машиностроения при Совмине СССР (Председатель Комитета т.Морев, министр СССР).

Т.Бодюл был также проинформирован о том, что з-д «Гидромаш» выводится из структуры Мин-ва нефтехимич. пр-ти СССР.

В ходе совещания был также поднят вопрос о недопустимой халатности при орг-и встречи Министра СССР, проявленную рук-вом з-да им. Котовского.

1-й секретарь ЦК КПМ принес извинения Министру СССР и заверил в том, что виновные понесут ответственность.

Комитетом пром-ти и индустр. развития при ЦК КПМ вынесено постановление: «За проявленную халатность и другие недостатки в работе освободить директора з-да им.Котовского т.Шиндлина Р.А. и главного инженера т. Беспалова П.Р. от заним-х должностей».

Между Министром СССР, Председателем госком-та химич. и нефт. машиностроения СССР т. Моревым и 1-м секретарем ЦК КПМ т.Бодюлом было достигнуто взаимопонимание в вопросе кадровых назначений в новообр. ПО союзного значения «Молдавгидромаш».

= = =

 

Кадровые назначения. 

Ленинград. 5 дней спустя.

 

– Зря я шофера киевского, – гремел Костик, – полдня по Кишиневу возил?.. на «Чайке»… среди телег молдаванских!.. аха-ха…аха-ха…

Вот уже и Волгин – помимо воли – подсмеялся ему.

«Придется ехать, – подумал про себя, – в этот Кишинев!.. Раз братка настаивает!..»

= = =

 

Вечером, в гостинице «Украина», где Волгину дали номер (домой к себе Костик никогда не звал, так было установлено еще со Свердловска, с 42-го года), Костик поведал следующее: Мин-во среднего машиностроения, с которым Костик провел через Госплан общий проект, это сила: вся спецтехника для АС проходит по их структуре. И потому, в союзе с ним (Костик поставляет ему лучшие в стране насосы с новообразов. ТО «Молдавгидромаш»), Костик входит в союз с атомной оборонкой, понял?! Отныне качать его насосам ракетное топливо в секретных шахтах. Отныне качать его насосам сжиженный газ на секретных морских причалах.

Про шахты-причалы Костик не произнес вслух.

А – золотым пером – набросал схемку на листке: «Усваивай!..»

И, дождавшись, пока Волгин пробежит глазами и усвоит, отобрал, порвал на мелкие кусочки, ссыпал в пепельницу и поджег спичкой.

И дальше говорил нормальным голосом, хотя и при включенном на порядочную громкость радио.

 

– Есть тут такое Министерство нефтехимии, – рассказал он далее, – те еще умники! Посмотри их капиталовложения в МССР! На 3 рубля капиталовложений за 20 лет. Зато первые с большой ложкой возле котла с мясом! Этот их Шиндлин, например! Шиндель-Шпиндель!.. Которого я… прямо в кабинете Бодюла (и снова затрясся в смехе) с завода Котовского снял... так он просто их агент, Шпиндель этот! Они себе насосный главк открыли в расчете на него, науськали: чтобы греб под себя в ущерб моим заводам. Я в Ростов-Доне завод резинотехнических пустил еще в прошлом 5-летнем плане, и что же эти умники! Запускают линию РТИ у Шпинделя! Это как определить: чтоб с нуля на чугунно-литейке РТИ пустить?!.. Лично я определяю это как вредительство!.. И это только один пример!..

– Согласен, – качнул головой Волгин, – та еще пятая колонна – этот Шиндель! И завод Котовского, если копнуть, это досоветский завод Мойши Майзелса, и Шиндель при румынских боярах там работал. Хоть я не антисемит, у меня вот Белка, Изабелла (все не терпелось перевести на личное) сам знаешь кто!..

 

Но – на личное – Костик не перевелся.

 

Он с чудесным выражением внимания, волнения, работы мысли выслушивал про 5-ю колонну, Шпинделя и Мойшу Майзелса. А вот про Белку – мимо ушей.

– А гальваника, допустим! – продолжил он, когда Волгин умолк. – Открыл Шиндель участок по гальванике! Чтобы только в ПМК «Оргеев» на оцинковку не возить! А ПМК «Оргеев» это же мое отраслевое! Какие я туда фонды чугуна провел!..

– ПМК «Оргеев»? – чуть не подпрыгнул Волгин.

– Ну ладно, он свое получил, Шпиндель этот, – не слушал Костик, – сейчас-то у него много времени свободного – обдумать грехи! А также эти умники из Нефтехимии! Знаешь, мимо каких бюджетов они теперь проедут! Мимо каких направлений в нархозе!.. Вот так!..

Выпили еще по одной, (пред-?)последней.

 

– Давай за ПМК «Оргеев»! – попросил Волгин. – Детище моё!..

– Давай! – согласился Костик.

Выпили.

 

– Но война не окончена, Саньк! – брат посмотрел на часы. – Будут еще козни, будут! Ведь до сих пор полно там шпинделей в своем роде! И ты прав, 5-я колонна жива, не зря мы им стрелковое оружие не доверяли в войну, бессарабцам этим!..

– А меня? – не утерпел Волгин. – В Ивдельлаг – тоже не зря?..

– Тебя? – растерялся было Костик.

 

Но нашелся.

 

– Зато теперь ты человеком едешь в Кишинев! Немаленьким человеком! Чтобы стать там моими ушами!.. моими глазами!.. моими мозгами!.. – и звонко цокнул ногтем по бутылке. – Ну, наливай, чего ждем?!..

 

– А на ПМК «Оргеев»?.. – переспросил Волгин, наливая. – Могу ли я на ПМК «Оргеев» быть твоими ушами… и мозгами?..

= = =

 

14.

 

Волгин. Через 2 недели. Кишинев.

…Как раз из двора женщина с мусорными ведрами выходила – не старая по виду, с красивой копной волос.

Но когда окликнула: «Вам кого?» – то голос оказался не хорош: в этакой возрастной, с трещинками, штукатурке.

– От Корчняк из Ленинграда! – ответил Волгин. – Конверт отдать!.. – и раскрыл портфель на весу.

– Петя, ИИП-42 от Хволы! – крикнула женщина в глубь двора. – Быстро!...

- - -

– Проходите! – позвала она через несколько минут. – Он в гараже!..

 

В гараже.

Коричневая, в серых озерцах некрашенного металла, «Победа» стояла на кирпичах.

Под правым крылом лежал в скрюченной позе мужчина.

В полумраке гаража Волгин не увидел бы его, если б женщина к нему не подошла и не шепнула что-то.

Кое-как он выправился из-под «Победы».

Отставил паяльную лампу.

Уселся на картонке.

 

– Товарищ… Ильин?!.. – беззвучным как у рыбы ртом сказал тогда Волгин.

Это был тот самый Ильин... («Будут как миленькие Пушкина мне учить! Полтаву наизусть декламировать!..») из Наркомпроса. Просто как 2 капли воды.

– Дура! – отвечал Ильин, оттирая ладонью пыль с лица. – По радио бы еще про эту ИИП-42 объявила!.. – и перевел на Волгина колючий взгляд.

 

И таким разяще-неприязненным, угюмо-недоверчивым был его вид, что вся многолетняя оскорбленность, набравшаяся в нижних и верхних слоях волгинской души: за отчима, замученного на Таймыре, за опозоренную Таю Григоренко в Яснях, за Танечкину лютую смерть в шахте-руднике, за непрошибаемую отчужденность Идл-Замвла, за садистов-следователей  Горюнова-Подняковаса, за Ивдельлаг, за бессарабскую 5-ю колонну,  за предательскую пулю в предпоссовета Тимоху, за мелкую расчетливость старшего брата Костика, за Изабеллу с ее румбой-йогой, за собственную окончательную усталость и, наконец, за этого вот злобного дядьку под «Победой» на кирпичах... – в один миг все это поднялось в Волгине до высоких гор.

- - -

 

– Эй, вы что! – крикнула женщина вслед. – Конверт отдайте, это от жениха!..

 

Но Волгин только ускорил шаг…

 

Я вам не курьер. Не почтальон.

Сами себе бумаги доставляйте от женихов.

А я все Оле верну.

 

Еще ускорил шаг.

И еще.

Понесся бегом.

= = =

= = =

= = =

 

15.

 

Несостоявшийся жених.

1960. 14-я Всемирная Олимпиада, Лейпциг – (+8 0 =5), 1 место на 4-й доске.

 

В Лейпциге, во время Олимпиады, имел место следующий разговор с экс-чемпионом мира М.М. Ботвинником (2 доска):

Ботвинник: «Как вам, наверное, известно, я готовлюсь к матч-реваншу с Талем. Не хотите ли поработать в моей тренерской группе?..»

Виктор: «Очень хочу!.. Но не могу!..»

Б-к.: «Вот как?!.. А что мешает?.. Если не секрет!..»

В.: «Не секрет! А вдруг я буду вашим следующим соперником!»

Б-к.(после паузы): «А кто вас выдвигал – в соперники ко мне?»

В.: «А что – надо, чтобы выдвигали?..»

Б-к.: «Непременно!.. Меня вот… в 1935 году… Высший совет по физической культуре и спорту выдвинул

В.: «Ну тогда я подумаю… кто бы мог меня выдвинуть!» 

… … …

 

… 1961. Командное первенство Европы, Оберхаузен, в составе сборной СССР (+8 –0 =1), 1 место на 6-й доске.

1961. Командное первенство СССР, Москва, 1 доска (+2 1 =2)

1961. Матч Югославия – СССР, Белград (+2 0 =4)

1961. Международный турнир памяти Мароци, Будапешт (+9 1 =5), 1 место.

1961. Матч Будапешт – Ленинград, Будапешт. (+3 0 =1).

1962. 30-е первенство СССР, Ереван (+10 1 = 8), 1 место. 2-кратный чемпион СССР.

 

1962. Турнир Претендентов на звание Чемпиона мира, Кюрасао (+7 -7 =13), 5 место.

… … …

1964. 32-е первенство СССР, Киев (+11 –0 =8) 1 место. 3-кратный чемпион СССР. Присвоение звания «Заслуженный мастер спорта СССР».

… … …

1965. Международный турнир памяти Асталоши, Дьюла (+14 0 =1), 1 место.

1965. Международный турнир, Ереван (+6 0 =7), 1 место.

1965. Матч Москва – Ленинград, 1-я доска против чемпиона мира Петросяна (+2 0 =0).

… … …

1967. Международный турнир, Ленинград (+10 0 =6), 1 место.

1967. Межзональный турнир, Сус (+9 3 =10), 2-4 место, выход в турнир Претендентов.

1968. Международный турнир, Вейк-ан-Зее (+10 -1 =4) 1 место.

1968. 18-я Олимпиада, Лугано, в составе сборной СССР (+9 0 =4), 1 место на 3-й доске.

1968. Матч Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк (СССР) Решевский (США), Амстердам (+3 0 =5). Общая победа 5,5: 2,5. Выход в полуфинал.

1968. Международный турнир, Пальма-де-Майорка (+11 –0 = 6), 1 место.

1968. Матч Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Таль (оба СССР), Москва (+2 1 =7). Общая победа 5,5: 4,5.

 

1968. Матч Претендентов на первенство мира. Финал. Корчняк – Спасский (оба СССР), Киев (+1 4 =4). Общее поражение 3:6.

… … …

1970. 38-е первенство СССР, Рига (+12 1 =8), 1 место. 4-кратный чемпион СССР.

1971. Международный турнир, Вейк-ан-Зее (+7 2 =6) 1 место.

1971. Тренировочный матч с Карповым, Ленинград (+2 2 =2).

1971. Матч Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк – Геллер (оба СССР), Москва. +4 1 =3. Общая победа 5,5:2,5.

1971. Матч Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Петросян (оба СССР), Москва (+0 1 =9).

1971. Международный турнир, Гастингс (+8 –1 =6), 1-2 место с Карповым (оба СССР).

… … …

1973. Межзональный турнир на первенство мира, Ленинград (+11 1 =5), 1-2 место с Карповым (оба СССР). Выход в турнир Претендентов.

 

1974. 21-я Олимпиада, Ницца, в составе сборной СССР (+8 0 =7), 1 место на 2-й доске.

1974. Турнир Претендентов на первенство мира, четвертьфинал. Корчняк (СССР) – Мекинг (Бразилия), г.Augusta (Maine, USA). +3 1 =9. Общая победа 7,5: 5,5. Выход в полуфинал.

1974. Турнир Претендентов на первенство мира. Полуфинал. Корчняк – Петросян (оба СССР), Одесса, +3 1 =1. Общая победа 3,5:1,5 (Петросян сдал матч после 5-й партии).

… …

1974 (сентябрь-ноябрь). Турнир Претендентов на первенство мира. Финал. Корчняк – Карпов (оба СССР), (+2 3 =19, общее поражение 11,5: 12,5.

 

В декабре 1974 по горячим следам матча дал интервью некоему корреспонденту из «Известий» (Ларионов?.. Лавров?.. короче, что-то на «Ла»).

Но публикации не последовало.

Каким-то образом текст интервью попал за кордон (югославская «Politica». Январь 1975)

 

Выдержки из публикации:

«Вопрос: «Вы и Карпов поделили 1-е место в Ленинграде. Правда ли, что советские игроки уступали Карпову по постановлению сверху, тогда как с вами боролись всерьез?»

Ответ: «Да, скорее всего это правда. Со мной они боролись, а с Карповым - нет. Хотя для меня это загадка. Ведь мое понимание шахмат глубже! Хотел бы я, чтоб мне обьяснили, почему выдвигают Карпова, а не меня!».

Вопрос: «Вы проиграли долгий и упорный матч Карпову в финале Претендентов. Правда ли, что на матче у вас не было ни одного тренера – поскольку советским игрокам запретили вам помогать? В то время как вашему сопернику помогали все ведущие гроссмейстеры СССР!..»

Ответ: «Да, это правда. Все советские СМИ занимались трескучим восхвалением моего соперника! Наши общие коллеги, включая моих друзей, тоже встали на его сторону. Я сильно удивлен. Игрок он волевой, цепкий, но не интересный. Куда правильней было бы выдвинуть меня, а не его!»

 

Интервью было перепечатано следующими изданиями:

The Daily Mail (Лондон, Великобритания),

Le Figaro (Париж, Франция),

Frankfurter Allgemeine Zeitung (Франкфурт-на-Майне, Германия).

 

Позже перепечатано также в США:

The New York Times (Нью-Йорк) и др. изданиями.

 

Последовавшие санкции:

исключение В. Корчняка из состава сборной СССР,

лишение почетного звания «Заслуженный мастер спорта СССР…»,

приостановка выплаты гроссмейстерской стипендии (300 руб. в месяц),

временный (сроком на 2 года) запрет на участие в соревнованиях за рубежом…

 

= = =

 

 

Часть II

 

1.

Но «Молодёжь Молдавии» читали по всей республике.

Телефон в доме раскалился.

Звонили все бабы Сонины приятельницы и все мамины друзья.

 

Мама дала мне денег. За неполный час я оббегал все киоски от Гоголя до Бендерской и скупил полтиража.

 

Вот оно: «Виктор Пешков, девятиклассник» – на 3-й полосе!

 

Это победа!

Это 1:0!!!

1:0!!!!!!

Я победил физкабинет, победил перфокарты.

Я победил идентификатор-букву и идентификатор-цифру.

Я победил электромагнетизм.

Я победил Фарадея.

Всех я победил.

И высоченного Марка Варшавера в затемненных очках и на платформах с тупыми носками – я тоже победил.

= = =

 

Но не тут-то было.

 

В тот же день Костя Тронин обьявил мне:

«Я не буду поэтом, не буду счастлив и совершенен, пока не научусь драться и не пересплю с женщиной!..»

Выходит, я рано радуюсь.

 

Тронин говорил (врал, наверное!), что дерётся каждый день. А я никогда не дрался, увы. Я сообразительно боролся в детстве: ключи там, подсечки всякие. Но я упустил момент, когда пацаны стали бить в лицо… В лицо я не могу.

 

Потом Тронин позвонил и сообщил, что… – переспал.

 

?%^:&*!(+@’#? (так выглядит моя реакция).

Буду ли я поэтом!?

 

Но в «Молодежке» напечатали и 2-е мое стихотворение.

А за ним 3-е и 4-е...

 

Тогда мама сказала: «Эх, не быть тебе химиком!.. Дедушкины гены!»

И перевела меня обратно – из 37-й школы во 2-ю,

1 сентября 1977, Кишинев.

во 2-ю на Берзарина, в детский мой класс, оставленный 3 года назад.

 

Там я сразу же влюбился в Марьянку М.

Чуть не в 1-й день.

 

2.

 

Влюбился.

Я знаю, почему весна переходит в лето. Почему убывает луна и как из семечка надувается тюльпан.

А вот как из улыбчивой толстушки Марьянки М. образца 6-го класса вышел образец 10-го – … не знаю. Сдаюсь.

 

Нет, я не спорю, в 6-м классе она тоже была красивая, но как-то бессмысленно красивая. Как, допустим, атласное одеяло в крупную стёжку. Или как овальное блюдо из фарфора.

 

И вдруг …

Просияло.

Поднялось, как море.

 

Вообще в этом классе выштормилось много красивых чувих.

1... 2... 3... 4... 5… пять (навскидку!) симпотных чувих проявилось, пока я в 37-й ушами хлопал. За ними приударяли все.

А вот за Марьянкой никто не приударял. Факт!

Видимо, это потому, что женственность ее не была бурливой. Порода, юность, целомудрие – не утонули в ее приливе.

 

И она была не выше меня ростом, если не на каблуках.

 

И хотя у ней не было припасено для меня ни единого шанса, в чём-то главном она ответила мне.

Сами посудите.

1977, декабрь, Кишинев, 7 часов утра.

 

По утрам я лунатик. Особенно зимой. Мама думает, что это от недостатка кислорода. Мы решили, что я буду спать при открытой фортке, несмотря на мороз.

 

И вот, проснулся я в то утро.

И в открытую фортку увидел кровельщиков, звонко ступающих по листовой крыше Филармонии.

Свирепая свежесть мрела в комнате.

Я выпил чаю.

И - в школу.

Утро было темное. Темно-чернильное. Асфальт обструган заморозками.

 

Во дворе за тополями – вчиб!..вчиб!.. – сосед шинковал капусту на порожке сарая.

 

Я вышел за высокие вырота. От ворот – к «Водам-Сокам» на углу.

Двинул вверх по Комсомольской.

Запалённые урны у «Бируинцы» курились гнилым теплом.

Но здоровенный термометр на стене «Инждорстроя» и по пятку не находил в себе ртути.

 

Я поравнялся с 1-й парикмахерской на углу.

Обходительный свет настаивался в ее витрине. И всегдашняя упряжка мастеров, пухлоруких и уютно-пожилых, с утра пораньше плескалась в тёплых зеркалах.

Я вышел на Ленина.

Там рассвет скрёбся.

Троллейбусные золотые капли нацеживались в марле тополей.

Шелестящее вороньё сеяло помёт из тополиного мроха.

 

Толпа на остановке была тиха, но троллейбус прибыл, и она закрутилась как в воронке. 

 

И всё вместе, от громких кровельщиков на крыше Филармонии до теплых урн возле «Бируинцы», от нарядной парикмахерской на углу до темной толпы на остановке, – все это в сумме и вычитании, в рифму и белым стихом выдавало Марьянку М. и обещало встречу.

 

С помехами дверки троллейбуса притянулись за людьми на подножках.

Прямые штанги колыхнулись в проводах.

Деревья зацарапались в поехавшие окна.

 

Последние струпья ночи отваливались.

- - -

 

Через полчаса. В классе.

«Снаружи клетка покрыта клеточной стенкой, под которой есть мембрана. Она пропускает в клетку нужные вещества и выпускает ненужные. Она покрывает цитоплазму. Цитоплазма это важнейшая часть клетки, в которой находятся все ее внутренние части. В том числе вакуоли!..»

Это я.

Это мой голос у доски.

Биология, 1-й урок.

«Вакуоль это полость, окруженная мембраной и заполненная клеточным соком! В клеточном соке растворены органические соли, кислоты и сахар...»

Сегодня у меня приготовлен урок, и я сам попросился к доске.

Бойкость голоса моего обманывает биологичку.

Она уж не слушает. Сникнув, думает о своём.

В окнах темно.

Весь класс досматривает сны.

 

И скажи я: «Долой Советскую власть!» – никто не встрепенётся.

Главное, голос не менять.

 

«Мелкие вакуоли внутри клетки, – бубню я, – сливаются в одну большую. По мере слияния увеличивается и размер самой клетки!»

 

И тогда…

…точно окошко в тереме распахнулось…

…два луча навстречу – из сондрёмища класса.

 

Она!

 

Это меняет дело.

 

Отныне все посвящено ей: органические соли, кислоты и сахар! Белки, нуклеиновые кислоты, полисахариды!

И скажи я: «В цитоплазме имеются пластиды. От окраски пластид я тебя люблю зависит окраска клетки и всего растения!..» – и проговори я все это, не встрепенется никто.

Главное, голос не менять.

 

Прекрасная тайна объединяла нас в эти минуты, посреди урока и темноты.

Я улыбнусь, и она за мною.

Скажу «цитоплазма», она переводит как «люблю тебя».

И не отплывает глазами.

 

В ней бессомненно был «класс», на каблуках ли, без каблуков.

Сам разговор её, молочный, слабый, удаленный, как вспышки на солнце, – подходил её невымученной красоте.

Ясная, хотя и не вдохновенная отличница, она до заурядности ровна была со всеми. Все 10 школьных лет ухитрилась не отдать предпочтения, не отбросить тени.

Сохранить прохладное достоинство своё.

В стороне от интриг, проказ, кулаков, в стороне от всего, в чём кипит характерность, она стала тем, во что я влюбился.

 

И вот, в сонбоище класса, поваленного в усталость и спень, под неярким флюресцентом, звенящим в потолке, в сверкающей шапке чувств, нахлобученной на две головы, клянусь, мы были близки.

Одним тактичным воображением обнял я ее.

И не был отброшен.

 

Я мечтал стать поэтом, и… (что бы Костя Тронин ни говорил) … я им был.

А насчет драться … хм-м… драться я когда-нибудь после научусь.

 

3.

 

Еще о Косте.

Но Костя написал «Дискобол».

Даже у Пушкина такого нет.

Это такое стихотворение – что сдавай оружие!

Боюсь, мне никогда такое не написать. 

 

К счастью, мама запретила мне иметь дело с Костей. Из-за его пьяной выходки у «Фулгушора»*.

Октябрь, 1977, Кишинев.

По-дурацки вышло, но он сам виноват.

Вот что там было.

 

Мы с мамой шли на прием в поликлинику.

А там «Фулгушор» с кабинками – на углу Комсомольской-Фонтанной.

 

= = =

 *«Фулгушор»кафе-мороженое с кабинками

= = =

 

Мы шли и не смотрели в ту сторону – такой там мат-перемат из кабинок.

Но меня окликнули.

Смотрю: Костя Тронин бежит. Бледный – будто на него коробку пудры высыпали. Пьяный – на ногах не стоит.

Мама ахнула.

А он летит зигзагами и орет какие-то стихи по-молдавски. Что-то про Сталина.

Подбежал и смутился. Только теперь увидел, что я с мамой.

 

Но поздно.

- - -

 

– Вот фрукт! – объявила мама, когда он слинял. – Ты хоть понял, что он за стихи орал?..

– Нет!..

Ку Сталин ын фрунте Молдова й ын флоаре!* – повторила она.

И мы посмеялась.

 

= = =

«Со Сталиным во главе цветущей Молдавии!» (молд.).

= = =

 

Но лицо ее вдруг стало сурово.

 

– Так вот, это моего папы стихи! – сказала она серо, тускло. – Твоего дедушки!.. А посему!.. с этой минуты!.. прекратить общение!..

- - -

Спасибо, что в ней завуч не проснулся. Могла бы вызвать его мамашу на ковер («Шютц... Культ вымытых полов...»). Добром бы эта встреча не окончилась.

= = =

 

Но в канун нового 1978-го года Марьянка М. заболела желтухой и её увезли в инфекционку Чорбы.

Я хотел навестить её, но трусил.

Попросил жирного Хаса пойти со мной.

Он согласился.

 

Но он говорит, что в больницу надо нести передачи. 

Фрукты, например.

 

Я побрёл на Центральный рынок - за фруктами.

 

Но зимой там торгуют одними чёрными семечками.

 

И тогда я вспомнил костины стихи.

«Язык хранит февральскую хурму... которая лежала к моему...», и т.д.

 

– А «хурма» это фрукты? – спросил я Хаса.

– Фрукты! – отвечал Хас с авторитетностью, возможной только у толстяков. – Кислятина жёлтая!.. И рот вяжет!..

 

И я направился к Косте за хурмой. Втайне от мамы.

3.1.1978, Кишинёв.

 

Он был один дома.

Авоська с хурмой уже поджидала меня под батареей, а я отдал ему ворованный сборник «День такой-то» Юрия Левитанского, как договаривались.

(Про то, где украл... не сейчас. Не здесь. Скажу только, что мой де… был начальник реперткома, и нам до сих пор присылают контрамарки на спектакли… Короче, этот сборник я стянул с книжного лотка Филармонии!)

Утро.Проспект Молодежи, 50, кв.11.

Мы вышли на балкон. Костя закурил, я не стал. Хотя курил уже по 2 сигареты в день.

Костя рассказал, что отправил стихи в Литинститут им. Горького в Москву.

Тогда и я открылся, что отправил.

– Значит, идем в паре? – обрадовался он. – До победы?..

