Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2011, 7-8

«Копи Царя Соломона»

Сценарий романа

Владимир ЛОРЧЕНКОВ

 

Родился в 1979 году в Кишиневе. Окончил факультет журналистики Молдавского государственного университета. Первая публикация – в 2002 году в журнале “Новый мир” (позже – публикации в “Знамени”, “Октябре” и др.). Лауреат премии “Дебют” (2003) в номинации “Крупная проза”. Лауреат “Русской премии” 2008 года в номинации “Большая проза” за повесть “Там город золотой”. Автор десяти изданных книг: сборник “Усадьба сумасшедших” (2004), “Клуб бессмертных” (2007), “Самосвал” (2007), “Все там будем” (2008), “Букварь” (2008), “Большой куш” (2008), “Время ацтеков” (2009), “Прощание в Стамбуле” (2009), “Галатея или последний роман для девственников” (2010), “Табор уходит” (2010). Переведен и издан в Сербии, Италии, Германии, Норвегии. Живет в Кишиневе. Женат, двое детей.

 

КОПИ ЦАРЯ СОЛОМОНА

Сценарий романа

 

“Кое-кто не шибко поверит, что в 14 лет девочка уйдет из дому и посреди зимы отправится мстить за отца, но было время – такое случалось”.

Чарльз Портис, “Настоящее мужество”

 

А зачем вам путешествовать? Лучше бы узнали свою родину!

Ну, отчасти чтобы изучить язык, и отчасти – сменить обстановку.

А свой родной язык вам не надо изучать?!.. А свою родину вам не надо узнать поближе? Родину, которую вы совсем не знаете, родной народ, родную страну?

Сказать вам правду, мне до смерти надоела моя родная страна!”

Джеймс Джойс, “Мертвые”

 

От автора: Посвящаю моей затонувшей Атлантиде, моей Молдавии.

 

Сплошной ярко-синий фон. Несколько секунд он слепит зрителя, после чего яркость становится все более и более размытой. Мы видим – поначалу скорее намек на это – тоненькую белую трещинку на фоне. Она становится все шире и шире. Потом снова тоненькой. Камера отъезжает, и мы, наконец, видим, что это синее небо, в котором нет ни одного облака. Именно поэтому так хорошо видна паутинка, висящая в небе. Возле паутинки появляется белый росчерк. Это самолет. Камера берет общий план, и мы видим, что самолет садится на полосу Кишиневского аэропорта. О том, что это за аэропорт, мы можем судить по надписи “Кишиневский аэропорт” и молдавской повозке типа “каруца”, которая стоит возле ограды аэропорта. Лошадь задумчиво смотрит в землю, не обращая ни малейшего внимания на самолет. Тот, подпрыгнув, приземляется и несется по полосе, постепенно тормозит, и мы слышим аплодисменты. Салон самолета, аплодируют пассажиры. Это наполовину еврейские выходцы из Бессарабии, наполовину – молдаване, которые вышвырнули еврейских выходцев из этой Бессарабии в Израиль в конце 80-х, а сейчас ездят к ним, в Израиль, нелегально работать. В результате этих сложных взаимоотношений лица у всех в салоне, независимо от национальной принадлежности, сконфуженные. Всем довольно неловко, и аплодируют они не только удачной посадке, но и тому, что досадливое соседство закончилось. За окнами мелькает трава у взлетно-посадочных полос, самолет чуть подпрыгивает. Все аплодируют, словно участники советского Съезда 1937 года – решению расстрелять участников Съезда года 1936-го.

Голос говорит:

– Ст Тлвв Кшв свршл псдк врпрт кшн спс зтчтвысн темпрзаборт пл двть спс.

– А? – говорит старенький дедушка, который сидит у окна.

– Самолет Тель-Авив совершил посадку в аэропорту Кишинева, – говорит ему соседка.

– Спасибо что вы с нами, температура за бортом плюс двадцать, спасибо, – говорит она.

– Экая ты... внимательная, – говорит дедушка.

– И молоденькая, – говорит он.

– Моя внучка тебе в мамы годится! – говорит он, причмокивая.

Смотрит на соседку ласково. Это типичный дедушка Кишинева 70-х – добряк, ветеран ВОВ с кучей наград, учитель математики или физики... Наверняка давал частные уроки, чтобы накопить денег на репатриацию. Таких еще иногда судили за предложения несовершеннолетним ученицам совершить, как пишут в протоколе, действия развратного характера. Обычно полный срок они не отсиживали, потому что их освобождения как диссидентов требовали США и Рейган. Видимо, что-то такое есть в ауре старичка, и соседка верит в энергетическое поле, поэтому она говорит:

– А вы случайно математику не преподавали?

 

Старик вместо ответа поджимает губы, отодвигается от соседки и глядит в окно до самой остановки самолета. Соседка глядит на него недоуменно, но потом отвлекается на обычные действия по прилету: одернуть кофту, выключить мобильный телефон, приподняться, чтобы открыть полку наверху, взяться за чемодан, отпустить чемодан, посмотреть в начало салона, в конец... Дедушка смотрит в окно, он помолодел лет на 20, выглядит собранным, как человек, готовый к неприятностям. Мы понимаем, что уж математику-то он точно преподавал...

 

Соседка встает, и мы можем рассмотреть ее получше. Это красивая молодая девушка лет 20, не больше. У нее черные волосы, она одета небрежно, и выглядит вызывающе безвкусно на фоне молдаванок в ярко-малиновых ботфортах, чулках в сеточку и топиках. На девушке брюки, причем даже не облегающие, кеды, волосы собраны в хвост. Нет макияжа. У нее небольшая, но красивая и высокая грудь, и, благодаря двум расстегнутым пуговицам, мы это видим. Девушка очень, невероятно, похожа на голливудскую киноактрису Натали Портмен. Сходство подчеркивается тем, что мы знакомимся с этой актрисой, – как и широкий зритель с Портмен, – в эпизоде с намеком на педофилию. Девушка берет чемодан с верхней полки и медленно выходит из салона за очередью из гастарбайтеров и израильтян. Дедушка сердито глядит ей вслед – почему-то на задницу, – и бурчит что-то. Стюардесса мягко трогает за локоть, и дед возвращается в легенду старичка-добрячка. Пускает слюни, умильно улыбается, позволяет понести свой чемодан... Смена кадра. Наша девушка стоит в автобусе, который везет пассажиров к терминалу. Двери распахиваются и автобус мгновенно становится пустым: толпа стремится занять очередь на паспортный контроль поскорее. Единственная, кто не спешит – наша “Натали Портмен”. Она выходит из автобуса последней, и смотрит в небо. Оно бесконечно синее...

 

Ретроспектива

 

Снова синий фон. Камера отъезжает, и мы видим, что это синий костюм пациента больницы. Судя по тому, что в коридорах снуют показанные на заднем плане афроамериканцы, мы понимаем, что дело происходит не в Молдавии. Молдавский пациент еще не достиг того уровня толерантности, который позволяет довериться чернокожему. Впрочем, не только молдавский.

 

– Суки чернозадые... – говорит мужчина, глядя в коридор.

– Наташка... обещай, – говорит он.

– Обещай, что не пойдешь замуж за негра, – говорит он.

– Папа, не волнуйся, – говорит девушка и гладит мужчину по руке.

– Дай слово, – говорит мужчина.

– Даю слово, – говорит девушка.

 

Крупным планом – скрещенные за спиной пальцы, как делают, когда произносят необязательную клятву. Мужчина успокоенно кивает. Он задыхается.

 

– Гребанные молдаване с их гребанным Жоком! – говорит он.

– Милый, – просит женщина, похожая на нашу Наталью.

– Тебе вредно волноваться, да и курить надо было меньше, – говорит она.

– Курил бы нормальные сигареты с фильтром, все было бы окей, – говорит мужчина (примечание – он именно произносит “окей” именно как слово, как эмигрант первой волны, который уверен, что это первое слово из его английского).

– Гребанный “Жок”! – говорит он и кашляет.

 

Мама и дочь переглядываются. Мать поправляет мужчине подушку. Он хрипит:

 

– Сонька, газету принеси, у уродов этих черножопых попроси...

 

Женщина, терпеливо улыбнувшись, встает и выходит. Мужчина рывком бросается к дочери, хватает ее за руку, заставляет наклониться, говорит, брызгая слюной (она разлетается, мы видим это крупным планом).

 

– Наташка, слушай, кино это твое фигня, – говорит он.

– Показы потрфолио шмофолио, – говорит он.

– Хватит фигней страдать, – сурово говорит он.

– Ну ты только представь себе, кишиневская еврейка и звезда Голливуда, – говорит он.

– Да это же мля обхохочешься, – говорит он.

– Наталья Авнерова Хершлаг, обладательница “Оскара” и исполнительница главной роли в… в... блядь, в “Звездных войнах”! – вспоминает он последний фильм, о котором хоть что-то слышал.

– Аха-аха, – хохочет он, пока смех не переходит в содрогания тела, какие бывают при рвоте.

 

Отплевавшись в утку, поднесенную дочкой, мужчины вытирает рот – синий рукав халата темнеет от слюны и, кажется, – крови, и продолжает.

 

– Мы с мамой терпели эти твои закидоны, потому что ты наша доча, – говорит он, и мы видим в его ласковой улыбке что-то неуловимо похожее на улыбку ветерана из самолета.

– Но теперь я умираю, и ты должна заботиться о маме и сестрах, – говорит он.

– Вырастить их нормальными девочками, которые уважают Тору, учатся в университете, – говорит он.

– И это сможет сделать бизнесвумен, а не официантка, которая мечтает стать актриской вшивой, – говорит он.

– Да, папа, но чем мои планы стать звездой кино хуже твоих иллюзий разбогатеть? – рассудительно спрашивает девушка, упрямо склонив голову, и мы видим, что она, несмотря на юность, человек, что называется, Основательный.

– С сотней миллионов долларов ты нашу бензоколонку в сеть превратишь, – говорит отец.

– И продавать там будешь бензин, а не мочу ослиную, – говорит он.

– А-кха-кха, – говорит он.

– Гребанные папиросы “Жок”, гребанная кишиневская табачная фабрика “Тутун-ЧТЧ”, гребанный рак легких! – говорит он.

– Кстати, обещай мне, что не будешь курить! – говорит он.

– Даю слово! – говорит девушка.

 

В палату заходит мама – мы видим, что это весьма ухоженная дама в соку, и можем предположить, что безутешной эта вдова не останется, – с газетой в руках. Отца, судя по всему, посещают такие же мысли, что и зрителя. Мельком глянув на жену, он говорит:

 

– Нет, Сонечка, я же не читаю эти сраные местечковые “Брайтон Ньюс”, – говорит мужчина раздраженно.

– И “Молодежь Молдовы” долбанную не читал! – говорит он.

– Вечно ты все ПУТАЕШЬ! – говорит он.

– Да я ИМЕЛ их! – говорит он.

– Папа! – говорит Наталья.

– Принеси мне нормальную, человеческую газету! – говорит мужчина.

 

Камера берет его общим планом – до сих пор мы видели мужчину по частям, половина фигуры, только лица, руки крупно, как угодно, но не целиком, – и мы видим, что это очень маленький, не выше полутора метров, мужчина. Он похож на Денни Де Вито, будь тот бессарабским неудачником. В общем, просто похож на Де Вито... (оптимально уломать Де Вито сниматься – прим. В.Л.). В ярости комкает газету и швыряет ее в жену. Та, улыбнувшись, выходит, переглянувшись у входа в палату со статным чернокожим доктором. Тот, пожимая плечами, выходит. Отец девушки кашляет, садится и продолжает разговор, который они вели наедине.

 

– Пятиста миллионов будет достаточно, – говорит он.

– Папа? – говорит девушка.

– А, да, деньги, – говорит мужчина.

– Считай, они в кармане, – говорит он.

 

Дочка оглядывается в поисках врачей, она явно подозревает, что у отца предсмертный бред.

 

– А, ну да, – говорит мужчина.

– Самое главное, – говорит он.

– Но только сначала обещай мне, – говорит он.

– Три вещи, – говорит он.

– Никогда не спать с негром, никогда не курить, и никогда не выйти замуж за молдаванина, – говорит он.

– Иначе ты мне не дочь! – говорит он.

– Хорошо, – говорит с улыбкой дочь, которая явно не разделяет предубеждений папы в том, что касается афроамериканцев и табака.

– Обещаю, – говорит она.

 

Мужчина кивает. Манит к себе дочь пальцем. Начинает шептать на ухо.

 

Ретроспектива2

 

Синий фон. Отъезд камеры. Мы видим синий абажур лампы, стоящей в центре круглого стола. Стол тяжелый, деревянный, мельком – белый сверток. Камера обводит комнату, как беглый взгляд. Мы видим типичную “хрущевку”: стенка-шкаф с книгами по краям и хрусталем в центре, какие-то вымпелы на чешских обоях, значки, тапочки в углу, кресло-качалка, незастекленный балкон за деревянной дверью... (при просмотре этого у зрителя должно возникнуть физическое ощущение запаха кошек – прим. В.Л.). Мраморная табличка:

 

“В этой квартире с 1953 года живет мастер спорта по настольному теннису, почетный председатель профкома заводе “Счетмаш” товарищ М. Д. Перельмутер”.

 

Камера останавливается на резной маске в проеме двери, отъезжает чуть дальше, и мы видим, что это не маска, а лицо древней старухи, с удивительно выпяченным задом. Видно, что в юности – выпавшей на времена, примерно, третьей русско-турецкой войны, – она любила поддавать (ну в смысле секса, а не идиомы насчет алкоголя – прим. В.Л.). Старуха говорит:

 

– Кис-кис, – говорит она.

– Борюсик, сюда, – говорит она.

 

Камера скользит вниз, к ногам, там жирный кот трется об ноги старухи. Та, по-прежнему без какого-либо выражения на лице, поворачивается и уходит. Камера занимает ее место. Мы видим стол с синей лампой, и что белый сверток – это конверт с младенцем. Крупным планом младенец. Он спит.

 

Общий план стола – вокруг него сидят двенадцать человек. Все они очень странно одеты. На всех – добротные советские костюмы, но, почему-то, у каждого деталь, выбивающаяся из общей стилистики одежды. При этом каждый держит в руке кинжал. Детали по кругу: маска из золотой фольги, как у венецианской проститутки из высшего света, вышедшей потрахаться всласть на карнавал; накладные пейсы, отчего их обладатель становится похож на гипертрофированного Пушкина; ярко-красная кипа, больше похожая на шапочку кардинала, но видно, что люди старались на ощупь, и воспроизводили кипу по рисункам; накладной нос, делающий его обладателя карикатурным пауком-банкиром с плакатов фашистской Германии...

 

Вообще, на дворе 60-е, сионизм в СССР только начался, поэтому многое еще не придумано: тысячелетняя история Храма, еврейские предки Менделеева и т.д.

 

Лица мужчин напряжены. В одном из них – с фальшивыми пейсами, – мы узнаем отца Натальи, который в предыдущей сцене умирает в нью-йоркском госпитале. Он же, наконец, говорит:

– Ну, и?

Никто не отзывается. Мучительная, долгая пауза. Мужчины выглядят, как руководство строительного треста МССР, которое узнало, что их будет проверять ОБХСС. Очень смущенные, задумчивые и грустные, но, в то же время, не без нотки решимости. Наконец тот, что в маске из фольги, говорит:

 

– Судя по протоколам сионских мудрецов, нам нужно нанести ему раны сюда, сюда и сюда...

При этом он очень осторожно и издалека тычет ножом в те части свертка, в которые, предположительно, и надо бить.

– А потом сюда и так, – говорит он.

 

Садится. Все переглядываются. Молчание. На пороге комнаты появляется старуха.

– Борюсик, – говорит она.

– Мама, хватит вам уже со своим Борюсиком! – раздраженно говорит мужчина в маске.

– Цыц, – говорит, не меняя тона, старуха, и мужчина сникает.

– Борюсик, – говорит старуха.

– Мама, меня ЗАТРАХАЛИ ваши коты, – говорит старичок.

– Забей пасть, гой несчастный!!! – говорит старуха.

 

Кот глядит на мужчину в маске с ненавистью. Видно, что они соперничают в этом доме... Наконец, кот Борюсик снова бросается к старухе в ноги. Трется. Старуха поворачивается и уходит. Мужчина с накладными пейсами вынимает из кармана пачку сигарет без фильтра – “Жок” – и закуривает, не отрывая взгляда от младенца. Сосед, так же глядя на ребенка, протягивает руку и вынимает папиросу из пальцев отца Натали. Гасит об стол. Укоризненно качает головой.

 

– А, ну да, при детях же, – бормочет отец Натали.

– Докуришься ты с этим блядь “Жоком” до рака легких, – говорит мужчина в маске.

– Я? – говорит отец Натали.

– Да я еще всех вас переживу, отродье, – говорит он, и смеется тихонько.

 

Крупным планом смеющийся рот. Камера отъезжает, и мы видим, что это кашляет, задыхаясь, уже постаревший отец Натали. Та сидит на краю кровати в госпитале и глядит на отца с ужасом.

 

– И вы...? – говорит она.

 

Мужчина терпеливо взмахивает рукой. Снова комната. Крупным планом показаны лица мужчин. По ним стекает пот. Медленно... капли ползут, как в фильмах Бекмамбетова, который еще не родился. Крупным планом показано, как одна капля падает об стол и разбивается на тысячи микроскопических брызг. Отец Натальи хриплым шепотом говорит (рот с золотыми коронками крупно):

– Давайте все-таки начнем...

 

Человек с накладными пейсами так же шепотом поддерживает тему. Говорит:

– Предлагаю, чтобы первым... первый...

– Чтобы, так сказать, первый кирпичик заложил самый старший и уважаемый из нас, – говорит он.

– И это, – говорит он.

– Товарищ Эфраим Эрлих, – говорят все хором, но шепотом, отчего становятся похожи на хор сумасшедших кубанских казаков (те ведь тоже ряженые – прим. В.Л.).

– Товарищи, – протестуя, шепчет мужчина с идиотской звездой на груди.

 

Лица остальных непреклонны.

 

– Товарищи, – шепотом говорит избранный на роль первопроходца товарищ Эфраим Эрлих.

– Не стоит забывать, что я всего лишь кандидат в мастера по шахматам МССР, – говорит он.

– А среди нас есть победитель республиканских соревнований, серебряный призер всесоюзных состязаний, – говорит он.

– Мастер спорта, товарищ Яков Копанский, – говорит он.

– Верно, – снова шепотом поддерживает его кубанский хор семитов-казаков (при их слаженных выдохах зрителю становится понятно, что никакого противоречия в имидже и судьбе певца Розенбаума нет – прим. В.Л).

 

Выпрямив спину, встает человек, который и оказывается мастером спорта по шахматам, Яков Копанский. У него очень необычная для шахматиста внешность: покатый лоб, маленький злые глазки, уродливое лицо, фигура громилы... Он поправляет на лице маску царя Давида (о том, что это она, мы видим по корявым буквам на лбу, стилизованным под корону – “маскацарядавида”) и говорит. У него неожиданно писклявый голос.

 

– Ну что же, товарищи, – пищит он.

– Кто-то должен решиться, – говорит он пискляво.

 

Решительно тянется к ножу. Заносит его над свертком. Камера стремительно несется вдоль стола, потом резко взмывает – с ножом, и опускается, внезапно застыв на уровне сантиметров 10-15 от стола. Крупным планом сверток. Мы видим, что младенец открыл глаза.

 

Их сменяет крупный план глаз собравшихся. Все расширены, понятно, что все в ужасе. Снова лицо младенца с раскрытыми глазами. Он двигает губами. Причмокивает. Яков Копанский сглатывает. Глубоко вдыхает, заносит руку вновь.

 

– Прекратите! – говорит мужчина в кипе.

– Да что же это такое, товарищи! – говорит он.

– Соломон, Сион, Иегова, – говорит он.

– Сказки идиотские! – говорит он.

– Товарищи, мы с ума сошли! – говорит он, срывая кипу.

– Мы же простые советские люди! – говорит он.

– Да это же сумасшествие, – повторяется он.

 

Встает. Говорит:

 

– Я ухожу!

– И я, – говорит еще один.

– И я! – восклицает третий.

 

Оставшиеся девять глядят на них зло и с легкой завистью, как одноклассники на школьников, осмелившихся забить на урок. Тройка демонстративно выходит. Показана дверь, она хлопнула, звук удара... Тишина. Все поворачиваются к младенцу.

 

– Ну что же, – нарушает молчание самый старый из собравшихся, седой старичок в халате звездочета.

– Это было первое испытание, и они не прошли его, – говорит он.

– …они думали, что я и правда собираюсь убить ребенка... – говорит он.

– Вот придурки! – говорит он.

– Но я собираюсь убить их! – говорит он.

– Ведь они знают нашу тайну... – говорит он.

 

Показано крупным планом лицо одного из собравшихся. Мы видим, что это женщина. Она очень похожа на писателя Улицкую.

 

– Люся, – говорит ей старичок.

– Возьми засранца и отнеси мамке, – говорит он.

– Ребе?! – говорит Люся.

 

У нее вид экзальтированной женщины из средневекового монастыря, которой показали фигурку Иисуса, которая вдруг вроде бы ожила, а потом вдруг убрали ее в шкаф, дальше пылиться.

 

– Мы что, не принесем его в жертву Сиону?! – спрашивает она.

– Нет, – говорит ребе.

– Так надо, Люся, – говорит ребе.

– Значит, крови не будет, – говорит Люся с огорчением.

– Будет, Люся, – говорит Ребе.

– Ведь те трое мудаков, что ушли отсюда, обязательно разболтают обо всем, – говорит он.

– И мы убьем их, – говорит он.

 

Люся вздыхает с грустью, но и с облегчением. С отвращением берет сверток – каждой рукой двумя пальцами, – и брезгливо подносит к окну. Один из мужчин распахивает его.

 

– Аурика! – визгливо кричит Люся.

 

Мы видим, что все происходило в квартире на первом этаже. В окне появляется лицо дворничихи.

 

– Забирай своего щенка! – говорит Люся.

– Так че, это, резать не буите? – спрашивает Аурика.

– Да мы пошутили, ха-ха, – говорит мужчина, который стоит у окна.

 

Смеется неискренне, как партийный функционер на собрании рабочих, после вопроса о том, куда девалась картошка из магазинов. Аурика явно ничего не понимает – ни куда девалась картошка, ни почему ребенка, согласно уговору, не зарезали. Все это время, пока она стоит, тупо глядя на сверток, Люся держит его еле, брезгливо отворачиваясь.

 

– Деньги не верну! – начинает, наконец, выдавать соображения Аурика.

– Ах, оставьте, – говорит Люся.

– Значитца и деньги мне? – говорит Аурика.

– Да, да, берите же, скорее, – говорит Люся.

 

Аурика, оживившись, хватает сверток, и уходит, бормоча: “кровиночка моя... жиды... эвона как... чуть было не умучали… пейсатые мля... а ежели каждую пасху по одному... семь ртов-то... панарицыя!”

 

Люся брезгливо глядит ей вслед. Бормочет – “быдло... опрощенцы чертовы... инфантильный народ... поколение-червь... зеленый шатер... а если за щеку, то на полшишки... гои мля...”. Старичок за спиной Люси кашляет. Она спохватывается и возвращается к столу. Показано сзади, как она пытается совершить модельный проход за расстояние всего в три шага. Старичок говорит:

 

– Скинем машинерию...

– Мля, фанаберию, – поправляет он себя.

 

Из-за того, что старик матюгнулся, обстановка становится намного непринужденнее. Все улыбаются, лица расслаблены, раскраснелись.

 

– Девять, – говорит старичок...

– Лучше меньше, да лучше, – говорит он.

– Итак, когда остались самые стойкие, – говорит старичок.

– Я расскажу вам о сокровищах моего брата, царя Соломона... – говорит он.

– Ребе знает секрет долголетия Талмуда, – шепчет в ужасе Люся.

– Да нет, фамилия моего двоюродного брата – Царь, – роняет ребе, даже не глядя на Люсю, которая – чем быстрее происходит действие, тем понятнее становится всем, – полная дура.

– Царь Соломон... – говорит старичок...

 

Ретроспектива

 

Черно-белая пленка. Грязная дорога, на которой пузырятся капли дождя. По дороге бредут человек 50, это женщины, дети и несколько стариков. Позади них идут, закутавшись в плащи-дождевики, люди в немецкой военной форме. Впереди колонны – тоже человек в плаще, но он, мы видим это по фуражке, офицер. Котелки солдат позвякивают. Все молчат, даже самые маленькие дети. Показаны крупным планом лица женщин из колонны – у них такие же большие грустные глаза, как у попугая Кеши, озвучившего его актера Хазанова или Люси из предыдущей сцены. Только взгляд у женщин из колонны блуждающий, слегка безумный. Никто из них явно не похож на человека, который готов рассказать вам о шахматном этюде или показать сценку из жизни кулинарного техникума. Взгляд одной из женщин беспрерывно скользит по окрестностям, как у актера Малюты Скуратова в фильме про Ивана Грозного, который снял режиссер Эйзенштейн. На сгибе левой руки – у нее девочка лет двух, а в правой руке – рука пацана лет пяти, который идет за матерью. Та, оглядывая мир в непрерывно скользящем режиме, с силой – можно сказать, с ненавистью, – толкает пацана в кусты. Заминка.

 

– Сука, сука! – визжит другая женщина, которая идет сзади.

– Твой щенок, сбежал, сбежал...!!! – кричит она, пытаясь схватить солдата за рукав.

– Нас всех из-за тебя расстреляют! – кричит она.

– Жидовка, тварь, – кричит она, картавя.

– Тварь. Сука! – кричит она.

– Господин офице... – кричит она, пытаясь ударить мать, столкнувшую сына в канаву.

 

Тот отталкивает истеричку, она падает в грязь с двумя своими детьми, которых несла. Замешательство в колонне. Мать сбежавшего пацана смотрит в сторону кустов, подбородок дрожит, как будто она силой мысли хочет что-то передать. В глазах нет надежды, потому что пацан еще слишком маленький. Женщина выглядит как тот, кто ждет пощечины. Конечно, в переносном смысле. Хотя и в прямом она пощечину получает – ее несильно хлещет по лицу солдат. Она упрямо глядит в сторону кустов, за которыми овраг, а за ним еще и еще – холм по которому проходит дорога, покрыт такими оврагами из-за оползней (характерный пейзаж для Молдавии – прим. В. Л.).

 

Крупным планом кусты. Солдаты. Офицер, который подходит к этой части колонны.

 

Кусты не шевелятся. Лицо матери. Кусты. Офицер слушает солдата, короткая команда. Два солдата спускаются к кустам. Кусты крупно. Не шевелятся. Мать. Офицер – скучающее, безразличное лицо. Солдаты возвращаются. Говорят что-то офицеру. Тот коротко командует. Несколько минут глядят друг на друга с недоумением. Потом солдаты поворачивают мать, – все еще с маленькой девочкой на руках, – офицер, безо всякой подготовки поднимает пистолет и стреляет женщине в затылок. Та падает, офицер переворачивает тело ногой и без пауз стреляет в лицо девочке. Снова пару команд. Все расходятся по своим местам, колонна идет дальше.

 

– Нас не расстреляют, нас не… – шепчет истеричка своим детям.

 

Те достаточно велики, чтобы идти сами, но она несет их на руках.

 

Показаны крупным планом кусты. Там лежит, глядя в небо, мальчишка. Он так и не сумел сбежать, и его мать напрасно пыталась силой мысли заставить его это сделать. Не заметить его было совершенно невозможно.

 

Значит, солдат, который увидел мальчишку, просто его пожалел.

 

Черно-белые фигурки двигаются, и сразу за холмом – внезапно, для зрителя в первую очередь, – мы видим деревню. (Опять же, очень характерный для Молдавии пейзаж: из-за холмов местность, которая кажется безлюдной на тысячи километров, за пять минут пути оживает – прим. В. Л.) Колонна молча проходит через деревню. Вдоль дороги стоят – молча – люди, которых можно поначалу принять за резные деревянные столбы, какие вырезали в 60-х годах ХХ века евразийцы из Академий наук СССР, чтобы подкрепить свою теорию “тысячелетних скифских Мадонн”. Один из них – некрасивая крестьянка – внезапно заговаривает. Говорит по-румынски, поэтому идут титры.

 

– Эй ты, которая в красной кофте, – говорит она (картинка по-прежнему черно-белая – прим. В.Л.)

– Я? – спрашивает, не останавливаясь, одна из женщин.

– Ты, ты, – говорит крестьянка.

– Ты и по-нашему говоришь, я знаю, – говорит она.

– Да, – говорю, – говорит женщина.

 

Несмотря на то, что разговоры с колонной, – очевидно, – запрещены, и солдаты и офицер не пытаются заставить замолчать.

– Вас все равно расстреляют, – говорит крестьянка.

– Откуда ты знаешь, – говорит женщина.

– Нам сказали, что нас отвезут в специальный город, – говорит женщина.

– Не верь им, они врут, – говорит крестьянка.

– Вы уже пятые, кого они ведут так, – говорит она.

– У колодца, что за первой верстой, – говорит она.

– Там где заброшенный карьер? – говорит женщина, выражение лица которой не меняется.

– Да, – говорит крестьянка.

– Мужайся, я буду молиться за тебя, – говорит она.

– Все в руках Бога, – говорит женщина.

– Спасибо тебе, – говорит она.

– Сменяй кофту на каравай хлеба, – говорит крестьянка.

– Тебе уже все равно, – говорит крестьянка.

 

Женщина на ходу, – не меняясь в лице, – снимает с себя кофту и протягивает крестьянке, которая идет рядом с колонной. Остальные селяне стоят, даже не поворачивая головы. Крестьянка берет кофту и протягивает хлеб – то есть, ради обмена она и вышла из дома. Как только обмен произведен, крестьянка застывает с кофтой в руках и стоит, как и все сельчане. Еврейка, отщипнув кусок себе и детям, передает каравай другим, и так хлеб идет до самого конца колонны. Последний из идущих – старик – машинально протягивает кусок назад, и один из солдат так же машинально этот хлеб берет.

 

Показана уходящая колонна.

 

Колонна медленно ползет.

 

Скрывается за поворотом. Крупно – лица селян, морщинистые, грубые, суровые.

 

Пейзаж общим планом. Очень крупно – как на картинах голландских художников.

 

Звуки выстрелов. Если присмотреться – опять же, тут все по принципу голландской живописи XVII века (я советую оператору сначала изучить фламандские пейзажи – В.Л.), – можно заметить в углу буквально несколько черных точек, которые мечутся, и по которым мы можем лишь предположить, что происходит у расстрельного рва. Но это от силы одна десятитысячная часть общего плана сверху.

 

Потом – крупным планом лица двух детей на руках истерички. Камера отъезжает, и мы видим, что они мертвые и лежат в куче тел в яме. По лицам барабанит дождь. Камера отъезжает. Мы видим мальчишку, которого ценой своей жизни и жизни сестры спасла мать. Он стоит молча, небо над ним быстро темнеет.

 

Мальчик дрожит.

 

Ретроспектива – возврат в хрущевку

 

Люди вокруг стола мрачно молчат. Люся картинно плачет. Старичок, повернув голову, глядит в проем двери, там старуха с чайником. Заносит, молча ставит его на стол, кивает в сторону шкафа. Люся, рыдая, встает, открывает шкаф, вытаскивает стаканы. Разливает чай.

 

– Бостонское чаепитие, – говорит задумчиво старичок.

 

Все улыбаются, сразу видно, что в этом кругу принято Интеллектуально шутить. Чтобы подчеркнуть это, показана крупным планом обложка книги в серванте. “...тругацкие...” – написано на корешке. “..оветская фантастика”... – написано на другом. Корешки тщательно подобраны по цветовой гамме и в цвет стенки.

 

– А дальше? – спрашивает, глотая слезы, Люся.

 

Старичок суровеет. Переход мгновенный – старик в этом момент выглядит как ветеран, которого позвали на встречу с молодежью, который попал в актовый зал школы, ошалел от обилия пионерок, и откровенно любовался их ножками, но был вынужден прерваться, чтобы рассказать про свой Подвиг.

 

Крупным планом блестящие, бараньи, навыкате, глаза Люси.

 

Ретроспектива

 

Снова ров, на краю женщины и дети, плач, крики, выстрелы, люди падают в землю, барахтаются, их добивают. В общем, один из частых в годы ВОВ расстрелов еврейского населения Бессарабии. Крупно показано женщина, в руках которой зажат каравай. Затемнение. На присыпанные землей тела падают свежие. В руках одно из детей – кусок каравая. Потом еще человек с караваем. Еще. Трупы падают волнами, они показаны то в дождь, то в ясную погоду. (Расстрелов должно быть так много, чтобы зритель перестал воспринимать это как что-то действительно ужасное, он должен Привыкнуть к ним. – прим. В.Л.)

 

Именно в этот момент, – когда мы уже не воспринимаем трагедию из-за обилия трупов, – камера отъезжает, и мы понимаем, что видели ров глазами мальчишки.

 

Тот стоит на краю, вечереет.

 

Мальчишка отлично одет, но одежда в пятнах крови. Он спрыгивает в яму, что-то ищет, возится, ходит по трупам, вынимает кусок хлеба из рук убитой девочки, жует на ходу. При малейшем шуме настораживается, как собака. Возится с мертвецами. Потом вылезает из рва, и – в полутьме – бежит в лес поблизости, там под деревом залезает в дыру в земле под корнями дерева. Мы видим берлогу изнутри. Она выстелена вещами убитых. В углу – целая горка.

 

Часы, золотые зубы, кольца, какие-то банкноты.

 

Все это очень напоминает гнездо сороки.

 

Камера выезжает из берлоги, и мы видим, что сверху на корни каплет вода. Значит, уже весна. Потом – ягоды. Затем – желтые листья. Потом снег. Так – несколько раз. Один раз камера останавливается у края берлоги, словно не решаясь заехать внутрь. Мы слышим дикий, раздирающий кашель. В следующий раз камера останавливается у входа, и мы не слышим ничего, кроме шума ветра.

 

Показан мальчишка, который заматерел, бежит по полю зигзагами, заросший, лицо почернело, повадки звериные. Берлога наполовину полна ценностями.

 

Снова сцена расстрелов. На этот раз среди упавших в ямы – одни мужчины.

 

Показаны сапоги. Они не немецкие.

 

Показаны уходящие.

 

Это советские шинели.

 

Крупным планом берлога и рядом с ней еще одна – полная ценностей.

 

Крупным планом лица красноармейцев. Потом спины. Мальчишка глядит им вслед из леса с удивлением – это незнакомая для него форма, – но не выходит. Ждет, пока расстрельная команда скроется, и только тогда бежит к яме.

 

Спрыгивает туда...

 

Возврат с ретроспективу – хрущевки

– … ть миллионов рублей! – говорит старичок.

– Невероятно... – шепчет Люся, мечтательно.

– Это на рыло, получается, по дв... – говорит громила-шахматист.

– Яков, – укоризненно говорит старичок.

– Не для того мы, евреи, вынесли столько, чтобы делить на брата эти самые несчастные восемнадцать миллионов рублей, – говорит старичок.

– Это деньги, которые мы потратим на сионизм, – говорит он.

– На репатриацию нашего народа туда, где дух нашей веры, – говорит он.

– В Израиль, – говорит он.

 

Лица собравшихся становятся мечтательными. Они выглядят как советские люди, которым рассказали о колбасе (в принципе, о колбасе они и думают, так что никакого противоречия нет – прим. В.Л.).

 

– Святая Земля... – говорит Люся мечтательно.

– Да, Люся, – говорит старичок мягко.

– А завари-ка нам еще чайку, – говорит он.

 

Люся яростно, – как репатриант в аэропорт, – бросается на кухню. Старичок, дождавшись, когда дверь закроется, говорит:

 

– И я готов сказать вам, где спрятаны сокровища моего брата, Царя Семеновича Соломона, – говорит он.

– При условии, что все они будут обращены нами на исход евреев в святую Землю, – говорит он.

– Потому что именно на это мой брат, уверовавший в Тору, и хотел их отдать, – говорит он и утирает слезу.

 

Ретроспектива

 

Комната, полная полуголых женщин, в кресле сидит мужчина, сильно пьяный, но в отличной форме, накачанный, мускулистый. На груди татуировка “ВМФ СССР”. Мужчина держит на каждой ноге по две шлюхи – итого четыре, а в правой руке – бутылку с вином “Днестровское”, а в левой – папироску “Жок” и карты. Несколько мужчин с картами сидят рядом. Крупным планом – лицо мужчины. В нем угадываются черты мальчика, который прожил несколько лет возле расстрельного рва. Дверь в комнату приоткрывается, мы видим голову в милицейской фуражке.

 

– А кто там мля? – спрашивает мужчина, не оглядываясь.

– Участковый, – говорит одна из шлюх.

 

Мужчина, не оглядываясь, бросает назад две пятидесятирублевки. Мы следим за тем, как они взмывают в воздух, потом камера отрывается от них, показывает люстру – очень дорогую, чешскую, – а когда спускается к двери, та уже закрыта. Купюр нет. Шлюхи хохочут. Дверь снова приоткрывается.

 

– Нет, ну это уже нагле... – говорит было мужчина.

 

Замолкает, полуобернувшись. В двери стоит старичок из сцены в хрущевке – а это все происходит в частном одноэтажном доме, один раз можно показать общий план, виноградник, машина, в общем, роскошь, – и качает головой.

 

– А, поп пришел! – хохочет мужчина.

– Ребе-хренебе! – орет он.

– Бога нет! – кричит он довольно, и все пьют.

– Ая-яй, – говорит мудрый старичок.

– Тратить баснословные богатства на падших женщин и вино... – говорит он.

 

Глядит с укоризной. Выживший мальчишка – причем для нас сейчас совершенно не очевидна необходимость того, чтобы выжил именно он, – бросает карты на спину шлюхе, которая стоит на четвереньках, как столик, и лепит ей на лоб купюру в 25 рублей.

 

– Ради того ли твоя несчастная мама... – начинает было старичок.

– А ты мля маму не трожь!!! – кричит мужчина.

 

Вскакивает, уронив шлюх, и так как их много, возникает некоторый переполох. Мужчина рвет на груди тельняшку. Кричит:

 

– Где был твой гребанный Бог?!

– Где был твой Бог тогда?! – орет он.

– Да я!!! – орет он.

 

Что именно он говорит, неважно. Это обычная пьяная истерика взрослого мужчины, который бы все отдал за то, чтобы кое-что подправить в прошлом, но понимает, что это невозможно – на то он и взрослый, – и поэтому ведет себя как ребенок.

 

– Соломон... – укоризненно говорит ребе...

 

Мужчина вышвыривает раввина – причем тот одет, что называется, по гражданке, и от раввина в нем одно название, – и захлопывает дверь. Снова крики, ругань, звук бьющейся посуды, смех...

 

Затемнение. Показана квартира ночью. Мужчина встает, перешагивая через тела, выходит во двор. Расстегивается, и начинает мочиться на столб, с которого свисает провод. Вспышка, искры, яркий свет.

 

Белый фон.

 

На фоне появляется лицо ребе.

 

Общий план: над умирающим от ожогов Соломоном стоит его двоюродный старший брат – наш старичок-раввин, – у которого, почему-то, за спиной торчат два белых крыла.

 

– Где я... – слабым голосом задает банальнейший вопрос Соломон.

– На небесах, – дает не менее банальный ответ раввин.

– Я... умер? – спрашивает Соломон.

– Да, – говорит ребе.

– Теперь-то ты видишь, что я праведен? – спрашивает ребе, двигая бровями, как кот в мультике про Джерри и Тома, это он показывает на свои крылья.

– Я... я... – плачет Соломон.

– Мама, мама и сестричка, – говорит он, и мы видим, как проступило в его лице детское.

– Они в раю, – говорит ребе.

– А ты... – говорит он.

– Я... я... – говорит Соломон.

– Постой-ка, но разве у нас, евреев, есть рай и ад? – спрашивает он, недоуменно хмурясь...

– Если бы ты ходил на курсы кружка энтузиастов по изучению Торы, который занимается каждую среду и пятницу во Дворце Профсоюзов на Нижней Рышкановке под видом общества филателистов, то знал бы, что да, – мягко говорит ребе.

– Жалко, – говорит Соломон.

– Сестричку бы я повидал, – говорит он.

– Не все потеряно, – говорит ребе многозначительно.

– Сделай благое дело, и Иегова примет тебя к чистым, – говорит он.

– Но что я могу сделать, я же покойник, – говорит Соломон горько.

– Сокровища... – говорит ребе.

– Но разве Иегова не знает и так, где они? – говорит умирающий недоуменно.

– Иегова все знает, – говорит ребе.

– Но ведь у Иеговы нет рук... – говорит ребе.

– Мы его руки... – говорит он многозначительно.

 

Общий план. Палата, умирающий что-то шепчет, ребе, склонившись над братом, чертит схему на листке бумаги. Траурная музыка. Палата больницы, врач пересчитывает деньги, стук, врач открывает палату – та была закрыта на ключ, – ребе выходит, снимает накладные крылья, комкает их, выбрасывает в мусорный бак. Снова музыка. Процессия – очень похожая на колонну евреев, которых вели на расстрел, – входит в ворота кладбища. Комки земли падают на поверхность гроба и живописно разлетаются.

 

Один из комков кружится на фоне неба, потом пропадает – и мы видим лишь небо. Камера отъезжает, получается – мы смотрели из квартиры, где собрались старичок, его девять учеников и Люся.

 

– Вот так мой святой брат Соломон, проживший праведником и не прикоснувшийся к женщине и вину ни разу в жизни... – говорит старичок.

– И завещал мне свои богатства на благоугодное дело... – говорит он.

 

Выкладывает на стол клочок бумаги со схемой. Она белеет на столе, как Грааль, если бы кровь Христова была белой.

 

– Ребе, а почему вы сами... – говорит кто-то.

– Потому что на это путешествие мне нужны деньги, ваши силы, и ваше желание приблизиться к Сиону, – говорит ребе.

– 18 миллионов рублей... – говорит он.

– В ОВИРЕ возьмут по 10 тысяч за одну семью, – говорит он.

– Сколько семей мы избавим от гнета филистимлян? – говорит он, улыбаясь.

 

Все, улыбаясь, переглядываются и кивают. Собрание становится похоже на общество анонимных алкоголиков или баптистов, которые после часовой проповеди таки выяснили, что Бог, оказывается, есть. Крупно показана люстра. Она дорогая, чешская, вполне возможно, что ребе перенес ее из дома брата. Молчание. Потом жужжание. На стол садится муха, потирает лапки. Все смотрят на нее. Один из собравшихся вдруг резко бьет ладонью по столу. Быстро вытирает руку о штаны.

 

– Восемнадцать миллионов, – говорит кто-то.

 

Камера очень медленно – чтобы возникло ощущение пересчета – показывает всех. Девять. Это буквально повисает в воздухе. Восемнадцать миллионов и девять человек. Вдруг громила-шахматист говорит:

 

– Это если ровным счетом…

– А с Люсей и ребе... – говорит он.

 

Снова молчание и крупным планом снова люстра. Она начинает потихоньку раскачиваться, а потом перестает.

 

В дверь заходит Люся с подносом, на котором стоят чайник и стаканы. Роняет все. Затемнение.

 

Пустая квартира. На поле лежат ребе и Люся, у обоих перерезано горло от уха до уха.

 

В дверях стоит сумасшедшая старуха, которая демонстративно вымазана кровью, в руках у нее окровавленный нож, причем она этого явно не понимает.

 

Старуха говорит:

 

– Борюсик...

 

Кот подходит к мертвому ребе и метит прямо ему на лицо.

 

Возврат из ретроспективы – аэропорт

 

Натали выходит после паспортного контроля в небольшой зал кишиневского аэропорта. У входа толпится куча людей, которые радостно бросаются к прибывшим. Прибывшие одеты в шубы, меховые шапки, в руках держат огромные пакеты с подарками; те, кто встречают, держат в руках букеты, которые завернуты в целлофан. Вежливо улыбаясь, Натали лавирует между ними – у нее всего один чемоданчик на колесиках, – и идет к выходу. Общий план – кучка людей, напоминающих типичных гопников. Пятеро сидят на корточках, трое стоят, очень вальяжные позы, на всех спортивные костюмы, блестящие туфли, дубленки, золотые перстни, толстые цепи на шеях. Лица угрюмо-презрительные. На всех, кто в зале ожидания, глядят с насмешкой.

 

Это таксисты кишиневского аэропорта.

 

Когда мимо них кто-то проходит, они бросают, не поворачивая головы:

 

– Такси, такси...

 

Если прибывшего никто не встречает, он останавливается на секунду, и в этот момент мужчины моментально вскакивают, окружают его и буквально волокут к машине. Натали видит все это, медленно двигаясь через толпу, и, вежливо уклонившись от встречи с очень толстой молдаванкой, которая несется с раскрытыми объятиями, попадет, наконец, к выходу. На улице вновь глубоко вдыхает, и смотрит по бокам с любопытством. Останавливается у проезжей части, – это метров 20 ниже, – и ждет автобус. Пикает мобильный. На экране появляется смс-сообщение:

 

Remember dochia!

No drags.

No niggas

No moldavans

Your papka

 

Девушка улыбается, и, покачав головой, поднимает руку.

 

Автобус отъезжает, и мы видим, что дорога снова пустеет.

 

Ретроспектива

 

Больница Нью-Йорка. Мужчина – отец Натальи, – лежит с закрытыми глазами. Потом – очертания всего, что происходит в палате, – становятся смазанными. Мы как будто видим все глазами отца Натальи, которые полуприкрыты. Какие-то фигуры двигаются, какое-то черное пятно двигается навстречу белому, какое-то ерзание. Глухие голоса, женский и мужской. Говорят на английском, поэтому идут титры:

 

Женский: О, милый, не так быстро, он же здесь.

Мужской: Лапа…

Женский: Мне так нравится, когда ты называешь меня “лапа”.

Мужской: Я прочитал это слово в книжке нашего выдающегося писателя Мейлера.

Женский: Он так называл свою “лапу”?

Мужской: Ну, правильнее “своего”, так обращался к своему любовнику один гей-американец. Но это неважно, главное-то чувства. Как писал великий Вудхауз...

Женский: Вау, мне так нравятся интеллектуально развитые мужчины...

Мужской: Меня заводит, когда ты говоришь “вау”, моя белая цыпа.

Женский (требовательно): Лапа, ниггер, лапа.

Мужской (томно): О-о-о-о....

 

Женский голос явно принадлежит матери Натальи. Женщина определенно почувствовала себя одинокой и решила наладить личную жизнь. Картинка то становится почти ясной, то снова плывет: понятно, что отец Натальи пытается открыть глаза пошире.

 

М: …не проснется, я ему лошадиную дозу вколол.

Ж: а он...?

М: ну, в принципе, может и слышать.

Ж: хи-хи.

М: Белая сучка.

Возня, шорохи, ритмичные шлепки. Отец Натальи мычит. Шлепки становятся все чаще, мужчина и женщина начинают пыхтеть, пыхтят все громче. Отец Натальи хрипит и мычит, пытается разлепить глаза. Любовники пыхтят все громче. Потом вдруг молчание.

 

– Арановски? – спрашивает резкий мужский голос.

– Черт, что это с говнюком? – говорит другой.

– Кажется, бутонифонал, – говорит Первый Голос.

– Вот дерьмо, – говорит Второй.

– Не ругайся, – говорит Первый.

– Слушай, не учи меня, – говорит Второй.

– Нас, евреев, все учат, – говорит Второй.

– ООН, Евсросоюз, ПАСЕ, Совбез, – говорит он.

– Заткнись, – говорит Первый.

– Папа Римский, общественное мнение, Саркози, блядь, – говорит Второй.

– Еще и ты, засранец, будешь меня учить, – говорит Второй.

– Да забейся ты! – говорит Первый.

– Дай ему что-то, чтобы он очухался, – говорит Первый.

– Сейчас, – говорит Второй.

 

Пара шлепков – это легкие пощечины. Над камерой склоняется мутное пятно – лицо, – и постепенно картинка проясняется. Общий план: в палате лежат чернокожий доктор и мать Натальи, оба на полу, без нижней части одежды, и с покрасневшими раздутыми лицами. В шею каждого врезался черный шнурок. У кровати отца Натальи мужчина, очень похожий на агента Матрицы из одноименного фильма: безобидный дебил с претензией на угрозу. Он даже одет в костюм как у агента Смита. Второй мужчина выглядит добродушно, этакий Энтони Хопкинс на пенсии. Понятно, что он намного опаснее своего якобы крутого напарника. Отец Натальи ошарашен, потому что не видит жены и ее чернокожего любовника, те ведь на полу. Куда все подевались, где те, кто здесь только что трахался, что за галюны – все написано на его лице, потому что он, говоря прямо и цитируя кумира советских интеллигентов Булгакова, далеко не бином Ньютона.

 

– Очухался, – довольно говорит Первый (Хопкинс).

– Арановски, мы по твою душу, – говорит он.

– Думал спрятаться, гамадрил?! – рычит Второй (Матрица), и замахивается.

– Да перестань, – говорит Первый.

– Мля, педераст! – рычит Второй и снова замахивается.

 

Папаша Натальи лишь испуганно жмурится.

 

– Натан, ты мешаешь мне представиться, – говорит Первый.

 

Встает со стула, обходит тела задушенных и присаживается на краешек постели больного.

 

– Арановски, мы по поводу сокровищ, – говорит он.

– Каких сокро... – пищит отец Натальи.

 

Как и все крутые на руку бизнесмены эпохи борьбы с ОБХСС, он оказывается жалким трусом, неспособным постоять за себя, с него слетает весь налет грубости, резкости. Он становится похож на беременную женщину, которая знает, что беременна и поэтому несет себя плавно.

 

– Чё ты придуриваешься? – рычит Второй.

 

Размахивается и изо всех сил втыкает шприц, которым делал укол, прямо в ляжку отцу Натальи. Тот визжит, но ему быстро затыкают рот.

 

– Копи Царя Соломона, – говорит второй.

– Я... что... как... отку... – говорит отец Натальи.

– Думал спрятаться, чмо, да, спрятаться?! – шипит Второй и замахивается кулаком.

– Я… не… по... – блеет отец Натальи.

– Доктор Хау... – замирает с возгласом на устах чернокожая медсестра.

– Мля, я же тебе сто раз говорил, – говорит Первый Второму.

– Закрывай ты эти гребанные двери, чмо! – говорит он Второму.

– Кто чмо, я?! – говорит Первый.

– Ты, потому что ты не закрыл дверь, идиот, – говорит Второй.

– Мне надоело твое хамство! – неожиданно ранимо заявляет Первый.

 

Все время переговариваясь они, – на диссонансе, – очень слаженно и быстро втаскивают в палату медсестру, и душат ее: Первый обхватывает сзади и валит на колени, Второй затягивает шнурок. Нам становится понятно, как именно ушли в мир иной доктор и мать Натальи. Медсестра умирает, так ничего и не поняв. Первый и Второй возвращаются к постели больного. Второй смотрит многозначительно на Первого.

 

– Что надо сделать? – спрашивает он.

– … – думает Первый.

– Идиот, ЗАКРОЙ ЖЕ НАКОНЕЦ ДВЕРЬ, – говорит Второй.

– Что за манера?! – злится Второй, закрывая.

– Ты как моя жена, – говорит он.

– Нет чтобы мля положить носок в корзину для белья, – говорит он.

– Надо обязательно сказать мне, где он, и ждать мля что я его положу куда надо, – говорит он.

– Твоя жена умный человек, – говорит Первый.

– Настоящая женщина, умная, мужественная, красавица, – говорит он.

– А еще у нее муж-идиот, непослушные дети, и много общественных дел, – говорит он.

– Настоящая еврейская женщина, – говорит он.

 

Обращают, наконец, внимание на отца Натальи. Тот очень похож на медсестру – такие же выпученные глаза, только он еще живой. Но, глядя на три тела на полу палаты, мы понимаем, что это временно.

 

– Аарановски, он же Глумовски, он же Хершель, – говорит Второй.

– Уроженец МССР, села Калараш, – говорит он.

– Думал спрятаться здесь под фамилией Портмен, лошок? – спрашивает Первый.

– Я… не... – говорит отец Натальи.

– Dobrui dzen tovaritch, – говорит, склонившись, Первый (до сих пор разговор шел на английском).

 

Молчание. Отец Натальи бледнеет.

 

– У тебя, Арановски, есть должок перед правительством Израиля, – говорит “Хопкинс”.

– И ты это знаешь, чмо, – говорит “Матрица”.

– Копи Царя Соломона, – говорит Первый.

– С учетом роста цен, инфляции, кризиса, гиперроста показаний Доу-Джонсона, – говорит он.

– Получается 50 миллионов долларов США, – говорит он.

– Все то бабло, на которое миллионы счастливых еврейских семей могли бы покинуть СССР и устроиться в Израиле, – говорит Второй.

– Ты, гомосек, государственный преступник, – рычит Первый.

– Ты кинул еврейский народ, государство Израиль, ты кинул ребе, которого вы с подельниками удавили в этой сраной МССР, – рычит он.

– Ты убил всех своих сообщников, и решил вывезти все сокровища, – рычит Второй и методично шлепает газетой, свернутой в трубочку, по голове жертвы.

– Я не... я не убивал их, – пищит отец Натали.

– Нам это по фигу, – спокойно говорит Хопкинс, и именно в его устах это звучит очень страшно.

– Карта, Арановски, – говорит “Хопкинс”.

– Мы сотрудники Моссада, и мы никогда не забываем тех, кто совершил преступления против еврейского народа, – говорит он.

– Так чего же вы не в Латвии?! – борзо пищит несчастный папаша Натальи.

– Там мля фашисты свои шествия устраивают! – хрипит он, потому что Первый его слегка придушил.

– Вы мля чмошники... – с вызовом – видно, что у него истерика, – бросает отец Натальи.

– Ты нам тут ОРТ не устраивай, – говорит Второй, встав.

– Украл у советс... тьфу мля еврейского народа 50 миллионов баксов и думаешь, что мля святее самых святых цадиков? – говорит Второй.

– Когда возникает выбор или убить врага государства и поиметь с этого 50 миллионов долларов или просто убить врага государства, настоящий еврей всегда выбирает вариант номер 1, – говорит “Хопкинс”.

– А мы, в отличие от тебя, лошок, настоящие евреи, – говорит он.

– Благодаря таким как мы, наш народ и существует еще, – говорит он.

– Включая, к сожалению, таких его недостойных представителей, как ты, – говорит он.

– Кончаем его, – рычит “Матрица”.

 

Смена картинки: мы видим Натали, которая сидит в автобусе и с интересом смотрит на группу людей, которые достали канистру с красной жидкостью (канистра белая, плюс при толчках автобуса часть жидкости выливается – поэтому цвет виден) и пьют из нее по кругу. Снова палата. Расширенные глаза отца Натальи, во рту у него человеческая кисть. Она черная. Вьется дымок, это “Матрица” обнажил провода от лампы и время от времени прижигает ими несчастного. Снова автобус: Наталья, улыбаясь, пьет из канистры под возгласы и крики пассажиров. На нее смотрят с обожанием, как в Молдавии всегда глядят на иностранцев или деньги – что, в принципе, одно и то же. Снова палата: отец Натальи лежит на полу голый, с подушкой во рту, на его пальцах пляшет Матрица, танец похож на гопак, исполняет его агент Моссада, поэтому – с учетом некоторых исторических деталей, например, еврейской резни Богдана Хмельницкого, – это сочетание выглядит особенно жутко и нелепо.

 

Все что происходит в палате – под музыку “7.40”, которая перемежается – когда сцена меняется на молдавский автобус – музыкой ансамбля “Лэутары”.

 

Крупным планом лицо отца Натальи. Он плачет, лежит в кровати.

 

–...ский, а номер? – спрашивает “Хопкинс”.

– Номер 174, он по средам, – говорит плача отец Натальи.

– Вы же ей ничего не сделаете? – говорит он.

– Мы мля?! Да мы ее в задницу поимеем! – рычит Второй.

– Дочь, сука, предателя... – рычит он.

 

Папаша Натальи вназапно перестает плакать. У него лицо человека, который вспомнил, что не включил утюг, уходя из дому.

 

– Можно спросить, – говорит он неожиданно деловитым тоном.

– Ну? – бросает Второй.

– А вы случайно не молдаване? – говорит отец Натальи.

– Да ты что, издеваешься? – спрашивает “Хопкинс”.

– Ну, и не негры... – говорит отец Натальи, бросив на всякий случай взгляд на мужчин.

– Ну тогда имейте на здоровье, – говорит он.

 

Агенты переглядываются. “Хопкинс” качает головой. Показано его лицо крупным планом.

 

– Арановски, Арановски, – говорит он.

– Вы подлец, предатель и вор, – говорит он.

– Сами вы очень подло поступили, утаив от еврейского общества те миллионы, что спас ценой своего детства Царь Семенович Соломон, – говорит он.

– А ведь это ценности евреев, они не принадлежали ни вам, ни Соломону, ни мне, ни кому-то конкретно, – говорил он.

– Это ценности всего народа, ценности тех, кто сгорел в печах Холокоста, – говорит он.

– И вы украли их, похитили, да еще при этом и человека убили, – говорит он.

– Не одного! – восклицает он.

– Вы потеряли облик человека, вы морально разложились, стали выродком, – говорит он, и становится очень похож на прокурора на товарищеском суде над пьяницами где-нибудь на заводе в СССР.

– И вы решили, что раз вы подонок, то и все вокруг подонки, – говорит он.

– Арановски, мы ведь не подонки, как вы, – говорит он.

– Конечно, ваша дочь, ваша здоровая еврейская девочка, разве виновата она в том, что ее отец лишь называется евреем, а сам поступил как последний кусок говна, – говорит он.

– Разве Наташа совершила это преступление? – говорит он.

– Это ВЫ его совершили, и вам платить за содеянное, – говорит он.

– Правительство Израиля никогда не мстит детям, – говорит он.

– Ну... а тот инцидент в Вифлееме, он за сроком давности не считается, – говорит он.

– Ваша дочь будет репатриирована в Израиль, она будет честно трудиться в кибуце, она отслужит в армии, познакомится с нормальным еврейским мальчиком, – говорит он.

– Будет полноправной гражданкой страны, которую вы ограбили, – говорит он.

– Будет счастлива, и никогда не узнает, что ее отец ренегат, подонок и ублюдок, – говорит он.

– Вернее, был им, – говорит он.

 

Камера отъезжает, мы видим, что в руках “Хопинса” – горло отца Натальи, которого душили все время монолога. Руки крепко сжаты, горло красное. Глаза у жертвы навыкате, изо рта тонкой струйкой шла кровь, цвет лица уже с намеком на синеву. Отец Натальи похож на баклажан, который еще только сунули в духовку, – он уже темнеет, но еще не черный, при этом ярко-синий цвет ушел, уступив место пепельности. Видимо, что-то такое замечает и “Матрица”. Он говорит:

 

– Съел бы сейчас баклажанной икры? – говорит он.

– С удовольствием, – говорит Второй.

– Я знаю один ресторанчик, его молдаване держат, – говорит “Матрица”.

– Отлично, будем знакомиться с национальной кухней, – говорит “Хопкинс”.

 

Разжимает руки. Уходят. У тела матери Натальи “Хопкинс” останавливается. Крупным планом показана женщина. Она все-таки была очень красива. Агент грустно качает головой, шепчет – мы улавливаем только “...все же не шикса какая... ормальная еврейская баба в соку... не... повезло с мужем – козлоудодом...” – достает из кармана складной ритуальный подсвечник, раскладывает его как линейку, зажигает фитильки, и читает заупокойную молитву. В начале, оглянувшись в поисках чего-то, стаскивает шапочку с головы негра-доктора, и водружает себе на голову, как кипу.

 

“Матрица” до конца церемонии стоит в позе футболиста в стенке перед “штрафным”. Выражение лица скорбное.

 

Смена кадра: Наталья, поникшая, спит на заднем сидении автобуса, она пьяненькая, чемодана нет, салон пустой.

