Сергей БОРОВИКОВ

 

Неопознанный Пильняк

 

Околоколомна. Журнал Общества любителей вольных прогулок. Выпуск четвертый, весна 2011. – Коломна, 2011. – 64 с.

 

«Максудов, не теряйте времени, – шептал Агапенов, – жалеть будете. Такой тип поразительный! Вам в ваших работах он необходим. Вы из него в одну ночь можете настричь десяток рассказов и каждый выгодно продадите. Ихтиозавр, бронзовый век! Истории рассказывает потрясающие! Вы представляете, чего он там в своих Тетюшах насмотрелся!».

Михаил Булгаков, Записки покойника

 

«Подвизается здесь Пильняк. Pen-club ему и Pirandello устроил обед, – на Pirandello никто внимания не обратил, так все были заняты Пильняком.

М.И. Будберг М.Горькому из Парижа, 1931

 

Я всегда хотел побывать в Коломне. Волновало, что Москва-река впадает там в Оку, то есть это место, где по определению Россия встречается с Россией, главнее только стрелка Нижнего Новгорода, где Ока соединилась с Волгой. И хоть я не бывал в Коломне, мне кажется, что она – уменьшенный вариант Нижнего. Волновало и само имя – К о л о м н а, у которого столько этимологических версий.

И, наконец, там жил Пильняк, столь ядрено живописавший свой город, особенно его быт в письмах к коллегам: «А Коломна прикрыла столом, рукописями, письмами, колокольным Николиным звоном: в Москве пробыл два дня, в Коломну поехал тоже на два дня, чтоб сейчас же вернуться в Москву, и застрял здесь до сих пор, сначала страстную, хворал, лежал в невралгении (отнялась нога), а теперь – пишу, не хочется отрываться, ехать с пустыми руками. <...> Я встаю утром, за окном торчит Никола, в задницу вставлена больная нога: так и сижу на одной половине, за столом, а по небу ходит солнце и заходят люди и такой волокут за собой быт, что черт его знает, сотню писателей надо на одну Коломну напустить, и то мало». (В Берлин А.С. Ященко 22.IV.22.)

Для впечатления пущей патриархальной глухоманности коломенского бытия, он в обратном адресе добавлял к Коломне еще и «Никола-на-Посадьях». Все это и дало основание Булгакову в своей карикатуре на Пильняка под именем Егора Агапенова утрировать смакование им посконности уездного существования, и заменить Коломну Тетюшами, что во всех отношениях несправедливо по отношению к Коломне.

Однако, Тетюши все же упоминаются в письмах Пильняка – там, по пути из Нижнего в Саратов, он купил волчонка. Ну, скажите на милость, какой-нибудь русский писатель покупал, плывя на пароходе с любимой женщиной, на которой собирается жениться, волчонка? На такое даже Куприн не был способен. Все это, как и случившееся много лет спустя другое приобретение Бориса Андреевича – японка, вывезенная из Японии в Москву, для меня свидетельство неопознанности писателя.

Не непознанности – думаю, все-таки сочинения Пильняка не столь уж невероятно глубоки, чтобы десятилетиями не пробраться к скрытым в них великим смыслам и значениям и не познать, а именно неопознанности пролетевшего в русской литературе явления по имени Пильняк в совокупности личности, поведения, творчества. Пастернак, следуя пушкинской строке о беззаконной комете в кругу расчисленном светил, говорил тост за Булгакова как незаконное явление. Тут я позволю себе мимолётно коснуться разницы между Булгаковым и Пильняком. Как раз первый – явление, если не законное, то уж закономерное, второй же – во всем! – самое беззаконное.

Четвертый номер замечательного журнала Общества любителей вольных прогулок отдан Борису Пильняку, конкретнее «географии жизни» писателя, еще конкретнее – Коломне и Саратову-Вольску-Баронску-Волге. Среди прочих точных и ярких формулировок находим и такую: география жизни. И даже приложена карта со списком тех мест на Земном шаре, где успел побывать беспокойный Борис Андреевич за свою бурную и недолгую жизнь.

Оформление номера (да и других – я читал и первые три номера) никакое не оформление, а содержание. Графическое содержание номера, по вкусу и насыщенности, как говорится не уступающее… нет, превосходящее силы противника.

Вот, начинаю с обложек, где замечательной детской, а м.б. и не детской, но по-детски, рукою Полины Стрелковой изображен писатель за рулем в открытом автомобиле, под русским небом с фольклорными в нем птицами. Автомобиль из Америки (в нем Пильняк увлек и Ахматову прокатиться из Питера в Москву), японка на заднем сиденье из Японии, а писатель из Саратова-Коломны-России.

Внутри – десятки фото людей, домов, улиц, автографов, книг, планы, рисунки Полины и не Полины, репродукции Юстицкого, Ермолаева и Савинова, шрифты столь умело подобраны, что сразу идут в дело слитно с текстами и картинками. И еще изысканная эмблема Общества. И все спокойно, не крикливо, без выпендрёжа.

Прочитав номер и возвращаясь к его текстам, я несколько раз, проверяя память, заглядывал в конец: неужели все-таки 64 страницы? И на таком пространстве разместить – извините за выражение – малую пильняковскую энциклопедию? Тем более, что ни большой, ни средней и никакой другой вообще нет. А текстов на 64 страницы – 32!

Заглавные тексты, так сказать «передовицы» под заголовком «География жизни» принадлежат Александру Ауэру, с которым мы больше 40 лет назад учились на саратовском филфаке, а ныне профессору Московского государственного областного социально-гуманитарный института, и Игорю Сорокину, талантливому литератору и успешному реализатору оригинальных проектов, основателю музея Павла Кузнецова в Саратове.

Тоненькая книжка номера честно поделена пополам: первая половина – коломенская, вторая – саратовская. Обе щедро и очень уместно снабжены цитатами из Пильняка.

О книгах Пильняка в коломенской библиотеке имени Ивана Лажечникова (уроженца Коломны) пишет Наталья Зиновьева.

О метафизическом «Коловращении Коломны» в жизни и творчестве писателя размышляет Владимир Викторович.

Началу литературной работы Пильняка (лето 1915) посвящен текст Виктора Лысенкова.

Из материала Марии Павловой об Околоколомне 1917-го и первых большевистских лет я, кроме прочего, узнал о плане создания «Экономического района Большой Москвы» 1918–1922 годов – привет Собянину! План имел, разумеется, перспективу не чиновничьих переселений, а промышленного строительства, что приводило в городах-спутниках к экологическому бедствию. Думаю, от выселенной в Подмосковье чиновничьей массы окружающей среде урона будет не меньше, чем от заводских труб.

«Фольклор Пильняка» Натальи Маликовой, к сожалению, выпадает из стиля номера, статья была бы уместнее в вузовском сборнике. А вот идущая следом – о коломенской песне «Под яблоней зеленой» Светланы Чекмаревой вписалась в контекст.

О коломенские прогулках по следам Анны Ахматовой представлены живописнейшие заметки Дарьи Антоновой «В два хода».

О литературных итогах коломенского периода творчества Пильняка написал тот же Саша Ауэр, который теперь поди такой же старичок, как и я, эх!

И закрывает коломенскую половину номера план города, где «цифры в кружках – достопримечательности коломенского посада, а буквы в квадратах – места, описанные Б.Пильняком».

Перед саратовскою половиной удачно найденные мостики: «Борис Пильняк. Точки на карте» – перечень мест, посещенных писателем – от Эстонии до Японии и Одессы до Шпицбергена, и отрывки из рассказов Бабеля и Пильняка о немецких колонистах в Поволжье.

Далее яркий очерк Михаила Воробьева «Степной Волкск» – о Вольске-Волкске, Екатеринштадте-Баронске, при чтении которого у меня возникли две пометки: не уверен, что эти места, особенно густо лесные Шиханы, стоит именовать степными, также как и писать «Саратовское и Самарское Заволжье», ведь левый, заволжский берег относился к Самарской, а не Саратовской губернии.