 

– Почитай «Дискобол»! – попросил я в ответ.

 

Дело в том, что Костя читал мне его в 9-м классе, и этот «Дискобол» изувечил меня своим совершенством.

 

Вот как это было.

 

В 9-м классе. 7 месяцев т.н.

Они с Селом завалились ко мне под вечер с бутылками «Флоаре» под куртками.

Бутылочное стекло так и бренчало на них.

 

Можете не прятать, говорю. Бабушка в Ессентуках, мама в Москве...

Мы выпили, и Тронин стал звонить по телефону каким-то чувихам. Говорит, студентки университета.

Я не верил, что они придут, но они пришли!

 

4.

 

Дискобол.

Обе рослые, в водолазках.

Груди их в этих водолазках были не большие и не маленькие, но какие-то принципиальные. Такие груди, что нужно специально отводить глаза.

 

Мы пили «Флоаре», потом курили на балконе (который во двор).

Костя читал новые стихи.

Первое – «Дискобол».

Второе я не запомнил.

А потом все пошли танцевать в кабинет.

 

Первая студентка была худощавая, с застенчивой внятной грудью.

«Со мной танцевать как с этой стенкой!» – сказала она Тронину, когда он пригласил её на медленный.

Но все-таки отделилась от этой стенки и пошла с ним танцевать.

 

А я уселся в углу.

Не скрою, я был укулдачен этим «Дискоболом».

Его кристаллическим совершенством.

 

Из своего угла я наблюдал за их танцем. За тем, как её взрослые пальцы скользят по Костиным алюминиевым волосам.

Потом она заторопилась домой.

Почему-то они все одновременно заторопились.

 

Я остался один в погромленной квартире.

С мыслями о «Дискоболе».

 

... Наутро Костя позвонил и сообщил, что у него со студенткой было.

Но в его голосе не было потрясения, и я не поверил.

= = =

 

Прошло 8 месяцев, и не было дня, чтобы я не вспомнил о «Дискоболе».

Во всей моей жизни не осталось такого укрытия, где не атаковали бы меня его метеоритные буковки.

И потому я подумал, что спасён, когда возле «Фулгушора» Костя кинулся к нам пьяный и мама запретила мне с ним иметь дело.

Думал, не буду иметь дел – и «Дискобола» не будет.

 

И его бы не стало…– если б не Марьянка М. со своей желтухой!

= = =

 

Итак, зима, утро, и я пришел к Косте за хурмой.

– Почитай «Дискобол!» – попросил я равнодушно.

Мы курили на балконе.

Точнее, Костя курил а я только пыжился от независимости.

 

– Старьё! – возразил Тронин. – Я теперь сильнее пишу...

– Умоляю! – потребовал я. – Почитай «Дискобол»!.. Или подари экземпляр!..

 

Костя ушёл с балкона в комнату искать экземпляр.

Я отвернулся – чтоб не выдать волнения.

 

На проспекте Молодёжи светало.

Небеса залишаились снегом.

И листок с «Дискоболом» был мне абсолютно необходим.

Я мечтал уединиться с ним и распотрошить, как куклу.

 

Распотрошу, а там будь что будет.

Наверное, изучив его устройство, я брошу писать стихи. Если пойму, что не способен на такое!

 

– Увы, ничем не могу помочь!.. – вернулся Костя. – Всё, написанное до ноября этого года, я сжег!..

– И «Дискобол» сжёг? – спросил я, похолодев от горя и облегчения. – И на память не помнишь?..

– К сожалению! – отвечал он. – Помню!..

- - -

 «Дискобол». Текст.

- - -

 

Костя отчитал, и я медленно выдохнул.

Выдохнул и собрался спросить. Зачем он поставил себе условие?! Драться и спать с женщинами. Когда он и без того поэт! Причем лучший в мире.

Но простая речь отказала мне. 

 

Я понял, мне не угрожает соревнование с Костей.

Он сам Ангел поэзии, он активное солнечное возмущение, он камень бел-горюч.

 

И тогда я взял сигарету «Родопи» из его пачки.

И если бы снова пришлось лезть через решетку во двор, я бы не стал выё-ться! Я бы снял пальто. Причем без единого слова.

 

От сигареты меня повело.

Люлька рышкановских холмов шатнулась.

Балкон стал отламываться.

 

Умирая от головокружения, я кое-как в комнату вплыл. Упал на Костину кровать.

Дверь балкона оставалась открытой. Все новые и новые повалы снега вертелись в ее проеме.

 

В полуобмороке я расслышал, как в коридоре телефон брякнул.

«Да, слушаю!» – отвечал Костя.

 

Это звонил наш редактор из «Молодёжки»: кудлатый человек слабого телосложения.

- - -

 

– Институт кино? – переспросил Костя и рассмеялся. – Спасибо, pass!.. Почему pass?.. Да потому что мы первым делом поэты и подаем в Литинститут!.. Кто – мы?.. Витя Пешков и я! В одной связке, да!.. Сейчас вам Витя подтвердит!..

 

Он строчил так быстро, что в мозгах моих, пострадавших от «Дискобола», только и ревело «институт кино»… «институт кино»…

А в остальное я не вьехал.

 

Поэтому я только руками замахал – в ответ на «Витя, подтверди!».

Отстань, мол! Не видишь, в каком я состоянии?!

 

Судьба моя предрешена была тем звонком.

= = =

= = =

 

5.

 

О предрешенной судьбе Виктора Пешкова.

Надя.

Автомобиль «Жигули» (Газ-2104).

На встречу с Вострокнутовым Н.В.

 

Темная сила – этот Вострокнутов!

И, хотя сам говорит, что «помощник из тебя, Надьк, никакой!», но все тягает и тягает. Не оставляет в покое.

Левый поворот с Гоголя на Искру.

И она (Надя) представила Кольку.

Худого, лупоглазого. В мощных стояках плеч и локтей. С темным клином волос, выехавших на лоб.

В последнее время она то и дело вспоминала его. Наверное, каждый день. Мало того, по несколько раз на дню. Наверное, их в КГБ этому учат: проникать в психику.

Комсомольская – угол Садовый переулок.

Вот и проник. Помог когда-то с папой (с 3-м Ша) - и теперь тягает. Приходится ходить с ним на футбол, в шашлычную «Колос», кататься на лодке на Комсомольском… И сама эта манера мутная: «Ну, Надьк, что на работе? дома? какие книги-фильмы-выставки из новых порекомендуешь?..». Как бы и не допрос, а так, треп. Но расслабься на секунду…. – и получи под дых:

«А ты в курсе, Надьк, что твоя мама с румынским офицером жила во время оккупации Одессы?».

 

Ба-бах!

 

Это не румынский офицер, Коля.

Это Константин Адам, ее школьная любовь.

Ее педагог в гимназии.

И жила она не с ним, а у него.

Ради крыши над головой, ради печки и водопровода.

Ты себе представь, каково ей в партизанских катакомбах было.

Беременной!

Там же темнота, холод, антисанитария.

Плюс многотонное горное давление. Выбить один-единственный камень из темного свода – вся пещера обвалится!

Вот папа и выпустил ее через тайный ход – когда выяснилось, что она беременна (мною!).

Да и кто бы не выпустил!?

Ты бы – не выпустил?!

Вот если б твоя жена, будущая мать твоего ребенка…

 

Угу, угу, мурлычет Колька. С ироническим таким прищуром.

Не верит, собака!

 

До колькиного КГБ (возле Планетария) минут 10  – со всеми светофорами.

Но такое чувство, будто Колька сидит тут рядом, справа.

Все вокруг уже воняет Колькой – высоким и интересным, но, при всех модных галстуках и строгих стрелках на брюках, источающим какой-то неистребимо-волчий, низко-звериный дух, прущий из секретных его скважин, из-под всей его одеколонной облачности.. 

Комсомольская – возле Оперного (угол Ленина).

Чуть не стошнило – от колькиного духа.

И как следствие – мотор застучал.

 

Встала.

 

Вышла, попробовала откатить. Сходу колонна транспорта сзади. Фургон «Хлеб», маршрутный рафик с острым носом, две легковушки.

 

Фургон «Хлеб» – жирным клаксоном – «Фа-а-а!.. Фа-а-а!..».

За ним маршрутка-рафик – тоненьким рожком – «пи-и-иб!.. пи-и-иб!».

И вся колонна – «Пи-и-иб-п!.. Фа-а-а!.. Пи-и-иб!.. Фа-а-а!..» – на разные голоса.

 

– Добрый вечер! – обратились откуда-то из-за за спины. С тротуара.

Господи, это еще кто?

Тронин из 10 «В». Ну этот. Пьянчужка-рифмоплёт.

– Привет! – насупилась Надя.

 

Водитель фургона подходит. Мотает пучком путёвок.

«А вот взял бы и помог откатить!» – осадила.

Ага, не на того попала.

А Тронин стоит и наблюдает.

И какая-то мадам рядом с ним. Родительница, наверное.

Оба – начуфыренные, с цветами. В филармонию, наверное.

Так, что делать?..

 

Тем временем и «Хлеб», и «рафик» - по бордюру.

С каштанов – треск, пыль.

 

И тогда эта родительница выступает на 1-й план.

– Серафима Тронина!.. Давно искала повод познакомиться!..

Некрасивая, но с благородной осанкой.

 

– Да какой повод! – улыбнулась ей Надя. – Приходите в школу! Сейчас сами видите – не до того!..

– Дело в том, что ваш Витя совершил проступок!..

(Так, кого звать!? ГАИ? Соседей?)

– Видимо, мне следует повторить!.. Ваш сын выкинул коленце!..

(Господи, что ей надо!)

– Вам что надо? – спросила Надя. – Не видите, что у меня!..

И, бросив взгляд на мадам, не могла уж отвести его. Столько спокойной, даже величавой мстительности исходило от той.

– Ну и что там за коленце?.. – спросила Надя. –Убил?.. Украл?..

– Нет, ну до убийства пока не дошло...

(А гонору-то! А самомнения!).

Тогда Надя еще посмотрела на нее, подумала и… ушла к капоту.

Эта мадам смотрела так, точно Жигуль, который сломался, и какое-то «коленце», выкинутое Витькой, связаны как причина и следствие. Как преступление и наказание.

Эту связь надо было сломать. Поэтому Надя отошла к капоту.

Мадам (проследовав за ней): «Могу ли я попросить вас остановиться и выслушать меня?!».

– Выслушать – да! – от капота Надя двинула дальше вдоль крыла. – Остановиться – нет!.. Сами видите…

Мадам (идя следом): «Костя одаренный поэт! Недавно его позвали во ВГИК по направлению от республики!..».

– Во ВГИК? – подняв крышку багажника, Надя нащупала портфель с инструментом под тряпками.

И этого пьянчужку во ВГИК?..»).

– Да, во ВГИК! – подтвердила мадам. – И не Витю!.. А Костю!.. А досталось Вите!..

 

Надя (повернувшись к ней): «Вот как?!.. Хм-м… Первый раз слышу!..».

Это была правда. В плане Витькиного поступления думали о КГУ* (филфак или журфак). Про ВГИК и в голову не приходило.

= = =

*КГУ – Кишиневский госуниверситет.

= = =

– О чём вы в-в-в первый раз слышите? – мадам явно метила в провинциальное несовершенство Надиной речи.

Ах, так? Высмеиваешь?..

 

И Надя пошла к переднему крылу.

Постояла там, пока мадам подтянется, и – с издевкой! – дальше. От капота к багажнику. По часовой.

Обида душила.

 

– Тогда с самого начала!.. – не отставала мадам. – Косте как одаренному поэту давали направление от республики во ВГИК! Но Витя перехватил!.. Из-под Костиного нерасторопного носа!..

– Нос моего ребёнка, – с расстановкой произнесла Надя, – тоже не самый длинный!..

(Расистка чёртова!.. И у Витьки прямой нос!)

 

– Послушайте! – вздохнула та. – Мы москвичи!..

 

Надя: «И мы не из Засранска!..»

 

Мадам окаменела.

То-то же!

 

– Да, но Костя рождён в Москве! вырос в Москве! – наконец выдохнула она. – И ему пора домой!.. а я – по обстоятельствам своим… и, главное, по состоянию здоровья дочки, пока не могу!..

 

Вот такая – подавленная, беззащитная – она распологала к себе.

Надо бы спросить - что там со здоровьем дочки? Может, помощь нужна?

Но мадам сама все испортила.

– У Кости здесь плохая компания! – поделилась она. – Ему необходим его московский прежний круг!..

 

И вот, стоило ей проговорить «московский круг», как всё идиотское высокомерие в ней воскресло.

 

– Я вас понимаю как мать! – от бешенства Надю затрясло. – Но ничем помочь не могу!.. от направления республики во ВГИК мы не откажемся!..

И – опять по кругу: от капота вдоль крыла, от багажника к капоту.

 

Рапорт-РНО-999о4(36)

Мать К.Тронина: «Это несправедливо! Это подло! Потому что Костя талантливей! У Кости кругозор шире!..»

