Опубликовано в журнале:
«Волга» 2014, №1-2

«Бессонница» и др.

стихи

Александр Петрушкин. Александр Александрович Петрушкин родился в 1972 году в Челябинске. Публиковался с 1999 года в журналах и сетевых изданиях «Аврора», «Уральская новь, «Урал», «Крещатик» «День и Ночь», «Нева», «Дети Ра», «Знамя», «Воздух», «Абзац», «Волга», «Футурум Арт», «Зинзивер», «Бельские Просторы», «Белый Ворон» и других. Автор нескольких сборников стихов. Лауреат премии «ЛитератуРРентген» в номинации «Фиксаж» (за лучший внестоличный поэтический издательский проект; 2007 год). Куратор евразийского журнального портала «Мегалит». С 2005 года проживает в г. Кыштым Челябинской области.

 

 

 

 

Бессонница

 

Вывернув себя до дна

этой родины пустынной,

возвращаешь благодать,

благодарность и другие

 

нищих сумерек детали,

и бессонницу – с водою –

выжимая свет на тени,

где вернулся за собою,

 

выжимая льда сухого –

углекислый выдох в бледный,

пролетарский, бля, посёлок.

Слушаешь: [из шахты] медный

 

колокол – перевернувшись,

ищет звук в своём обломке

горлышком безъязыковым

он плывёт здесь с музой тонкой

 

возвратившийся, как блудный

сын в отцовскую могилу,

с тощей бабою бесплодной,

он плывет в пивную жилу,

 

в купоросные разводы

смотрит, в родины пустоты

возвращает, к потной жажде,

чтоб задать вопрос мне: кто ты [?]

 

сын в отцовской яме роет

языком немного света,

чтоб оставить всякой твари

своё место без ответа.

 

 

***

 

но будто вся вода не здесь

но будто уточка взлетела

палаты все превозмогла

и села рядышком у тела

 

как пела здесь вода когда

пернатый выходил народец

из камыша едва дыша

и глядя в небо как в колодец

 

лежал и я меж сосен трёх

и наблюдал как эти дети

горят передо мной и там

из вёдер говорят нет смерти

 

и жук июльский говорит

перегорает в водомерку

и смотрит этот боже вниз

где ртом ловлю его монетку

 

 

***

 

вот чугунная баба

и кормит она

грудью прижатой

полна и едина

и наливается

рыбой до дна

пухлая с голоду

воздуха льдина

 

вот на заборе

висит как живой

бывший фотограф

мгновенье запомнив

вот как топор

говорит он со мной

вот эта баба

меня и не вспомнит

 

будто еловую

стружку смахнув

встанет на утро

теперь не со мною

кто-то другой

но уже за меня

груди чугунные

пальцами тронув

 

и задрожит

расправляясь живот

бабы кормящей

живыми сосками

и зазвенит

черный грач изнутри

перьями мясом

дышащим меж нами

 

 

***

 

Дмитрию Машарыгину

 

Вот неба свет – какой-то не такой

ты, друг мой, возвращаешься домой.

Сентябрь тебя читает через дождь,

через тире и точки, точно дочь –

тобой забытая в метро – всё ждёт Аида

и понимает: ничего не видно

и не бывает дна у всех времён –

хотя и всадник блед уже прочтён.

 

С тобой ли Бог, мой друг? или засада

нам зачтена за выход из детсада,

и небо пьёт в песочнице с листвы,

и не бывает никакой Литвы,

и речь не говорит о возвращенье.

Пылает столб шиповника внутри

у ЧМЗовской пацанвы вечерней,

у бородатой этой мошкары.

 

Вот неба свет – прими его таким

ломающимся, словно изнутри

его к нам лезет Бог и видит всё

прозрачным, как шары и огород

осенний, голый – будто ангел весь

его покинул, а не улетел,

искать лепить (хоть глиняное) горло

чтоб говорить покинувшему лес,

 

что входы все в метро, что снег надолго,

что возвращаешься ты, умирая здесь,

что столб внутри – шиповника не стоит,

хоть и сгорает тридцать три часа

подросток в этих вышедших по трое

на поиски для каждого отца,

что в сентябре вокруг одно лицо –

вот неба свет и костяное слово

в тебе текут, рекут тебя сквозь свет –

и плавится свинец, вливаясь в горло.

 

 

***

 

Зеркало запотеет – заглянешь с другой стороны:

кажется, что стоишь ты на глубине Невы,

на глубине Исети или иной травы –

выберут эти сети белые рыбаки.

 

Будешь лежать на блюде, как на ладонях их,

вывих инакой буквы, оставив как часть кожуры

чашки своей, расплескавшей воздух по берегам,

осколок безводной чащи – только увидишь: там

 

зеркало запотело – а рукавом ототри –

лице своё не видишь, снаружи и изнутри

всё в казаков играют стрелочки и штрихи,

рыбно на рынке, людно на глубине реки.

 

 

***

 

Распрямленной осени спина

в городе лежит как бы волна

от упавшего в степях метеорита.

 

Горлом пересчитывал людей –

сбился где-то в окончанье сотни,

дальше начиналась снегирей

 

стая, что клюёт ранет свинцовый,

утренний, замерзший в зеркалах –

осени спина дрожит уловом,

 

прибивая словно доски страх

к берегу дождём или приливом.

Распрямленной осени спина

 

клёны плавников несёт, стыдливо

покрываясь чешуёй до дна,

чешуёй листвы до дна сосуда,

 

чей уход до брызг благословен –

осени спина плывёт уловом,

и не стыден этой рыбе плен.

 

Доплывёт и вынет у порога

жабры, крылья, торф и плавники.

Горлом пересчитывая шубы,

 

дым стоит на глубине реки

и плывёт от нас, по распрямлённой

там, где снегирей стоят полки,

 

где рыбак на мир неискривленный

всё рыжеет, смотрит

– как мальки.

 

 

С другой стороны сюжета

 

Раскуривал табак и оставались

зарубки никотина между пальцев,

которыми я дерева касался,

когда оно летело – просыпался

в невидимом сюжете. Виден порох,

точней, коробка без углов и линий.

Как помнишь ты – нас где-то здесь зарыли,

а после не достали, не отмыли –

и вот лежим мы, типа мусульмане,

до подбородка приподняв колени,

подумай: в октябре, как в Чуркестане

гул расширяется, как будто бы по вене

плывет корабль похожий на Титаник

и тонет в свете посредине Вены.

Раскуривай табак – не оставайся,

как дерево в невидимом сюжете –

заходит в магазин, в октябрь – поддатый

и только что проросший, как Ареса

дитя – несёт в кармане он Балканку,

и спичку разжигает, как отпетый,

и смотрит в рот воды пока округлой,

и катится вода, как бы колёса,

с обратной стороны воды упругой.

Раскуривай табак – здесь невидимка

(см. начало – то же, что зарубки)

задёргивает свет литературы.

Вокруг земля и светлячки из жести –

и свет, глотает их, из тёмной трубки.

 

 

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте