Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2013, 5-6

«Скажи: “весна”…» и др.

стихи

Михаил ДЫНКИН

Михаил Дынкин

 

Родился в 1966 году в Ленинграде. Картограф. Публиковался в журналах «Знамя», «День и ночь», «Зарубежные Записки», «Арион», «Интерпоэзия», «Новый берег».

 

 

***

 

Скажи: «весна». Добавь: «в зелёный пух...»

Кругом центоны бегают на двух

опухших ножках. В цинковых цитатах

лежат поэты. Плавники Садко

пахтают воздух в Катькином садке.

На подбородке – сахарная вата.

 

Вполнеба накладная борода.

Прохожие играют в города:

как ни крути, выигрывает Питер.

Атланты, проклиная небеса,

на перекур желают, да коса

Курносой запрокинута в зените.

 

Двуликий Янус посреди болот;

едва улягусь – он подмётки рвёт,

а то клыки в яремную вонзает.

Бери шинель, Акакий или кто,

катись на дачу в стареньком авто,

покуда не заклинило в Сезаме

 

на горизонте потайную дверь.

Уже ростки пускает киноварь

на западе. И движется с востока

вся в чешуе сверкающей гроза,

нацеливая молнии в глаза

сползающимся трубам водостока.

 

 

***

 

я ощупывал нос

оказалось, что это был сон

а где я бы ни сел, вырастал умозрительный лес

и над каждым таким шёл по облаку ангел босой

и махал ему вслед молодой мелкотравчатый бес

 

это было вчера или не было этого, друг

пасторальные сны

а затем капитальный ремонт

это внутренний шлак или, может, смертельный недуг...

в карты с бесом сыграл и остался ни с чем, обормот

 

скачет ветер, ретив, по верхушкам дерев

и дерёт

синеву

у него – в пальцах шляпа с полями под рис

осень, пятясь назад, знает все мои дни наперёд

у реки в две руки

наберёт в рот воды кипарис

 

 

***

 

и вдруг понимаешь, что дальше всё то же кино и

всё те же артисты и реплики – без вариантов

всё тот же кретин, возомнивший себя режиссёром

берёт сигарету и требует нового дубля

 

вот крупные планы – ольха на захламленном фоне

голодное солнце лучи запускает в тарелку

плывут облаков клочковатые титры

блондинка

(возможно, брюнетка)

раздвинула ноги, ты входишь

внимательно смотришь: унылая, в общем, шатенка

 

внимательно смотришь, становишься клерком, подранком

мелькаешь за кадром, за спинами сонных статистов

а что ещё делать? такое смешное кино, блин

разводишь руками, хороший получится дубль

 

 

Кино-2

 

В соседнем доме – вижу, что не жолты – скорее сини, если не черны. Щебечут птицы, воздух будто шёлков. По улице скелет идет с кошёлкой, другой скелет досматривает сны в соседнем доме (мы о нём сказали). Купить портвейна, запастись травой и в нумера... когда б не повязали; жизнь провалила явки, а экзамен провален ей задолго до того.

Спокойно, Плейшнер – это не гестапо, а пьяный мусор с помповым ружьем, в чужой фуражке и домашних тапках, что означает: лучше по этапу, чем на рожон... Простимся, милый. Рвётся киноплёнка, летит болванка, падает скелет, прижав к груди тряпичного ребёнка. Другой скелет стоит среди обломков. Мы выдуманы. Нас на свете нет.

 

 

Кино-3

 

забегал Тарантино, спрашивал, был ли Дорвард

оба Квентины, отсюда и непорядок

от тюрьмы до могилы путь, говорят, недолог

но бульварного чтива хватит на сто тетрадок

это я к чему? да, собственно, ни к чему я

скоро сам поймёшь, погружая весло с дивана

в чёрную воду Господнего поцелуя

или, скажем так, последнего идеала

все уже стоят – по смыслу и по ранжиру

разевают пасти, в которых сверкают фиксы

провожая в путь почётного пассажира

уносимого Летою или Стиксом

вниз по теченью, туда, где чужое время

размывает берег родной эпохи

прямо по курсу – Северная Корея

посмотри как желтеет профиль

твоего ЖЖ, пугая взаимных френдов

и бойцы в летательных аппаратах

ледяное небо берут в аренду

над пивными точками невозврата

озаряясь вспышками хэппи-энда

 

 

***

 

в бочке с порохом растут саламандры

череп Ирода несёт Саломея

в лётном небе космонавт без скафандра

смотрит в зеркало и бороду бреет

 

чёрный ворон в воронке раскричался

в руль вцепился, а машина ни с места

разобрав родную речь на запчасти

стихотворцы ожидают ареста

 

в зомбоящике времён мезозоя

топят зайчики бухого Мазая

пляшут ящеры в расшитых камзолах

польку-бабочку на стогнах Рязани

 

выйдешь из дому босой и в пижаме –

может, вспомнишь на скамье подсудимых

как чужая тебя мать провожала

и куда она тебя проводила

 

 

***

 

и я там был, в кругу всё тех же лиц

мёд-пиво пил, в веселие впадая

выглядывал жених из-за кулис

и обнажала зубы молодая

 

над шуткою скабрезной хохоча

звенели гости вилками, ножами

и мощный подбородок скрипача

плыл над эстрадой пьяным дирижаблем

 

и я там был, но что я там забыл

каналия среди других каналий

мундиром щеголяя голубым

на свадьбе или, может, биеннале

 

в косоворотке, кепка набекрень – 

в иное время, а случалось даже

и в смокинге, который как на клей

на телеса немытые посажен

 

всклокоченный, гогочущий до слёз

детина, превратившийся в скотину

а приглядишься – сумрачен, тверёз

и антагонистичен коллективу

 

диван предпочитая вообще

любой гипотетической пирушке

с мослами лиц в сомнительном борще

петлёй на шее и рукой на пушке

 

бывало, удалишься на покой

и крышку гроба за собой задраишь –

мёд-пиво разливается рекой

кругом скелеты: «не хандри, товарищ!»

Версия для печати