 

Крупным планом – палата с мертвецами. Глаза отца Натальи, выпученные на весь экран. Камера отъезжает – это глаза одного из девяти мужчин, бывшие в комнате, где убили Люсю и Ребе. Он в одежде заключенного, глядит во двор тюрьмы из-за решетчатого окна. Кривая табличка крупно. “Кишиневский следственный изолятор”. Этот же мужчина – в кабинете следователя. Тот, закурив, говорит:

 

– Пора признаваться, товарищ Кацман.

– Я ничего не знаю, – говорит Кацман.

– Товарищ Кацман... – говорит следователь.

– Ваш трест лопнул, – говорит он.

– Ваша стройорганизация похитила стройматериалы на сумму более 2 миллионов рублей, – говорит он.

– И мы это установили, – говорит он.

– Это все из-за того, что я еврей, – говорит Кацман.

– Это заказ... репрессии... мля буду! – говорит он.

– Не нужно этого... – морщится следователь.

– Вы вор и сами это знаете, – говорит он.

– Да как ты смеешь мля щенок! – рявкает Кацман и вскакивает.

– Я ветеран войны я кровь проливал ах ты мурло! – кричит он, набрасываясь на следователя.

Вбегают люди, борьба, крики. Картинка становится черно-белой. Это уже потасовка у траншеи, над кучей тел возносятся ножи, штыки, приклады, крик, мат, свист, разрывы снарядов, земля содрогается. Крупно – искаженное лицо Кацмана. То есть, мы видим, что он и правда кровь проливал. Лицо все в синяках, камера отъезжает – это уже Кацман в изоляторе после драки со следователем. Глядит обреченно на окно. Подходит к нему, смотрит на одежду. Повеситься не на чем...

 

Отходит к другой стене, несколько раз глубоко вдыхает, выдыхает. Низко наклоняет голову, принимает низкий старт. Шепчет:

 

– На старт, внимание, марш...

 

Общий план дворика. Безмятежное кишиневское лето, оштукатуренные стены, выглядит все, скорее, как заброшенный пансионат, чем тюрьма (поэтому Котовский отсюда и смог сбежать, ну и вдобавок, никому он на хрен не был нужен – прим. В.Л.).

 

Из здания слышатся далекие глухие удары.

 

Потом – топот сапог.

 

Камера взмывает в небо, и, вместе – (чтобы зритель окончательно понял, что тут идет аналогия с “Форестом Гампом”, можно дать фоном музыку из этого дебильного кино для менеджеров среднего звена – прим В. Л.) – приземляется на улочку в кишиневском дворике, очень похожем на мазанку, где встретил свою последнюю ночь Соломон. Полная идиллия: камера глазами кошки – время от времени кошка и показана – скользит по двору. Инструменты для сада, колесо, “Запорожец”, пара кресел во дворе. То есть, очень состоятельный двор. Камера скользит мимо двери, по ступенькам в подвал. Перед дверью замирает – на уровне ног.

 

Слышно бульканье, как при полоскании горла.

 

Камера показывает подвал. Два человека – мы узнаем в них тех, кто был в комнате Ребе, – наклонившись над бочкой, делают движения, как прачка, когда полощет белье. Крупным планом бочка сверху – окунают в вино не белье, а человека (один из тех, Девяти).

 

– Ты заложил Кацмана?! – говорит писклявым голосом громила Копанский.

– Я не... – говорит жертва.

– Буль-буль-буль, – дает он очередь пузырьков, потому что его снова топят.

– Сука, ты вложил Кацмана? – спрашивает второй, Эфраим Эрлих.

– Я не... бульбульбуль... – пытается отнекиваться жертва.

 

Его на этот раз держат под вином долго, тот, вынырнув, выдыхает из последних сил:

 

– Я-я-я-я-я-я-яя....

 

Прерывисто, до рвоты, дышит.

 

– Я сдал Кацмана, – говорит он, отдышавшись.

– Я сдал его трест, чтобы нас осталось всего восемь и денег было больше, – говорит он.

– А больше я никого не собира... – говорит он.

 

Снова пускает пузыри, потому что его притиснули к дну. Эфраим и Яша говорят, их лица показаны снизу, от бочки. Рукава закатаны, как у фашистов в советских фильмах про фашистов.

 

– Сука, врет, – говорит шахматист Копанский.

– Он нас всех по одному, как негритят... – говорит он.

– Каких еще негритят? – спрашивает Эрлих.

– Ну в книжке про двенадцать негритят, – говорит Яков.

– А-аа-а, – говорит Эрлих.

– Это Стругацкие? – спрашивает он

– Нет, Кристи, – говорит Копанский.

– Псевдоним? – спрашивает Эрлих.

– Нет, это англичанка, – говорит Копанский.

– Как Бредбери? – спрашивает Эрлих.

– Бредбери американец, – говорит, раздражаясь, Копанский.

– Но тоже фантаст? – говорит Эрлих.

– Тоже как кто? – говорит Копанский.

– Как Кристи, – говорит недоуменно Эрлих.

– Причем тут на хрен Кристи?! – говорит Копанский.

– Ну как бы... – говорит Эрлих.

– Кристи это Англия и детективы, а Бредбери фантастика и США (произносит именно “Эсша” – как раньше советские дикторы – прим. В.Л.) – говорит Копанский.

– А, – говорит Эрлих.

– Детективы... – говорит он.

– Как Юлиан Семенов, что ли? – говорит он.

– Ну да, старик! – говорит Копанский.

– Ясно, – говорит Эрлих.

 

Молчат немного. Спохватившись, замечают, что поверхность бочки успокоилась. Вынимают, – на раз, – беднягу-стукача. Тот еле жив, дышит вразнос.

 

– Ты все врешь, – говорит ему Копанский.

– Ты хотел нас всех убить, а не чтобы одного только, – говорит он.

– Мы как договаривались? – говорит он.

– В августе, в поход, отпуск чтобы все взяли, – плачет стукач.

– По Днестру на байдарках, гитары, костер, – плачет он.

– Ясная моя, солнышко лесное, – поет он, и снова плачет.

– Не убивайте, а? – просит он.

 

Копанский и Эрлих, молча, даже не переглядываясь, опускают стукача под вино (новая идиома – прим. В.Л.). Постепенно бурлящая поверхность успокаивается, становится матовой, блестящей...

 

***

 

Кишинев, стандартный пятиэтажный дом типа “хрущевка”. У подъезда вьются виноградные лозы, часть их поднимается на второй и третий этаж прямо по стене дома. На лозе мы видим зеленые еще ягоды мелкого винограда сорта типа “бакон”. На лавочке у входа в подъезд лежит кошка. Она глядит в сторону двери. Кошка очень толстая, упитанная. У нее ярко-зеленые глаза, которые очень сочетаются с незрелыми ягодами винограда.

 

– Мяу, – говорит кошка.

 

Само собой, это просто мяуканье. Но летняя жара, дрожащий от напряжения воздух, и атмосфера Ожидания превращают этот обычный, в общем-то, звук, во что-то грозное, многозначительное... Сразу вспоминается кот Бегемот из книжки Булгакова для онанирующих представительниц среднего интеллигентского звена 1960–1990-х годов рождения.

 

– Мяу... – говорит кошка.

 

Показано дрожание воздуха. Общий план двора. Он абсолютно пуст, качели на детской площадке стоят неподвижно, не слышно ни выкрика, ни словечка. Из окон ничего не доносится... мы даже не чувствуем характерный запах кишиневского двора 60-х: варенье из помидоров, которое варила тетя Роза, что подалась в Израиль пять лет спустя, аромат мититей (молдавское мясное блюдо – прим. В. Л.), которые жарила моя бабушка, борщ тети Нади, которая бросила свое бывшего вертолетчика дядю Ваню и ушла от него к тому Артурасу, с которым познакомилась во время туристической поездки в Таллин (говорила тетя Роза, что только проститутки и маланки сплавляются на этих ваших байдарках, и была права – В. Л.). С одной стороны, это можно списать на летние отпуска, с другой, ну уж Очень пусто во дворе... Крупным планом – светящиеся глаза кошки...

 

– Мяу... – угрожающе и многозначительно говорит кошка...

 

Камера резко выхватывает крупным планом окно дома напротив, и мы видим в нем девушку, которую до сих пор не замечали. У нее красивые длинные волосы, она держит в руках пачку машинописных листов, которую отворачивает от нас, глядя прямо в камеру, мы успеваем заметить только титул “...ЛАГ ГУЛАГ”, и девушка некоторое время смотрит на нас с испугом, вызовом и гордостью (ну тогда уж идем до конца, тогда уж и с предубеждением – прим. В. Л.). Потом, повертев головой, успокаивается – видимо, ей что-то померещилось, – и снова читает рукопись... В руке у нее персик, она надкусывает его, и по подбородку девушки течет сладкий сок... Это очень сочный персик... камера показывает роскошный бюст девушки... Она одета по-домашнему, как в Кишиневе выходят за хлебом, в кино или на свидание: ночная рубашка с вырезом, тапочки, махровые носки... Даже этот наряд не может скрыть всю красоту и совершенство девичьей фигуры...

 

– Мяу… – зловеще говорит кошка...

 

Камера ныряет в квартиру, где находится девушка. Потом – словно человек, – подкрадывается к девушке со спины, и заглядывает ей через плечо. Мы видим, что посреди пухлого самопального тома Солженицына спрятана коллекция эротических рисунков японского мастера Иясото Мацумо (я и ставлю 100 к 1, что ни один продвинутый московский педераст-хипстер не удосужится проверить, был ли такой на самом деле – В.Л.). Девушка как раз рассматривает ту, на которой ниндзя, забравшийся в дом самурая, насилует служанку, хорошенько ее связав.

 

Крупно – очень заинтересованные и слегка удивленные глаза девушки.

 

Для Кишинева 60-х это и правда довольно необычные рисунки. Девушка томно потягивается и кладет себе руку на промежность. То, что выглядело обычным небрежным жестом, грозит перерасти в нечто более неприличное, потому что девушка меняется в лице и, скользнув с подоконника, идет в комнату, не отнимая руки от промежности... Она выглядит, как безрукая мать, заботливо несущая раненного ребенка – в его роли рука – у себя между ног. Снова двор. Крупно – разбросанные по полу листы рукописи и гравюры, все перемешалось.