Пешкова Н.: «Чем измеряли-то – широту кругозора?!»

С грохотом опустила капот.

Мать К.Тронина (вздрогнув от шума): «Это аксиома!»

Пешкова Н.: «Аксиома это то, что если у кого-то и есть заслуги перед этой республикой, то это у моей семьи!.. Моей!.. А не вашей!.. Понятно?..»

Мать К.Тронина: «Мы не отнимаем у вас вашу республику. А вы не отнимайте у нас Москву!..»

Пешкова Н.: «Вы тут перелётные птицы! А мой папа тут с 40-го года... культуру поднимал!..»

Мать К.Тронина: «Культура не чемодан – чтоб её поднимали!..»

Пешкова Н.: «Вот и не поднимайте! Вот и сидите!.. А мы во ВГИК поедем!»

 

Будет она меня учить!

В подлости упрекать!..

Было больно за Витьку – за нос, за кругозор.

 

В бешенстве открыла дверку, уселась в водительское кресло.

 

– Да, мы не местные кадры! – женщина встала перед машиной. – И мы недавно здесь! Но про вашего папу в курсе вполне! В том числе – про третьего Ша!..

Выйти убить её?

Воткнула ключ в зажигание.

Завелось!..

 

Рапорт-РНО-999о4(36)

Мать К.Тронина: «Я все свои связи подниму в Москве! Вас не допустят ко вступительным!..»

 

«Все свои связи?.. – похолодела Надя. – Это какие же связи у нее

 

Так.

Не паниковать!

Действовать!

 

1. К Вострокнутову в КГБ!..

Мол, так-то и так-то, Коль. Делай что хочешь, но моему Витьке во ВГИК надо! И это не предмет для торга! Прошу тебя перекрыть ход мадам! Она говорит, у нее связи! А ты покажи, у кого сила! Если ты во мне заинтересован! Если надеешься и дальше со мной на футбол ходить, на лодочную станцию, в пивную «Колос»!..».

 

«Прочь с дороги!» – гаркнула на мадам.

По газам – на холостом ходу.

Машина взревела.

 

«Кругозор у них шире!.. – думала отъезжая. – Вот и сидите тут! с вашим кругозором! А я к Кольке в КГБ! Не теряя минуты! И тогда мой сын на 100% во ВГИКе! Без этого я просто не выйду из Колькиного кабинета! Цепями там прикую себя!..»

 

И вот, готовясь в случае надобности приковать себя цепями в кабинете офицера КГБ – до тех пор, пока Витьку не отправят в Москву, во ВГИК, она уж не думала о том, что о Москве и ВГИКе услыхала всего несколько минут назад. В несколько минут все ее материнское существо перегрупировалось так, точно с самого Витькиного появления на свет, только и делали, что готовили его во ВГИК.

 

Поэтому – прочь с дороги!

= = =

 

С 1-й попытки Надя завела мотор и уехала.

 

Она уехала, а некрасивая благородная женщина с лилиями в трескучей бумаге осталась на тротуаре.

 

= = =

= = =

 

                                

 

                    Конец 4-й книги

 

 

 

Примечание.

 

«Дискобол»

 

Я по осеннему парку шёл.

Неба сверкал ледяной металл.

Между деревьями дискобол

метился в небо и диск метал-л-л-л!..

 

Нет, лишь хотел он его метнуть...

Скован был камнем холодным он.

В тоненьких столбиках мёрзла ртуть

хрупких термометров у окон.

 

О, как он жаждал тогда броска!

Как его диск был жестоко сжат.

В страшном рывке напряглась рука,

резко отброшенная назад.

 

Мне показалось, я слышал стон.

Мне показалось, что он умрет,

если вперед не рванется он,

резко, всей грудью своей вперед.

 

Время дрожало, но день был тих.

Статуй застывших камень и медь.

Жаждет рвануться одна из них

и неподвижность преодолеть…

 

Я по осеннему парку шел

мимо безмолвных безликих тел.

Грохот обрушился вдруг, тяжел.

В небо холодное диск летел.

 

Костя Тронин. Дискобол (1977).

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

КНИГА ПЯТАЯ

 

 

Часть I

 

 

1.

 

Я прилетел на Ноябрьские.

Меня встретили как героя, как московскую штучку.

Мама рассказала, что по городу обо мне легенды ходят. Мол: вгиковец, будущая знаменитость!..

Ноябрь, 1978, Кишинев.

 

Дома было вкусно – баба Соня наготовила полный холодильник деликатесов.

Да и все остальное: чистота, свежие простыни… – тоже на уровне!

 

Каждый день выходили с Хасом в город.

Кишинев стал мне по грудь.

Я бахвалился Ма-а-асквой, сва-а-абодой, нескончаемыми любовными похождениями. Выходило, я не девственник давно.

 

И я не боялся теперь ходить по Кишиневу в джинах.

 

Откуда джины?!

Ну, еще весной была посылка от Пешкова (ну, того самого… «Ты единственное, что после меня останется!..»). И в посылке – US TOP!

Ха! Пилятся как надо!

Но весной я их не надел. Чтоб не нарваться. В Кишинёве мало джинов. По пальцам одной руки. А когда во всем городе так мало настоящих, пилящихся джинов, то легко нарваться: подойдут с пером и снимут.

Другое дело – Москва. В Москве сотни людей в джинах. Даже не сотни, а тысячи людей. И никому глаза не колет.

- - -

 

Я прилетел на 5 дней, 3 уже прошло.

Вдруг звонок в дверь с утра.

Костя Тронин.

Он еще вырос. И смотрелся теперь как 5-этажка рядом с 4-этажкой – рядом со мной.

 

Я ему: ну наконец, пропажа!.. набираю тебе, набираю (1-25-06) – никто трубку не берет.

Он мне: мамаша с сестрой в санатории в Карпатах, а я так вовсе из той квартиры съехал. Учусь на журфаке, но там тоска. Не верю, что до зимней сессии дотяну...

А куда ты съехал, спрашиваю.

В район Ильинского базара, говорит.

И еще он дал понять, что теперь живет не один.

Ну, я молчу. Проявляю выдержку.

Не интересуюсь, с кем это – не один.

И где это Ильинский базар – тоже не поинтересовался.

 

– Завтракать будешь?.. – вот только это и спросил. – Тогда идем в кухню!..

- - -

 

Пожарил нам яичницу с ветчиной.

Он не умел есть жадно, но было видно, что голоден.

Я думал побахвалиться перед ним как перед Хасом: Москвой, любовными успехами, – но не решился.

Тогда он сам подвинулся рассказывать.

 

«А знаешь, откуда деньги на всё?» – спросил он, расправившись с яичницей и постукав уголки губ треугольником салфетки.

«Откуда?»

«Загнал джины за 200 рублей!..»

«Так-так!..»

«А где взял джины, угадай!»

«Ну где?»

«Снял с одного в долине Роз!»

Я подрастерялся (врет или… правду говорит?!).

Но не подал виду.

 

Подал чай с бабушкиным вишневым пирогом.

 

«А давай сходим к тебе! – вырвалось у меня за чаем. – Интересно, как ты там устроился – в районе Ильинского базара!»

Он дрогнул. Даже чуть не поперхнулся кипятком.

Ага, все ясно!

 

Ладно, говорю, не надо!.. В другой раз!..

И встаю к умывальнику – мыть посуду.

 

И тогда вдруг слышу за спиной: «Ладно, давай сходим!».

 

Пошли…

= = =

 

…Оказалось, это в нижнем городе – Ильинский базар. Всего три квартала от меня. Но по виду – пятнадцатый век: мощатая щербь булыжника, глиноулые дворики, неприрученные деревья. Турецкая древность, а не Кишинев.

И вот – иду я и думаю: если сейчас придем, а там нет никого – то всё враньё. И что не один, и что джины с кого-то снял. И пусть не врет, что то да сё, мол, выскочила в магазин, в университет…

 

Шнырнули в какой-то лаз под виноградом.

А там... церковный дворик, нерусская кирха бочком. Площадка, полугрунт. Хибарки по забору.

Подходим к одной из хибарок – в палисаде по мотну.

Тронин стал возиться оловянным ключом в замке.

 

И вот тут я почуял: есть.

 

Открыла кареволосая девушка.

От волнения я не рассмотрел её.

 

Комната. Единственная. С низким потолком.

 

– Устраивайся! – Костя повел рукою на тахту.

– Устраивайся! – повторил за ним девичий голос.

 

Устроился я на тахте, налепил веселенькие обои на лицо, а сам – рассматриваю обстановку. Буквально пью ее – как рыба воду. Низкая тахта… стол с клеёнкой… книжная полка под марлей на стене… черноволосая, с сильным румянцем, не в моем вкусе… электроплитка с пятнами по свинцу… рукомойник в один кран…

 

Костя принес бутылку с кислым вином на дне.

Налили по чашкам.

 

Стали читать новые стихи.

Неужели он действительно снял с кого-то джины?

 

И тогда, за дымовой завесой Костиных новых стихов, я как бы не специально, не глазами, а подпочвием глаз, обратился на нее.

И у меня сердце защемило: так она на Костю смотрела!

 

Я пытался вслушиваться в новые Костины стихи, но думал о его девушке. Всё бы отдал, Москву, ВГИК, пилящиеся US TOP, только бы эта черноволосая с сильным румянцем так смотрела на меня. Хотя она и не в моем вкусе.

 

Теснота жилища подчеркивала всю безусловную правду их близости.

Я надеялся, они не видят, что со мной, каково мне на этой тахте...

- - -

Я поклялся себе, что добъюсь полной женской близости – едва только вернусь после каникул в Москву.

- - -

- - -

- - -

 

2.

 

Chantal. 1939.

В поведении Иосифа появились странности. Вдруг он обьявляет, что мы едем в  Констанцу к морю.

В два дня мы собрали бельё, посуду, и сели в поезд.

- - -

В Констанце мы ходим гулять по аллее, устроенной в ущелье. С 2-х сторон она обнесена деревьями. Но деревья эти – странные. Как бы и не деревья вовсе. А как будто русские агенты (про которых в газетах пишут), переодетые в деревья. Никогда я не видела таких деревьев: чтобы крона в шишечках надувалась прямо из комля.

 

Но я о том, как я увидела море.

Август, 1939, CONSTANŢA.

 

Вот, иду я по аллее. Качу перед собой коляску с Арье-Лейб. Глазею на витринки bijoutierie по бокам.

И тогда вдруг свет неба переменился.

Воздушный простор в конце аллеи стал блестящ и раздался так, точно там обрыв.

И теснина в скалах была разведена чем-то новым, блестящим.

Да, гранитная теснина в кустарнике отъехала в сторону, и я увидела м…е.

То, о чём я с детства мечтала.

То, что мои мама и папа так и не видели до сих пор. Не говоря о бабушке.

 

Я отступила на шаг, и всё пропало.

Шаг вперёд – м…е.

Шаг назад – всё пропало.

 

Я присела возле коляски и стала направлять крупную головку сына в сторону блестящего обрыва в скалах.

= = =

 

В те дни я была бы счастлива вполне, если бы не странности в поведении Иосифа.

 

В Констанце я обнаружила непристойные открытки в его porte-monnaie.

Перед сном я спросила, с каких пор он смотрит эту гадость.

Он ответил: пусть тебя это не волнует.

Я бы смолчала, хотя тон его был груб.

Но он добавил, что чувствует себя покинутым.

 

И отвернулся к стенке.

Я пожалела, что повела этот разговор.

 

И то – недолго он в стенку глядел.

 

Поворачивается.

Никогда не видала у него такого лица.

И речей таких не слыхала.

Мол, не буду ли я против того, чтоб он бывал у этих женщин.

 

Я не придумала, что ответить.

 

«Я неприятен тебе! – обьявил он тогда. – Я ведь вижу, вижу!..»

«У тебя проблемы со зрением!» – ответила я.

«Когда я целую тебя, то вижу судорогу отвращения, пробегающую по твоему лицу!.. А когда мы встречаемся глазами... ты отводишь глаза!».

При этом он смотрел на меня вопросительно. С надеждой.

 

«Я против того, чтоб ты бывал у этих женщин!» – ответила я наконец.

«Почему?» – удивился он.

«Потому что мы… семья!»

«Были когда-то!.. – заголосил он. – Ты все убила!.. Всегда, с первых дней, ты всем своим видом говорила, как тебе плохо со мной!.. Я боролся!.. Но я сдаюсь!»

 

Мы умолкли.

 

«Знаешь что... поговорим утром!» – я натянула одеяло на голову.

 

Нервы потрескивают, как дрова.

 

«И ещё ты как-то упомянула, – не отставал он, – что мужское тело вызывает у тебя гадливость!.. Конечно, имея в виду меня, моё тело!..»

 

Окна нашей спальни оставались открыты. И я содрогалась от мысли, что разговор наш мог быть подслушан на ночной аллее.

Нет, нам пора обьясниться.

= = =

= = =

 

3.

 

Витя Пешков. 1979. После каникул.

На большой перемене я самовольно печатал новые стихи в кабинете кинодраматургии, когда ко мне подошла Александра Л., педагог кафедры, и спросила, что я тут делаю. Я ответил: печатаю работы. Т.к. своей пишмашинки нет.

– Стихи?.. – она подняла верхний лист из стопки уже отпечатанных.

Я подумал, она выставит меня из кабинета. Ведь стихи это не «работы».

 

– Удивительно! – объявила она, прочитав. – Как вас зовут?..

 

Она объявила это «удивительно» таким тоном, точно все вокруг утверждали, что стихи дрянь, а она пылко возражает. Хотя мы одни были в кабинете.

У нее были круги под глазами на смуглой коже. От того взгляд её казался отважно-прямым, прямо-наведённым.

- - -

Вечером в общаге все расспрашивали меня о знакомстве с Л.

Всем было дело до неё.

Еще бы. Такая молодая, а уже два полных метра* по ее сценариям (на к/с Горького и Ленфильме). И 3-й полный метр в запуске. Такая вот акула. Хотя Нурлан В. (мой однокурсник) объяснил это тем, что она «умно е…ся».

 

= = =

*Полный метрполнометражный художественный фильм.

= = =

 

Но на следующий день в институте стою курю с однокурсниками в правом крыле. На боковой лестнице 3-го этажа. Как вдруг... её голос на 4-м.

Это – гур-гур-гур... руг-руг-руг… – народ повалил из Большого зала. После общеинститутского просмотра.

Но её (Александры Л.) голос был как толчковая нога – отрыв на каждом слове, и потому он выделялся в общем гуле.

Сам разговор её был таков, точно все вокруг втолковывают ей что-то одно, а она с пылом возражает.

Дали звонок, но я не выкинул сигарету в урну. Не поспешил в аудиторию вслед за всеми.

 

Интуиция, ха!

 

Она вышла на меня – сверху по боковой лестнице.

И я не мог ошибиться – глаза ее просияли.

Мы не виделись ровно сутки, и по глазам ее я понял: эти 24 часа не были снежной целиной между нами: она вспоминала обо мне.

= = =

= = =

 

4.

 

Chantal, 1939.

Нам пора обьясниться.

И принять решение.

 

Первое. Я… хочу… расстаться.

(Но что я буду делать после?

Я… хочу… развода.

Но как медработник я потеряла квалификацию).

 

Второе. Помогут ли родители? Папина столярная мастерская? Ох-х! Когда-то Иосиф предлагал папе деньги, просто-таки умолял принять (для салона готовой мебели с каталогом). Но папа не принял… Уф-ф-ф-ф-ф!.. У жирного Унгара (на свои идиотские тетрадки) – легко и охотно! А у Иосифа (на салон готовой мебели) – наотрез.

 

Но… но… А что, если я войду к папе в дело?

И сама придумаю каталог?

Так, так…

Так, так, так…

 

Третье. А вот возьму и придумаю каталог. Как в Яссах. Или в Кишиневе. Заставлю работать этого лентяя папу! Пускай богачи и снобы воротят нос (M-me Фрукт и Coº). Я поведу дела в расчете на людей скромного достатка.

 

Мысль о мастерской-салоне добавила мне храбрости.

Я оторвала голову от подушки.

В целой свае ночного неба воспалилась рассветная пробоина.

Оконная занавеска волновалась надо мной.

Чашечка с рассветом в постель.

С балконной двери я перевела взгляд на Иосифа.

Он спал.

 

– Какие у тебя обиды на меня? – спросила я тихо-тихо.

Скорее подумала. Чем спросила.

Но он – услышал.

– Не на тебя! – пробормотал он. – А на то, как устроилось всё!..

– Тогда не порть мне жизнь, если не на меня! – попросила я.

 

Но я не могла предвидеть его следующего вопроса.

 

– Кто-нибудь обладал тобой, как я?..

Стремительно он проснулся.

 

5.

 

И сел на кровати.

 

– Что... ты... позволяешь... себе?!.. – только и нашла я что ответить.

Но его уж было не остановить.

 

– Я бы смог понять, смириться, даже простить... если б ты предпочла мне кого-то лучшего, чем я...

– Я никого не предпочла!.. – поддалась я на эту провокацию.

 

И тогда все рухнуло в 1 минуту.

 

– Но этот человек обрюхатил Киру!* – не помня себя, он зубами заскрипел. – Я сам возил её на аборт!..

Трудно было поверить, что только 2 минуты назад он тихо и ровно дышал во сне.

Теперь он как эпилептик мотал своей маленькой головой.

И – как на точильном колесе! – зубами скрипел.

 

Этот человек нагадил, нагадил, нагадил кругом – прежде чем свалить в Палестину с капиталом Киры*!..

 

Пораженная, я к стене отвернулась.

 

= = =

Кира* – дочка русских помещиков, продавших нам имение. До сих пор она живёт у нас – простой батрачкой в своем бывшем доме.

= = =

 

– Умоляю, говори как есть! – голос Иосифа был перекручен спазмом. – Этот человек …. ээээ…. этот человек… прикасался к тебе?.. трогал тебя?..

Я лежала лицом к стене, и все-таки видела, как со своей жалкой улыбкой он смотрит в спину. И губами нервно жует.

 

– Поклянись, что он не прикоснулся к тебе! – с грубостью он взял меня за плечо.

 

Сейчас ударит.

 

– Клянусь! – ответила я.

– Спасибо! – он упал головой в подушку.

Плечо мое горело.

В одно мгновенье померкла моя вера в каталог, в мастерскую-салон готовой мебели.

Всё померкло для меня.

 

– Если я заболею и умру, – сказала я, – это будет по твоей вине, помни об этом!..

Но его уж было не остановить.

– Поклянись Львенком... что этот человек не прикасался к тебе!..

 

– Клянусь!.. – повторила я обреченно.

– Ну смотри!.. Ты поклялась!..

 

(Что я наделала!)

 

– Если когда-нибудь я буду умирать в больнице, – повторила я, – то моей последней волей будет (все-таки я заплакала)… чтоб тебя не впустили ко мне…

– Ради бога! – сказал он, опустив ноги с кровати и нашарив тапочки на полу. – Тем более, что Бог меня первым приберёт!..

 

Рассвело.

Львенок проснулся в детской комнате.

Рыдая, я пошла к нему.

= = =

= = =

 

6.

 

Витя Пешков. 1979.

Была перемена между парами. Однокурсница вернулась в аудиторию и, отведя меня в угол, рассказала, что в женском туалете судачат обо мне и Александре Л. Перемывают наш роман. 

«Извини, но я не могу повторить услышанное, настолько это похабно!» – сказала она расстроенно.

Она думала, что и я буду расстроен.

О-хо-хо! Я ликовал.

Между А.Л. и мной ничего еще не было, но теперь я верил, что будет. Непременно будет!

= = =

 

Ее часы в институте - по вторникам и средам.

Мы бегло виделись на переменах.

А потом я линял с последней пары и провожал её до метро.

 

А потом она вдруг заявляет: ну какой ты сценарист – без пишмашинки?! абсурд какой-то! ну-ка поехали покупать – на Пушкинскую!..

= = =

 

За пишмашинкой.

В четверг я ушел с античной эстетики и семинара современного фильма.

Сел в 69-й до ВДНХ.

Окна были залеплены желтым снегом, и автобус качало.

 

Александра Л. ждала меня на Петровке.

И снег был в духе её: взвихренный, полемичный.

«Ровно в полчетвертого у меня редколлегия на «Мосфильме! – объявила она. – Но мы успеем!..»

И мы понеслись вдоль Пассажа.

 

Петровка была губаста от снега. Тротуары сузились.

В шерстяной шапке-чулке на пол-лица Александра Л. бежала первая, я за ней. Она обернулась, варежка её нашла мою, мы побежали вбуксир.

Увлекаемый ее варежкой, я летел и думал о дивных переменах со мной. Отмотать всего 1 год назад: Кишинев, детство... И вдруг эта варежка на Петровке! Эти роковые ободья вокруг прекрасных глаз!..

= = =

= = =

 

7.

 

Chantal 1939.

Я бы не выходила в столовую, но перед прислугой стыдно.

И я боюсь развода.

- - -

Мы выпили кофе на веранде и отправились на море.

 

В виду берега стоял белый корабль.

 

И здесь Иосиф нашел повод для истязания.

Все вокруг давало ему такой повод.

Глядя на корабль, он заявил, что в Европе военные действия, фронт недалеко, и потому он купит pass-port для меня и сына, с тем чтоб отправить нас в Палестину – до заключения мира.

Спасибо, поблагодарила я.

Хотя и чуяла: это только увертюра – перед истязанием.

 

Только увертюра…

 

А вот сам он не поедет никуда, объявил Иосиф.

Не поедет, несмотря на войну!

Потому что Палестина проклята для него.

 

И умолк – с картинной многозначительностью.

 

Конечно, он ждет моего вопроса: отчего это Палестина проклята для него.

Чтобы ответить с ликованием: –

– присутствием в ней того человека.

 

Но он не дождется моего вопроса.

 

Послушай, давай расстанемся, выпалил он.

 

Иосиф, ты ненормальный, ответила я.

 

Сама память об этом человеке отравляет мое существование, простонал он.

 

Я не знаю, о каком человеке ты говоришь, ответила я, глядя ему в глаза.

Он отвел их в сторону.

 

Так и сидим в молчании.

Иосиф не сводит своих блестящих глазок с белого корабля на краю моря.

А я…

Я не могу идти на развод… с моими средствами.

 

Прекрати мучить меня, выговорила я наконец.

Прекрати отравлять мне дни и ночи.

С какой стати я должна оправдываться в том, чего не делала.

Пока я с тобой, я не опущусь до того, чтоб обманывать тебя.

Очень странно, что до сих пор ты этого не понял.

 

Поклянись здоровьем Львенка, снова попросил он, что он не прикасался к тебе.

 

Его лицо отвратительно в своем несчастии.

К счастью, он вспомнил, что у нас билет в Chapiteau.

 

Мы побрели в шапито.

= = =

= = =

 

8.

 

Витя Пешков. Моя первая пишмашинка.

В канцтоварах было тепло, тихо.

Александра Л. сняла чулок с лица. Губы её были искусаны до крови.

– Чё нервничаешь? – спросил я.

– От того, что у тебя экзамен скоро!..

И подтолкнула к прилавку.

Февраль 1979. Москва.

Продавец был её приятель.

Они расцеловались.

Он посмотрел на меня оценивающе.

Я надулся от (неловкости…) важности.

 

На полках – одна «Москва». Гроб, а не пишмашинка.

Но Александра Л. успокоила: «Продашь первый сценарий – купишь «Юнис» югославский, а то и «Эрику» за 500 эр!.. Игорь, дай постучать!» – это уже продавцу.

Игорь вправил лист в каретку, я застучал для пробы, каретка поехала.

Саша посмотрела, чего я там такого настучал, и я пожалел, что просто тары-бары а не признание в любви. Потому что через полчаса она уедет на эту свою редколлегию и – всё.

= = =

 

«Ну хорошо, ну надо же отметить!» – потребовала она, когда мы из магазина вышли.

Как будто я против.

Там была пельменная на углу.

Мы перелетели дорогу по умякшему снегу: я с оттягивающим руку чемоданом «Москвы» и Саша Л. в шерстяном чулке по глаза.

 

В пельменной.

Набрали пельмени на подносы.

Я объявил, что угощаю.

«Ясное дело, ты!» – хмыкнула она.

– Я открыла твою папку на кафедре! – сообщила она, пока мы по пельменям ударяли. – Ты способный мальчик!.. Но способности твои ничего не обещают...

– Да? – удивился я, рассматривая ее.

 

(До чего хороша, тонка!

Всё в ней выдержано как в колоколенке, от надглазий до бёдер.

Воду бы с лица её пить!

И не только с лица!)

 

Но она стала читать мне нотацию о том, что сценарист должен обладать кинематографическим мышлением, а я им не обладаю.

«У тебя отдельная квартира, ты разведена! – думал я, убаюканный ее быстрой речью. – Сделай это со мной, а? Будь другом! Должен же я оправдать авансы… ха-ха… выданные мне в женском туалете!..»

Но её зациклило на кинематографическом мышлении.

Тарелку с пельменями – и ту отодвинула.

Смотрит на меня в упор и отчитывает таким голосом, точно я дурачок младшего пионерского возраста. И не нравлюсь ей совсем.

 

Тогда я тоже отодвинул свой поднос и водрузил чемодан с «Москвой» на его место.

 

– Ты юн, этим и привлекателен! – Саша, хотя и покосилась на чемодан, все-таки не прекратила выговор. – Но этого мало!.. Мало!..

Я откинул чемоданную крышку «Москвы», заправил лист и стал печатать.

В пельменной все заозирались на нас.

– Прекрати! – Саша улыбалась, но её в краску бросило – от возмущения, от восторга.

Но я видел, что вот-вот она справится с собой и станет резка.

– Готово! – я протянул листок.

 

«Я сошел к тебе с ума

самовольно, безоружно,

календарно как зима,

снегопадно, земновъюжно.

 

Что за факел голубой

шлёт с высот свистящий свет свой?!

То со снежной головой

я взлетел к тебе из детства».

 

Возмущение пылало на её лице, пока она читала. Но она была не способна к неправде.

Удивительно! сказала она, прочитав. Сделать, что ли, тебя своим любовником?..

«Сделай!» воскликнул я.

Мысленно.

 

Приподнявшись со стула, она потянулась ко мне поверх подносов с пельменями и уксусом.

Я приподнялся навстречу.

Мы поцеловались.

Жизнь удалась.

 

Дорасти до меня! попросила она кротко.

О чем это она? По-моему, я и так выше ее на пару сантиметров.

Поцеловались снова.

Она была чутка к жизни, и потому любила меня.

= = =

= = =

 

9.

 

Chantal.1939. Шапито.

Под брезентом пахло, как в столярной мастерской.

Душно, как в курятнике.

 

Вдруг все лампы погасли.

Какая-то возня стала происходить в темноте…

И… и… лампы ударили так, что мы все подпрыгнули. И зажмурились.

 

А когда открыли веки, то увидели высоченную, под купол, конструкцию среди опилок.

Плетеные канаты свисали с неё.

 

Оркестр протрубил.

Неприлично одетые атлеты рассыпались в пожарном воздухе и – не успела я («смотри!.. смотри!..») навести головку Львёнка на них – полетели под купол на подвесных досках, и, достигнув пика, ухнули с досок в пустоту. От страха я отвернулась. Сама конструкция на арене была пошатана, непрочна. Она не оберегала и в тот короткий миг, когда из акробатической пустоты они для отдыха прибывали. Весь отдых 1 секунда: вновь с коротких досок они друг к другу летят – сцепляться и разниматься в пустоте, как рукав шубы, то вывернутый наизнанку, то вправленый вовнутрь.

 

Но в шатре духота усилилась.

Мне бы домой.

Но в программе - африканские звери.

Никогда раньше я не видела африканских зверей.

Но я наклонилась к Львенку, попробовала губами его лоб.

Испарина на лбу.

 

И из ротика пахнет, как у моей мамы.

 

Я схватила Иосифа за рукав.

«Я отменяю свою клятву! – крикнула я. – Ту, которая здоровьем Арье-Лейб!»

Тогда развод, ответил Иосиф.

Развод, подтвердила я.

Гора с плеч.

Иосиф поднялся и пошел, ударяясь о коленки сидящих.

 

Мы с сыном остались.

Только б не наследственный д(иабе)т.

Только бы не д(иабе)т, как у моей мамы!

О прости меня, счастье моё! Никогда, слышишь, никогда впредь я не буду клясться твоим здоровьем.

 

Но – гора с плеч!

Вот только бы увидеть африканских зверей.

= = =

 

В ожидании африканских зверей.

Объявив Иосифу всю правду, я могла свободно думать об этом человеке.

 

Кира? Аборт? Я не верю!

Полагаю, это клевета.

Просто Иосифу хотелось поранить меня. Доставить боль.

Но зачем же очернять этого человека!

 

И я не верю в то, что этот человек (идеалист, борец за Страну) присвоил капитал Киры.

Впрочем, кому я верю?!

Уже никому.

 

В т.ч. я не верю в байки этого человека – про то, что в палестинских кибуцах общие супруги и дети.

Ха! Не с его брезгливостью!

Помню, ели мороженое в Иванче. Я – клубнику с арахисом, он – ваниль. Сдуру я поддела своей вилкой из его вазы. Не то чтоб я без ванили не могу. Но мне хотелось стать ему роднее, ближе. Увы! Тотчас он придумал предлог, чтоб перестать есть. Всю вазу отставить в сторону.

 = = =

= = =

 

10.

 

Витя Пешков. Неприятности.

Сбылись угрозы Александры Л.: мне вкатили «пару» на зимней сессии. За киноновеллу.

Хотели выгнать из института.

 

Александра Л. сидела в комиссии. Она рассказала, что Габрилович с Заслонихой были за отчисление, Евг. Григорьев и Голубкина – за испытательный срок. Решающим был Сашин голос. Меня оставляют. С условием, что в 30 дней я подаю другую новеллу. Иначе выгонят.

Конец января 1979, Москва.

 

После экзамена поехали к ней домой: сначала на метро до Октябрьской площади, потом троллейбусом до универмага «Москва».

Я думал, мы приедем и тотчас примемся за новеллу.

После поцелуев.

Но Саша выглядела усталой. И не в настроении. Ей почудилось, что на кафедре знают.

– Вообще-то мне глубоко моргать – знают или не знают! – обьявила она на весь троллейбус. – Меня другое не устраивает: детство твое!..

Вот это да!.. А раньше говорила, что за детство как раз и любит.

 

– Габр так и заявил: «Этот студент ещё очень молод и не нюхал жизни! – процитировала Саша. – А не пойти ли этому студенту в люди? В армию, например?». На что Заслониха аж подпрыгнула: «Пойти!.. Пойти!.. Этому студенту необходима армия!»

Я посмеялся, хотя Саша не умела пародировать. Габрилович с Заслоновой в ее исполнении говорили точно как она – конфликтно, страстно. Хотя из Габра песок сыпется а из Заслонихи сухая солома.

 

– Напугали, ха! – заявил я гордо. – А вот пойду и отслужу!..

Саша осеклась. Просто потеряла дар речи.

Но мне действительно было море по колено (с тех пор, как она со мной).

– Ты не умён!.. – сказала она, подумав. – И меня это не устраивает!..

Я не обиделся. Меня её искренность увлекала.

 

– В армии… – здесь она все-таки притушила голос, – калечат морально и физически!.. Ты просто не отвечаешь за свои слова!..

И опять я не обиделся. Потому что всякая её речь была как буйный папоротник. Такая искренняя.

Поэтому я и не подумал обидеться.

Но стал мечтать о том, что будет, когда мы к ней домой придем.

 

Но троллейбус шел с мучительными запинками – точно ребенка с ложки кормят а он давится.

И лицо моей любимой как заехало в темное депо угрюмости, так и не выдвинулось на свет.

– Если б я не предостерегала тебя!.. – вдруг сказала она с такой непередаваемой мукой в голосе, что я фырко отряхнулся от грез.

 

Предостерегала, не спорю.

Задолго до экзамена. В декабре.

В декабре.

Саша предостерегает.

Я только приступал тогда к новелле и принес ей первые 5 стр.

Был тисковый мороз. Мы вбежали в метро ВДНХ и уселись на лавке возле намена пятаков.

Она стремительно прочитала эти 5 стр. и заявила, что я – «волшебник слова».

Вот так и говорит: «Волшебник!!!». «Слова!!!».

И самое главное – «Проводи к поезду!» 

- - -

Есть!

- - -

До сего дня она не звала меня дальше турникетов.

И вдруг – «ПРОВОДИ К ПОЕЗДУ!».

Это награда.

Это всё равно что со стадии первые робкие поцелуи… к стадии... хи-хи... под кофточку.

- - -

Проводил к поезду!

И еще дальше – в вагон…

И автоматические дверки вагона сомкнулись, кубики мрамора понеслись в окнах, свет платформы сменился мраком туннеля, и твоя рука – в моей руке.

 

Но что…

Доезжаем до Октябрьской.

И тогда в ней точно тумблер переключили.

На Октябрьской она вдруг обьявляет, что подавать такое на экзамен нельзя: нет кинематографического мышления.

И отняла руку.

Я сник.

Она меня пожалела и добавила, что принесёт план доработок.

И – принесла на следующий день. 3 страницы по пунктам.

Но потом она улетела на Таймыр в киноэкспедицию, а я повел новеллу в старом ключе.

Тогда между нами еще главного не было. Только поцелуи. Еще даже не под кофточку.

- - -

Но теперь! Теперь-то она чего?

Ну, завалил экзамен. С кем не бывает.

 

Как раз я увидел вывеску «Кассы Аэрофлота» – в окне.

– Смотри! – показываю ей. – В-о-он та-ам!..

Я думал, она спросит: «Что – вон там

Хо-хо!

 

В-о-он та-ам я неприметно поотстал от всей компашки.

В пятом часу утра.

После встречи Нового года у тебя дома!

Вон киоск, за к-м я спрятался и ждал, пока их веселый гогот и пьяные песни удалятся на порядочное расстояние…

Вон подземный переход, по которому я понесся, полетел, как завихрившийся молодой ураган в обратную сторону – к универмагу «Москва», к высокой проходной арке в монолите твоего дома.

К тебе.

К тебе.

 

Но она не спросила: «Что – вон там

Кажется, я действительно огорчил её.

– Ну Саша, – зашептал я ей в ухо, – поверь, я целовал листы с твоими доработками! Не расставался с ними ни на минуту!.. Но и поделать с собой – ничего не мог!..

Это правда.

– То есть ты невменяемый? – спросила она холодно, без умиления.

И отвернулась.

 

Хм-м, а вот это уже странно.

И совсем не в её характере.

Она из тех, что до последнего будут смотреть тебе в глаза.

До сих пор она только в одном случае не смотрела мне в глаза.

Угадайте, в каком.

 

– Помнишь, я рассказывал про Костю?! – сжал я ее локоть, – Про Костю Тронина, поэта! Моего друга!.. Так вот, Костя уверяет, что его рукою кто-то водит – когда он пишет стихи!.. А я?.. А моей рукой?..

= = =

= = =

 

11.

 

Шантал. Дома после курорта.

Уже доходит до неприличия: по утрам я не говорю ему «Доброе утро!».

И в обед мы обедаем отдельно.

 

Назло ему я записалась в școala de tango.

И (поделом ему!) отплясываю там с мужчинами.

 

В глубине души я бы хотела, чтоб он платил мне той же монетой.

Но у него мягкий характер.

Думает ли он оформлять развод?

= = =

 

Через 9 дней.

Наконец, поступает записка от него.

Я обнаруживаю ее на туалетном столике.

О том, что aplicaţie составлена. Меня пригласят для обсуждения условий.

Великолепно!

Прекрасно!

Декабрь 1939, Оргеев.

Я боюсь!

 

Но я повторила себе: «Вспомни, ты хотела этого!»

 

Я дождалась его прихода на обед и, холодно глядя в глаза, обьявила, что приветствую его решение.

Еще я добавила, что верю в его порядочность во всем, что связано с будущим statut legal (финанс. и юридич.) Львенка как наследника своего отца.

Хотя я не верю в его порядочность. Он порядочен до тех пор, пока интересы его не тронуты.

Он обьявил, что поедет подавать нашу aplicaţie в Кишинев.

«А что, в Оргееве адвокатов не осталось?!» – хотела поддеть я.

Но не поддела.

Видимо, он прав: меньше сплетен да пересудов.

 

- - -

О, если бы он додумался попросить о примирении!

- - -

 

Но – ура! – я принята на работу!

На малярийную станцию!!!

Речные комары мне помогли!!!!! Разносчики южного штамма. Едва только в городе заговорили о комарах, я привела себя в порядок и явилась на малярийную ст.

 

При-ня-та!!!

Принята, принята, принята.

Принята!!!!!

 

Никакого примирения!

= = =

= = =

= = =

 

12.

 

Витя Пешков. В троллейбусе.

...Так вот, этот Костя Тронин уверяет, что его рукою кто-то водит – когда он пишет стихи! А у кого не так – тот не поэт!.. Поняла?..

 Нисколько!..

 А вдруг я не поэт, Саш?!.. Раз моею рукою никто не водит?!.. Как тут не проверить!..

Ну и…? Саша вернула мне свои глаза.

Я понадеялся, что прощен.

 

– Водят!.. заулыбался я. Водят, ха-ха!.. Водят! Водят! Водят!..

Одной рукой я хватал металлический поручень, другой – Сашу приобнимал.

Она смотрела на мои губы.

Я по-своему истолковал этот взгляд.

 

Кто?.. спросила она с разделением. Водит?..

Не знаю!.. гы-гы… бог, наверное!..

– Наверное?..-уточнила она.-Или наверняка?..

 

Мне бы – оп-па! – насторожиться.

Услыхать, каким отрывистым, чужим голосом она говорит последние полчаса.

У каждого слова носик отколупнут – вот таким голосом.

Но я не насторожился.

 

Почти наверняка! промурлыкал я ей в ухо. Теперь я и сам богом себя чувствую – когда пишу!..

Вот прям-таки богом! ее ухо отлетело от меня.

Вот прям-таки!..

У тебя губа треснула, бог!.. сказала она на весь троллейбус.

Я взялся за губу. Кровь на пальце.

Это неэстетично, бог!..

Ой, пардон!..

Купи помаду, бог!..