Затем волжский отрывок из мемуаров «За живой и мертвой водой» верного покровителя Пильняка – редактора журнала «Красная новь», критика Александра Воронского, оказавшего писателю медвежью услугу, поведав о подоплеке гибели на операционном столе Михаила Фрунзе, легшей в основу скандальной «Повести непогашенной луны».

Трогательна, но не более того, миниатюра Елизаветы Плавинской «Тайна в кармане» о посещении ею Саратова.

«Саратов. Троицкий взвоз. Дом Савиновых» – текст Игоря Сорокина не только о доме, где жил Пильняк, но и о многом, чего не перечислишь – каком-то магическом круженье судьбы писателя вокруг нашего города, штрихи из детства этого «непримиримого рыжего немца», почерпнутые от питерцев Савиных – двоюродных братьях Бориса, о происхождении его псевдонима[1] – центральный текст номера!

Тут же элегические заметочки о «волжском» и «рыбном», вынесенными из саратовского детства Светланой Покровской.

А следом, и тоже о «волжском» и «рыбном», о монументальной фигуре старого бакенщика ярчайшие воспоминания Анны Юстицкой, дочери художника.

Ирина Кабанова обозрела отношения Пильняка и Федина – «Саратов аукается нами». Думаю, ею несколько подслащены эти отношения. Она верно замечает, что серапионы «были более сдержаны по отношению» к Пильняку, чем Борис Андреевич, который «открыто и шумно пытался войти» в их круг, объясняя это со слов М.Слонимского его московским «стихийничеством». Так-то оно так, только воспоминания Слонимского писались в советское время, и между прочим, именно Федин в письме советовал ему как-то яснее мотивировать расхождения с Пильняком. Но, естественно, в книге Слонимского не могло быть того печального факта, что серапионы в 1929 году попросту попрятались от приехавшего в Ленинград Пильняка из-за свежего скандала с публикацией за границей повести «Красное дерево», признанной антисоветской (об этом достаточно ясно пишет в дневнике сам Федин 24.ХI.29).

С утверждением самой Кабановой, что «экстравагантность поведения Пильняка по-человечески была чужда Федину» нельзя не согласиться. Но только ли это пугало в нем Федина? Кабанова пишет об «особом сближении» Федина и Пильняка, когда они стали «соседями по дачам в писательском городке Переделкино. К сожалению, времени этой тесной дружбе было отпущено чуть более года». Ответственное заявление, хорошо бы подкрепить его вероятно имеющимися у Кабановой фактами: очень было бы интересно прочитать о том, как близко и тесно относился Федин к Пильняку в 1936–37 годах.

И еще, по этому же тексту. «В письмах Пильняка этих лет – та же дружеская раскованность, возможная лишь между близкими людьми». Но письма Пильняка «этих лет» к большинству адресатов не то, что раскованны, я бы не побоялся сказать, развязны, отмечены какой-то стилевой разнузданностью. Я объясняю его эпистолярное панибратство не только складом характера, но его самочувствием тех лет – победителя, резко идущего в гору, которому сам черт не брат. А еще, как и многие литераторы, Пильняк носил маску – в данном случае разухабистого рубахи-парня, контраст которой с его оборотистостью в делах так поражал К. Чуковского. Еще хочу обратить на то, что пресловутое «черт связал нас веревочкой» употребляется Пильняком и в письмах Евгению Замятину, и если Федин у него Константинушко, то Замятин Евгеньюшка, а жена его Людмилушка. Супругу Федина звали Дора, и если Пильняк к ней в письмах никак не обращался, так может потому, что Дорушка как-то не звучит.

Загадкой стало для меня появление в номере написанной с каким-то подростковым ушкуйничеством заметки Александра Башкатова «Дикое поле». И, наконец, – краткое, дельное, нужное сообщение Владимира Критского о саратовском краеведе С.Д. Соколове и публикация сохраненной им рукописной автобиографии Б.Пильняка 1927 года.

 

---

[1] Фамилия Пильняк встречается в рассказе Бунина 1916 года «Петлистые уши»; к этому времени рассказы молодого писателя публикуются в столичных изданиях, даже в «Русской мысли», и отчего бы не предположить, что редкая фамилия попалась на глаза Ивану Алексеевичу?