Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2016, 7-8

«Свернувшись, кровь в царапине звенит…»

и др. стихи

***

 

Александр Петрушкин родился в 1972 году в городе Озерске Челябинской области. Публиковался в российских и зарубежных журналах. Автор нескольких книг.  Координатор евразийского журнального портала «МЕГАЛИТ» http://www.promegalit.ru/ . С 2005 года проживает в г. Кыштым Челябинской области.

 

 

***

Свернувшись, кровь в царапине звенит –

как будто бы её невозвращенье

составлено из боли и обид,

и вовсе непросторно для прощенья,

как будто ты не ляжешь поперёк

и не откроешь свой иссиний рот

как камень [погружаясь в свою темень].

 

[переверстай последнюю строку]

цветёт сирень из осени и хлада,

и разве это что-то виновато,

что стало преднамеренной судьбой? –

так отмирает почва только в ней,

свернувшись ангел спит –

и в снах светлей – как Гулливеру

в середине ашгабада

 

светает. вероятно, что я ожил…

одышка из забытых здесь обид

не обижает, но обидеть может,

и кровь скворцом в царапинах свистит.

 

 

***

Под утро снег лёг [словно буква О]

в окружности легко и непрозрачно

я проживал одну из тёмных птиц,

что в Господа углах неравнозначна,

 

что оживёт в тряпичном рукаве

у плотника [возможно, что у сына],

и как младенца воздух разогнёт

и вынет из пропаренного дыма

 

моё дыханье, выдохнет язык

уже не мой, не мне принадлежащий

и в лунку света чайкой полетит

среди прозрачных [небу] подлежащих.

 

 

Накануне декабря

 

Листья под снегом шуршат

или торопятся в рай

этот холодный, когда

его задеваешь за край,

 

ищешь в морозе себя

и [на верёвке живой]

движешься в тот никогда,

который случится с тобой.

 

Но ничего, потерпи –

листья в морозе шуршат,

медные уток горбы

беглой водою звенят.

 

Выйдешь в какой-нибудь рой –

пчёлы и осы внутри

листьев прозрачных летят,

как василиски и львы –

 

швы их прозрачны на свет,

что спрятал с дыханьем в карман

то ли живой человек,

то ли… [придумаешь сам]

 

 

***

О, бедный листопад [не одиссей],

ты возвращаешься к своей [не пенелопе]

на острова, где места нет земле,

но есть снега. Точней мороза хлопья

 

тебе летят в лицо, вслед за тобой

Харон [почти] врата в аид захлопнет –

о, бедный листопад, на божешмой

здесь место размокает (или глохнет).

 

Ты совершаешь здесь себя, один,

своё лицо разгадывая птицей

взрывной – так разгибается волна,

которая вольна тебе присниться

 

и миновать, и стать пружиной вновь,

что скручена в спирали листопада –

за скобками у воздуха своё

несущество, как зверя, узнавая.

 

О, бедный листопад, припомнишь ты,

как посреди земли, обняв тела по-лисьи,

мы плыли дни сужались впереди

в калеки-руки и калеки-листья.

 

 

***

Колеблется клубок из снегирей,

лежащий на снегов голодной полке –

нипочему, но все-таки светлей,

и детвора несётся с каждой горки –

 

по ледяной и – пчёлами жужжа

неосмотрительно (в значении – правдиво),

и наблюдает их, внизу дыша,

душа моя (по своему красиво

 

ещё немного капнет поплавок

и проплывёт отсюда им навстречу

с тем снегирём, лежащим внутрь снегов,

теперь уже совсем бесчеловечно) –

 

кто здесь удильщик, притворивший дверь?

где санки медны в ровном светопаде

стоит – и в грудь свою – меня клюёт

и осыпается на этих, что в детсаде.

 

 

***

И дождь, который стая птиц,

и смерть, в которой жизнь

свила горячее гнездо

для многих своих лиц –

 

всё это ремесла итог,

что вытащит с земли

своих прозрачных мертвецов,

которые смогли

 

увидеть то, что нам живым,

увы, не разглядеть,

и потому их плотный хор

нас продолжает петь

 

среди стрекоз или кротов,

которые внутри

сплелись, как некий средний род,

который подвели

 

его отмазки и печаль,

и кожа, но не та –

таится, как звезда, печать –

бугриста и густа.

 

И вот, когда к моим устам

прибьётся темнота –

которую не избежать,

возможно/никогда –

 

взорвётся наш стеклянный куст

и некто посетит

мои земные небеса,

к которым снег летит,

 

и я покину чёрный куб

чужого языка,

с родимым пятнышком,

что спит, как птаха, у виска

 

И распрямляя дождь, как взгляд,

который без меня

летит сквозь молока спираль

всем мертвецам родня

 

и видит только зеркала,

что исполняют сад,

идущий, с трёх своих сторон,

не требуя наград,

 

где птицы – это только дождь

и жалость о себе,

ты смерть свою к себе прижмёшь

во всём её х/б.

 

И будет продолжаться сад

и смех пустых стрекоз,

которые боятся нас

и двойников обоз,

 

где ангелы звенят внутри,

и в скважины на свет,

ложатся, как вода легки,

и убирают смерть.

 

 

***

Вероятно, что стая птиц – это листья, что

отрывают от веток лапки свои, как боль,

что полёт похищает у них, расторгая сон

и трещотку воды заведя, чтоб искрила соль.

 

И когда ты выходишь у тьмы, словно взрыв грачей

или голос ангела, что был утерян в них,

как исшедший и, совсем никакой, Тесей,

затворив из их слепоты, как полёт, лабиринт –

 

вероятно, у них есть шансы, пройдя его

оказаться в краю где остался лишь вещий слух

и оторванный край у клёна, что видит, как в них светло,

и опять сторожит их лапки, полёт вспугнув.

 

 

Версия для печати