Какую еще помаду?..

Гигиеническую!..

 

И я понял, что поцелуев не будет.

Как и всего остального.

 

Ладно, пока! она стала протискиваться на выход.

Я – следом.

Не цепляйся!.. прошипела она возле кабины водителя. Найди себе другой буксир!..

Универмаг «Москва».

Остановка.

Вышла.

«Это кто цепляется, я цепляюсь?..крикнул я ей в спину. Очень надо!»

- - -

Поехал дальше.

Тут я увидел еще вгиковцев в троллейбусе: Варю Н. с первого актерского и Николая Р. со второго режиссерского. Ну и парочка: ей 17, как и мне, а приземистому, всегда мрачному Николаю Р. тридцатник, не меньше. В институте он прославился тем, что с военруком подрался… Но они как дети сидели на переднем сиденье за кабиной водителя и делали вид, что нифига не видели, не слышали. Хотя все случилось на их глазах.

Я вышел на остановке, перемахнул проспект.

Стемнело.

Звоню Саше из автомата.

Научись ремеслу! сказала она. А уж потом в боги!.. Это мой последний тебе совет!.. и брякнула трубку.

Я в гастроном. Наменять еще двушек.

. . .

Не смей сюда звонить!.. предупредила она тихо, с угрозой.

Я только насчет буксира!.. Это ты о чем?..

О том, что своего будущего нет!..

И как гвозданёт трубку.

 

Я решил напиться.

= = =

= = =

= = =

 

13.

 

Шантал. Развод.

Но Иосиф ставит палки в колеса. Его сердят перемены во мне.

Я сделала глупость - рассказав ему о малярийной станции, о том, что на работе мною довольны.

Надо было видеть, как он поменялся в лице.

Сколько яда, недоверия.

– Да, кстати, а что происходит с нашей aplicaţie! – спросила я тогда. Как скоро я смогу считать себя вполне свободной?..

А он в ответ: мол, рассмотрение aplicaţie приостановлено из-за политич. кризиса в Бухаресте. Король, мол, распустил кабинет министров, все гражданские дела приостановлены.

Не верю ни единому слову.

Где кабинет министров, а где я?!

Так и бросила ему в лицо.

Возможно ли, чтобы королю Karol von Hohenzollern было дело до нашего ничтожного развода?!

 

Тогда он как завопит: мол, темнота! деревня! газет не читаешь! Не видишь, что творится кругом!

А когда он повышает голос, то у него неприятно сводит горло, и сам звук делается глухой, задушенный. Только отдельные слова позвягивают, как ложечка в стакане.

Это убивает последнюю к нему жалость.

 

Допустим, темнота, отвечаю спокойно, – допустим, деревня!.. но мне и без газет ясно, что – ты врешь!..

Тогда он схватил утреннюю газету и затряс передо мной.

«Утром 30 ноября в окрестностях Лакул Тэй, что под Бухарестом, атакован автомобильный конвой, перевозивший опасных арестантов из братства Креста, зачитал он своим задушенным голосом. Арестанты, в количестве 8, использовали возникшую суматоху для попытки побега. У полиции не оставалось иного выхода, как открыть стрельбу. Сообщается, что в числе убитых - «Капитан» Корнелиу Кодряну, приговорённый к 10 годам каторжных работ».

Господи, господи, я с трудом переношу звук его голоса.

 

Тогда я пригрозила, что вынесу все на свет. Пойду к местному адвокату. Хотя бы к Варшаверу, веселому нахалу и сплетнику. Пускай весь Оргеев судачит о нас.

Но подумай, что в таком случае будет! взвился он. Будут стыд и срам!.. До 3-го поколенья!..

Хуже, чем сейчас, отбила я, не будет!..

 

Спустя пол-часа.

У адвоката Варшавера.

Но Додик Варшавер – партнер мужа по покеру.

Он спел мне ту же песню: кабинет министров, перевыборы...

Я и слушать не стала.

На улице темнело, он придумал меня проводить.

Не надо, возразила я.

Как это не надо?! выкатил он на меня свои нахальные глазки. Вы что, не видите… э-э-э… обстановку вокруг?..

Не вижу! отмахнулась я. Слепая родилась!..

Но он не понимает иронии.

Вы думаете, заступил он мне дорогу, что кроме ваших браков-разводов… уже и в целом свете ничего не происходит?..

Без слов я отняла у него свое пальто, надела самостоятельно.

О, как сердили меня его лупатые глаза, его надутые грудь и плечи.

 

Тогда он стал меня пугать. Мол, легионеры из братства Креста возят по стране гробы со своими убитыми. Завтра они будут у нас. И уже сегодня их сторонники свалили статую Его Величества на нашей ж.д. платформе.

Послушайте, перебила я, разведите меня с моим мужем!..

Что? переспросил он. Да вы сумас…

Я прикрыла уши.

= = =

= = =

 

14.

 

Витя Пешков. Решил напиться.

В городке Моссовета несколько винных точек.

Зашел на Докукина, думал, там кто-то из общаги.

Никого.

 

Без своих там страшно: ханыги цепляются.

Но от сегодняшней боли меня развернуло к миру.

Как это так – своего будущего нет?!..

Я ей докажу.

Встал в кривую очередь.

Вокруг все блятькают, ёбкают. Пол кудряв от грязи.

= = =

 

В общаге. Спустя пол-часа.

Захлёбываюсь, в горло не пролезает (я не умею из больших стаканов).

Петриченко* негодует, но бутылка-то моя.

= = =

*Первое упоминание о Петриченко, друге-сокурснике.

= = =

К счастью, кто-то зацарапался в дверь из коридора.

«Дэ-э-э!» – закричал Петриченко с наколотой на вилку яичницей на весу.

Под шумок я отплеснул водку под шифоньер.

Дверь на уголок приоткрылась. И за ней...

 

В выблеске обаяния, равно выжидательного и непритворного, толстяк Юсиф Алиев клубился на пороге. Киновед с 4-го этажа. Любимец всей общаги. Темные глазки так и чикали нас. И сигнал о том, что мы рады ему, был схвачен этими глазками ещё до того, как мы эту радость проявили.

Но мы и вправду были рады.

И тогда эти круглые, сладкие, но с косточкой живейшего ума глазки ступили через порог и шагнули на нас, оформляясь на ходу в сказочно-толстого и столь же молодого человека в домашнем сюртучке с пояском.

Учуял, гад, что у нас жареная картошка!

Он был такой толстый, что аж давился жиром при ходьбе.

Толще Хаса в 10 раз.

Даже платяной шкаф, за которым обитает наш сосед-вьетнамец, и тот был пол-Юсифа.

 

Веселье, ум, деликатность, льстивость предваряли его приближение.

Интеллект, быстрота реакций, веселая душевность, злобное паясничанье – прибывали в главной карете.

Всегдашнее желание пожрать, разведать жратву, занять 5 руб. для жратвы – добирались в арьегарде...

И всё вместе оно выступало на тебя под пеленой абаяния на букву «а». А не на букву «о». Потому что буква «о» разойдется по швам на этом человеке. Просто лопнет на нём.

Как все, я обожал его. Хотя он не упускал случая подколоть меня. Заговорить на «ы» – с кишинёвским акцентом.

Гад.

Тогда я стал следить за своей речью, расправлять в ней всякую складочку – чтобы «а» вместо «ы». Но проклятый толстяк раскусил меня и давай подкалывать мое деланное «аканье».

Вдобавок он придумал, что у меня лупатые глаза и нос кружочками наружу.

Я стал щуриться, чтобы не лупатить глаза. И голову опускать носом к полу. Но он подколол, как я щурюсь. И нос прячу.

Тогда я объявил ему, что он мне больше не друг.

Но он был туча абаяния.

Что делать? Какое противоядие применить?

Вот Костя Тронин, тот бы нашел противоядие (если бы поступил во ВГИК вместо меня).

Но какое?

Какое?

= = =

= = =

 

15.

 

Шантал. По пути домой.

На улице бесснежно.

У банка Резников толпятся люди.

Фонари горят через один.

Подойдя, я увидела, что это слободские.

 

Но я не боялась слободских. С какой стати! В слободке полно знакомых. Например, наши лесники. Они с почтением относятся к Иосифу и, когда приходят за сменными нарядами, их не упросишь подняться в дом. Дальше крыльца не идут.

 

Я поравнялась с ними.

Только что галдевшие, они умолкли, как по команде.

Я сказала: «Buna seara!» («Добрый вечер!»рум.) и миновала их.

Кажется, мне кивнули в ответ.

 

Я шла и смотрела на мачтовый шпиль грошн-библиотеки на углу.

Мне не нравилось, как светит луна.

Она светила слишком пристально.

 

До угла мне оставалось пройти не более 20 шагов, когда – «Слава Капитану!»* – выкликнули за спиной.

Это был выкрик для меня.

Я не оглянулась.

Никогда прежде слободские не вели себя так в нашем городе. Жандармы били их за любое хулиганство.

Но где жандармы!?

 

– Слава Капитану! – зашумело много голосов.

 

Я ускорила шаг и повернула к библиотеке. Дескать, мне в библиотеку надо. Тусклый свет подвального окна – единственный во всем корпусе горел.

 

Но случилось что-то неслыханное.

Как со свистящим треском отдирают обойную бумагу со стены, так – на расстоянии локтя! – воздух был рассечен рядом со мной.

Стеклом брызнуло...

Я убита?

А ведь я так и не узнала любви.

 

= = =

*Капитанодно из обращений, принятых в «Железной Гвардии» к ее главнокомандующему, Корнелиу Зеле Кодряну.

= = =

= = =

 

16.

 

Петриченко и Юсиф (далее).

И Петриченко – фрукт.

«Александра Л. его бросила!» сдал он меня Юсифу.

Расскажи, умоляю! насел на меня Юсиф. Я не буду подкалывать, мамой клянусь!..

И – даже зубки стиснул в клятвенном волнении.

Я давно приметил, что когда он очень сильно чего-то хочет, то во-первых, клянется мамой, а во-вторых, зверски стискивает свои мелкие зубки.

Ага, не пройдёт!

Потому что всё дело в глазах!

А в глазах его блестело такое великолепное коварство, что – бедная его мама!

 

И не проси, отрубил я.

 

Тогда он пристроился к нашей сковороде и повел хитрый маневр. Про футуризм и авангардизм. Про Маяка и Эйзена. Это потому, что у Петриченко над койкой висел плакат «Долой буржуазию!». А у Юсифа тема курсовой – бунт Маяковского и новаторский монтаж Эйзенштейна. Как раз чтоб к Петриченко подьехать.

Ха, непростое дело. Великан-очкарик Петриченко был уникум. Бывший токарь с Волжского завода подшипников. Матершинник и скандалист даже в трезвом виде. А уж если пьяный, то – спасайся кто может! Но он был голова! Интеллектуал-самоучка. Революционная совесть завода подшипников (обличал там всех в мелкобуржуазности). Но в общаге все уважали его. Включая Юсифа. Хотя ворчливый Петриченко следил, чтоб Юсиф не разъедался у нас, и то и дело отгонял своей вилкой юсифову вилку от сковородки.

Вот и сейчас – отогнал.

Тогда, с вилкой в засаде, Юсиф сменил тему.

Мол, в курсе ли вы, что Баку – самый антисоветский город в СССР?!

Пример?

Пожалуйста!

Помните, когда по голосам передали, что Корчняк свалил?! Сделал ноги на Запад!?

«Ну, помним!»подтвердил Петриченко с недоверием в голосе (он за Карпова болел).

Но и он, и я, мы оба отвлеклись от сковородки и стали слушать с охотой. Ведь Юсиф никогда ничего не говорил просто так, для трёпа. Во всяком его рассказе имелся смак.

Вот и теперь, после первых же слов, голосок его стал дробиться хихиканьем:

Так вот, на следующее утро... захихикал он, на стенах бакинских домов… появились метровые граффити: «Давай, Витя!.. Жми, Витя!..»

Ага! А вот и смак попёр!..

На словах «Давай, Витя! Жми, Витя!» Юсиф выставил жирный палец и, переводя пронизывающий взгляд с Петриченко на меня, с меня на Петриченко, стал без конца повторять «давай, Витя! жми, Витя!», суча нас при этом умоляющими глазками и разгоняя в себе свой особенный смех.

Это был такой смех, что не поверишь, пока своими ушами не услышишь.

Дельфины и летучие мыши – шамкающие гундосы по сравнению с Юсифом, когда он так смеется.

 

Мы с Петриченко тоже стали смеяться – сдавленно и неохотно поначалу, но очень скоро – до коликов, до вылезания грыжи.

Тогда этот гад еще подкрутил.

Не сводя с нас замыленных слезами и при этом внимательно-наблюдающих за нами глаз, он потрясал в воздухе указательным жирным пальцем и смеялся с такой истошной силой, точно из него затычку вышибли и теперь весь жир выталкивается наперегонки.

Б-ть, мы чуть не умерли от смеха.

 

... Но потом Петриченко поднялся в туалет.

Он поднялся с кровати и потопал к выходной двери.

От водки его повело на шифоньерный шкаф, за которым наш вьетнамец.

Шкаф наклонился со стоном.

Вьетнамец возопил за шкафом.

Это было уморительно-смешно, куда смешней, чем давай, Витя, жми, Витя, но я уж не способен был смеяться. Складок на животе не осталось.

 

Но едва за Петриченко прикрылась дверь, как с гримасой непритворного страдания Юсиф на меня надвинулся.

Перемена с ним была – ба-бах!!!

Как будто песочные часы перевернули.

 

– За что Александра Л. бросила тебя?.. Честно!.. За то, что маленький х.?.. Умоляю!..

Я молчал, занятый его новым видом.

– Умоляю, расскажи! – надвинулся он всей тушей. – Я смертельно боюсь, что у меня маленький х.!.. Умоляю, расскажи, как это все происходит!..

= = =

= = =

= = =

 

17.

 

Chantal.

Весной был призыв офицеров запаса. Иосифу принесли повестку.

Я была уверена, что он даст на лапу и его оставят в покое.

Апрель 1940, Оргеев.

Но он рвётся в армию (в пику мне!).

Скоро медкомиссия.

- - -

 

Медкомиссия.

Нашли фиброму на спине.

«Фиброма? удивилась я с прохладой в голосе. Странно!.. У тебя, что… в роду у кого-то было?..»

«Без понятия! отмахнулся он. На том свете спрошу!»

И улыбнулся своей неприятной улыбкой.

- - -

 

На гистологию в Кишинев.

 

Через 3 дня.

Возвращается из Кишинёва:

«Я за вещами!»

Есть опухоль.

 

Он сиял, как имениник, объявляя о своей опухоли.

Торжествовал надо мною.

Вот болван!

 

Ну и что теперь?

Полагается ли мне быть при нем в стационаре?

Приятно ли будет ему… м-м-м… видеть меня рядом?..

- - -

 

Я поехала в Ниспорены и говорила с Кирой.

Напомнила ей, как добр к ней был Иосиф (заменивший ей отца и спасший ее банковские активы…).

«Вам что надо?» мягко перебила она.

«Побудьте при нем! попросила я. Конечно, я бы сама… Но мой сынок… м-м-м… на уколах… И мы… мы прилично заплатим Вам!..»

Кира медлила с ответом.

Слушая мою сбивчивую речь, она то отводила глаза в сторону, то смеривала меня быстрым взглядом.

Впервые мы tet-a-tet.

Она малого роста, широка в бедрах. У меня красивее фигура. Но лицо её красивей моего. Лицо ее прекрасно, увы. Крупное, с правильным нажимом очерченное, с складками сильного ума на загорелом лбу! Если что и портит его, то это глаза. Выражение ее глаз таково, будто водокачка не качала 3 суток и вот - пробила!.. Такие вот зверские глаза.

- - -

Но она без слова согласилась побыть при Иосифе.

- - -

Меня даже покоробило, с какой легкостью она согласилась всё оставить и ехать в госпиталь. Если ничто не держит её на месте, то не вернее ли ей последовать в Европу к осиротелым своим старикам!

Май, 1940, Оргеев.

- - -

 

Месяц спустя.

Но в июне она вернулась. Иосифа перевели в Ясс. В приют «Последнее утешение» при католической миссии.

Надежды нет.

- - -

 

Тогда находит меня Додик Варшавер, адвокат.

С полуслова я поняла: еще плохое.

«Иосиф поручил мне вести его пакет в Ниспоренах!.. объявил он жуя губами. Так вот! С курьером мне доставлена повестка… гм… в королевский трибунал!.. Это по делу мельницы!»

И – с картинностью – побил ладонью об ладонь.

Мол, умывает руки.

= = =

= = =

= = =

 

18.

 

Общага. Юсиф Алиев приступает к торгу.

Лиля Брик пригласила меня домой, объявил он торопясь и огляываясь на дверь, обсудить «Маяка и Эйзена»!.. Идём!.. Почитаешь ей стихи!

И поглядел с прикидкой.

Мои стихи?! ахнул я. Лиле Брик?!.. А если ей не понравится?..

 

По правде, я многое бы отдал – за то, чтоб почитать стихи Лиле Брик.

Но Юсиф сам всё испортил.

Я уверен, ей понравится! слетело с его языка.

 

Конечно, он – упс-с!.

Но – поздно!

Представляю, что он увидел в моих глазах.

Потому что мои стихи… гм-м…были пунктик номер 3 его подколок (после пункта номер 1 кишиневское ыканье и пункта номер 2 нос с кружочками).

Я подарю тебе карты*! мгновенно перестроился он. Те самые... Десять любых!.. Ну?!..

 

- - -

*речь о порнографических фото-картах

- - -

 

Как правило я не находчив. А вот тут – не дал маху!

Оставь их себе!.. Мне уж не требуется!..

Это было в «десятку»!!!

В яблочко!!!

Пропусти я тонкую пленку торжества в голосе – это умерило бы всю сладость отмщения.

Но я произнес это равнодушно и скучно.

Ха-ха!

 

Я собирался еще помучить его, а потом пожалеть и… рассказать.

Но не о том, как это происходило у меня с Александрой Л.!

А о том, что на словах это не передать.

Тем более на фото-картах.

В самом деле, это сильно отличается от фото-карт.

Вот пример.

В детстве во дворе у Хаса мы с пацанами подглядывали за мильтоном и его женой в окно подвального этажа… Так вот, это все неправда. Обман зрения. Сам посуди. Летел я недавно из Кишинева в Москву и слышал, как некий карапуз в соседнем кресле допытывался у своей мамаши: «Мама, а когда наш самолет станет маленьким?»

Вот я и у меня вопрос к тебе. Что есть истина:

маленький самолет на высоте 9000 м., наблюдаемый с Земли?

или же я сам внутри этого самолета?

 

Лично я выбираю 2-й вариант.

 

Но Юсифа трясло от нетерпения.

 

Я возьму тебя к Виктору Халаби! обьявил он последнюю, самую высокую цену. И он покажет тебе фотку Зейтунской Божьей Матери!

 

Увлеченные деталями нашей сделки, мы не услышали, как Петриченко вернулся.

Возьми меня к Виктору Халаби! потребовал он с порога.

Юсиф охнул от огорченья, но отказать не посмел.

Потому что Петриченко был уже без очков. Слепой, огромный. И тяжело пыхтел на каждом слове. В таком виде он не отделял друзей от врагов.

. . .

Вдвоём они направились к Виктору Халаби, аспиранту из Египта.

Этот Халаби прославился по 2-м пунктам: во-первых, он жил с красавицей-актрисой Верой Н. с курса Бондарчука. А во-вторых, будучи на каникулах в Египте, сфотографировал огненный женский силуэт над куполом церкви.

Якобы Богородицу.

С него даже подписку взяли в КГБ – о нераспространении этого фотоснимка на территории СССР.

Уходя, пьяный Петриченко страшно ругал Виктора Халаби и его фотки – мол, никакой богоматери не существует, а огневые блики на фотках вызваны высокой сейсмической активностью в тех местах.

= = =

= = =

= = =

 

19.

 

Адвокат Додик Варшавер (мне): «Не скрою от Вас, домна Стайнбарг, я в панике! Ведь мельница это хлеб, это святое национальное! Это личный контроль Его Величества, домна Стайнбарг! Не говоря о том, что это строгая таксация и строжайший закон о ценовом максимуме, да-да!.. Мог ли я подумать, что Иосиф играет в такие игры?!»

 

Я стояла и смотрела на его руки. Которые он только что умыл.

 

«Мой совет, под моим взглядом он убрал руки за спину, идите… к прокурору Попа, милочка!.. Идите, не теряя минуты!..».

Зачем,пролепетала я, мне к нему идти?..

«Вы женщина! тонко улыбнулся он. Вот и думайте, как смягчить его!..»

. . .

 

Спустя 1 час.

В кабинете прокурора Попы.

Прокурор Октавиан Попа смотрел на меня с улыбкой.

Вместе с тем он не поднялся из-за стола и не пригласил присесть.

 

«Мой муж вложил все наши средства в Ниспоренское имение!поведала я ему. А сейчас он умирает от опухоли в Яссах!.. Он виноват перед Вами! Но простите его!.. Ради Бога – простите, слышите?!.. В искупление его вины я готова отдать Вам аренду в Ниспоренах за очень скромную сумму… если только Вы отзовете иск из Королевского Трибунала!..»

«Вы… мне… в арендупереспросил он, устраиваясь с еще большим удобством в кожаном глубоком кресле.

«Да, в аренду! повторила я, не чуя подвоха. Отказываясь почуять подвох. Видите ли, я без средств… и с маленьким ребенком на руках!..».

(«И у этого маленького ребенка,хотела я добавить, подозрение на диабет!».

Но про диабет – не успела добавить).

 

Eu gandesc ce voi glumiti!настиг меня мелодичный высокий голос Октавиана Попы. («Я надеюсь, что Вы шутите!»рум.)

Не шучу!..

Вот так вот и не шутите?..

Говорю Вам, что не шучу!..

Ну тогда вы Zidan’ Hytru!.. («хитрая еврейка!» рум.) сказал он и отвернулся.

Лицо его стало цвета мокрого асфальта.

 

В чем же моя хитрость?только и спросила я. Ну-ка, обьясните!..

Она не понимает! в волнении он привстал в кресле.

Как приблудившаяся лошадь стояла я перед ним.

Но взгляд его отведен был куда-то в сторону, вдоль пошатнувшихся моих висков.

 

 Мне… сыну этой земли... делился он с кем-то за моей спиной, она согласна отдать… в аренду!..

Я обернулась.

Портрет Его Величества на стене.

 

Хотя чему я удивляюсь!.. Ведь эта нация привыкла всех других держать за дураков! За темных варваров, почти животных!..

Неправда! хрипло возразила я.

Так вот, придется вам открыть, с портрета он переехал глазами на меня, что не все румыны дураки!.. Должен ли я просить просить прощения за это?.. Убирайтесь, аферистка!..

Сам аферист!.. я понеслась к двери.

 

И мы еще проверим, загудел он вослед, действительно ли Ваш муж умирает в Бухаресте! С его-то хитростью! Или же он просто скрывается от королевского трибунала!..

– В Яссах!.. – обернулась я. – А не в Бухаресте!.. Идите же и проверяйте!.. Он умирает от опухоли в Яссах!..

Ну тогда перед трибуналом предстанете Вы!.. Вы!..

= = =

= = =

= = =

 

 

 

Часть II

 

1.

 

 

«Давай, Витя! Жми, Витя

 

Amsterdam IBM 1976

«Soviet chess grandmaster seeks asylum in Holland after Moscow criticism».

From Our Correspondent

The Hague, July 27

(Амстердам ИБМ 1976. «Советский гроссмейстер попросил политическое убежище в Голландии после того, как попал в немилость на родине». Гаага, 27 июля. По сообщению нашего корреспондента».)

«Viktor Korchniak, aged 45, the Soviet top-chess player, has asked for political asylum in the Netherlands, the Dutch Ministry of Justice said today. He has been in the country for the past three weeks competing in the annual IBM chess tournament, in which he shared first place with Britain’s Tony Miles. Korchniak, whose whereabouts are being kept secret, has been granted a temporary residence permit, and a decision on his request will probably be reached within two weeks».

(«Один из ведущих шахматистов СССР Виктор Корчняк, 45, попросил политич. убежище в Нидерландах – согл. заявлению министра права. В течение 3 недель он находится в стране, где выступал в ежегодном шахматном турнире под патронажем ИБМ (1-2 место с англичанином Тони Майлсом). Корчняк, чье местонахождение в наст. момент хранится в секрете, получил временный вид на жит-во. Ответ по его вопросу ожидается в течение 2 недель».)

= = =

 

«… чье местонахождение в наст. момент хранится в секрете…»

Ночью из кухни донесся такой шум, будто вся посуда попадала с полок по ранжиру.

С колотящимся сердцем Липа проснулся. Какая-то сила подбросила его из сна.

«Агенты! шептала жена. Агенты… агенты… агенты...»

 

С пестом для задвигания штор прокрался в кухню.

 

Это я!.. объявил человеческий силуэт возле газовой плиты. С кастрюлей в руках.

Виктор?! Липа отставил пест.

Я прошу меня простить! полуодетый Корчняк, хотя и ссутулился от страха, но кастрюли не выпускал.

Уф-ф!.. Липа взялся за сердце. У-ф-ф!..

Корчняк собрался что-то добавить, но его трясло от икоты.

Понемногу он вернулся к еде.

Уф-ф-ф!.. Липа сунулся к холодильнику.Уф-ф-ф!.. Вам супу подогреть?..

Нет!.. Корчняк спиной уперся о деревянную балку на стене.

– Вы голодны, Виктор?..

Я люблю есть один!..