 

“...Сталин...” “зэка”... “Самурай и певичка, гравюра 18 века”, “Усатый... палачи...”... “Архипелаг ГУЛАГ”... “Купец дает обтереть себя гейше, гравюра 16 века”... “народовольцы... ты не прав, Иннокентий... в чем же была сила того разума, что склонил целый народ к тирани...”... “Юноша и зрелая женщина играют в аиста и рыбку, 15 век”... “.. реи и русские... двести лет вместе... понеже... доколе... отнюдь... пошто”, “Нефритовые врата, 19 век”... “Земельный вопрос и Солж”, “Служанка подмывается после акта с господином, 17 век”.

 

– Мяу... – говорит кошка...

 

Лениво встает, выгибает спину. Напряжение достигает наивысшей точки. Кажется, вот-вот из кошки брызнут электрические токи (как из похотливой сучки Сандры в эротическом рассказе “Маркиза и пёс” – соки... – В. Л.)...

 

Мелькание, кошка исчезает из кадра.

 

Общий план: это большой человек с лицом громилы ударил по кошке ногой изо всех сил. О том, что он постарался, мы можем судить по состоянию кошки. Та не бежит, не стоит, и даже не сидит. Она лежит, под ней растекается мокрое пятно... Очарование и загадочность момента пропадают. Мы понимаем, что кошка это всего лишь кошка, а настоящие неприятности это то, чем чревата встреча только с людьми. Которых сейчас перед подъездом мы можем насчитать пятеро (включая громилу). Они выглядят, как компания советских инженеров, которые носят штаны с поясом под мышками, обожают читать американскую фантастику в переводах, прогуливать НИИ, чтобы хорошенько отжариться на сборе картошке – во всех смыслах (и пожарить картошку, и натрахаться всласть с такими же несчастными представительницами поколений НИИ). Они отвратительно одеты, но это не выглядит вызовом.

 

– Копанский, кошку-то зачем? – спрашивает один из мужчин.

– Ненавижу их, – говорит верзила, и нервно потирает нос.

– Почему, старичок? – спрашивает один из мужчин.

– Старик, это же элементарный фактчекинг, – говорит Копанский товарищу.

– … – молчит с понимающим и уважительным выражением лица товарищ, чтобы не облажаться и не предстать полным лохом.

– … я читал статью в “Науке и знании”, – говорит громила.

– Там рассказано о том, что наши предки были кормовой базой кошачьих, – говорит он.

– В незапамятные времена, еще когда люди были пещерными, – говорит он.

– Только представь себе, пещера, холод, голод, – говорит он.

– До построения развитого социализма еще миллионы лет, – говорит он.

– Миллиарды! – говорит один из мужчин.

– Митька знает, он у нас кандидатскую по биологии защитил! – говорит кто-то.

– Так, старичок?! – говорит кто-то Митьке.

– Так, старичок! – говорит Митька.

– Ну миллиарды, – говорит Копанский.

– И вот, в древней пещере сидит несчастная, древняя пещерная еврейка, – говорит он.

– Сжимает у груди маленького пещерного еврея, который еще и говорить-то не умеет, – говорит он.

– Да тогда вообще никто говорить не умел, – говорит он.

 

Весь этот безобидный разговор происходит при следующих действиях.

 

Мужчины заходят в подъезд, запирают двери, предварительно наклеив на двери объявление “Карантин, санитарная обработка помещений от грызунов и тараканов”, запирают для пущей прочности дверь парочкой засовов (навинчивают их, дело идет споро, ведь это Советские Инженеры, а из тех всегда получались отличные слесари), поднимаются по лестнице. Во время подъема они, – в противоположность своей мирной, можно сказать, познавательной, беседе, совершают довольно угрожающие действия. Достают из карманов колготки, напяливают себе на голову, вынимают из карманов ножи, цепи от велосипедов... Как ни странно, выглядят они теперь куда достойнее, современнее, …продвинутее, что ли?

 

Мы еще раз убеждаемся в том, что любой прикид, на фоне советского, – даже если это наряд сутенера из Бронкса или недобитого панка-гангстера, – выглядит как последнее произведение Кардена, Гальяно... ( … и кто там еще из гомосексуалистов шил одежду? – прим. В.Л.).

 

– И вот, – продолжает Копанский уже в маске.

– Еврейская женщина, еврейский малыш, – говорит он.

– Еврейский папа на охоте, – говорит он.

– И тут в пещеру заходит древний саблезубый тигр… – говорит он.

– Еврейский? – робко спрашивает Митя.

– Митька, кретин – говорит кто-то.

– Тигр же животное, у них нет национальности, – говорит кто-то.

– Это советские без национальности, – цедит презрительно Копанский.

– Значит, они животные, – говорит кто-то.

 

Все одобрительно посмеиваются.

 

(Примечание. Видно, что собравшиеся, – совершенно очевидные совки, – совершенно не идентифицируют себя с совками. Видно, что кружок изучения Торы под видом общества филателистов, работает днями и ночами. Выведена новая порода совка. Это так называемый совок-не-совок-сверхчеловек. Позже они разделятся на сверхславянских совков Холмогоровых, сверхеврейских совков Ольшанских и т.п., вариаций будет множество, от “Великой Армении” до “Азербайджан сила” и т.п. – В. Л.)

 

Все время, пока мужчины поднимаются – на пятый этаж, – они подпирают двери в подъезде так, чтобы их нельзя было открыть. Вешают ленты “Санэпидемнадзор, дезинфекция”.

 

– И вот это тигр хватает малютку и пожирает его на глазах матери, – говорит Копанский.

– А потом и мать! – говорит он.

– И они беспомощны, потому что оружия и огня тогда еще не было! – говорит он.

 

Мужчины грустно молчат.

 

– Да это же первый известный нам холокост! – восклицает Митя.

 

Мужчины согласно кивают. Они уже столпились у двери на пятом этаже. Номер квартиры – 55.

 

Общий план двора. Кошка приподымает голову. Глаза все еще зеленые, но свет уходит из них стремительно. Кошка громко, на весь двор, как во время течки (или как называется пубертатный период, и пубертатный ли он у кошек? – В. Л.), кричит:

 

– Мяу-м-м-м-м-яяяяя-уууу, – говорит она.

 

Тишина. Пустой двор. Камера чуть приближается к дому, где сидела на подоконнике девушка. Камера показывает квартиру через окно. Мы видим краешек комнаты, диван, две согнутые в коленях ноги в носках. Ноги ерзают. Мы слышим долгий, но Очень протяжный – как у кошки, – стон.

 

– О-о-о-о-о-оо-о-о-о-о-о-оо-о, – стонет девушка.

 

Двор, виноград, беспощадная пустота солнечного света. Камера поднимается к солнцу, и мы смотрим на него через негатив, как при затмении. Мы видим Солнце и его Корону. Мы видим, как пляшут на Солнце языки пламени. Как скачут черные точки, это бури, вихри пламени. Мы понимаем, наконец, почему египтяне изображали Солнце безжалостным божеством. Потому что оно такое и есть. Потому что это вам Юг, а не сопливые от вечной простуды славянские болота с их добреньким, веселеньким, словно всегда подвыпившим сраным Ярилой, который только и годится для того, чтобы начинать, в качестве заставки, псевдо-народные сказки, снятые на азиатской Одесской киностудии. Мы видим перед собой беспощадное Начало Жизни... И мы глядим на него глазами умирающей кошки. Та издает очередной предсмертный вопль.

 

– Мммммммм-яяяяя-уууууу, – вопит она.

 

Тишина. Потом тихий – не потому, что тихий, а издалека, – стон девушки:

 

– М-м-м-м-мммм----ооооо, – стонет она.

 

Так – несколько раз. Потом кошка замолкает, а стоны из дома, где мастурбирует девушка, становятся все протяжнее и громче. Затихают. Снова подъезд. Краска уже чуть облупилась, но ничто не предвещает той разрухи, которая наступит здесь 50 лет спустя, ведь дома в Кишиневе все еще довольно новые... Лестничная клетка на 5-м этаже. Мужчины, почему-то, столпились на один пролет ниже. Выглядят как сборная команда по регби за секунду до сигнала о начале матча. Перед дверью стоит только Митя. Он самый безобидный на вид, поэтому и звонит (в регби наоборот, первым номером пошел бы самый сильный, тут у нас контраст – прим. “первого номера” университетской сборной по регби В. Лорченкова).

 

– Кто там? – раздается недовольный голос из квартиры.

– Арон, это я, принес транзисторный приемник, что ты просил, – говорит Митя.

– Который я у Натан Иваныча брал за японскую удочку? – говорит голос.

– Ну да, тот же самый, – говорит Митя.

– Открывай, я тороплюсь, – говорит Митя.

 

…ВАЖНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ: несмотря на то, что разговаривают два еврея, никакого псевдо-еврейского акцента типа “шо”, “ой вей” и прочего дерьма а-ля “Карцев после перестройки”, быть НЕ ДОЛЖНО. Евреи Кишинева 50-80-х разговаривали на таком же русском языке, что и остальные кишиневцы, здесь был самый правильный русский язык, которому их научили русские (и это то немногое, что русские в Молдавии сделали правильно – В.Л.). Исключение – неистребимое проглатывание гласных (“йскшнв” – “я из кишинева”), но это можно отнести на счет древней привычки, которой были подвержены еще финикийцы (а израильтяне до сих пор без гласных пишут). А на псевдо-еврейском языке (“таки да”, “я вас умоляю” и т.п. не смешные хохмы) в Молдавии стали разговаривать после 89 года те молдаване, которые выдают себя за русских, и те русские, которые выдают себя за евреев...

 

Митя явно волнуется. Дверь приоткрывается. Мы видим перед собой толстого мужчину, который присутствовал в комнате Ребе во время не состоявшегося жертвоприношения. Мужчина – в пижаме, шлепанцах (так мой дед ходил не только в винный магазин, но и в Союз писателей, где у него был свой кабинет – В. Л.), в руках у него огромный кусок арбуза. Красный, ярко-красный, волокнистый... Арбуз – крупно...

 

Камера отъезжает.

 

Мы видим мужчину, который сидит на стуле, ярко-красное пятно было его лицом. Это сплошной синяк. Мужчина явно не рассчитывает остаться в живых, он хочет умереть и побыстрее. Мы догадываемся об этом, потому что он говорит:

 

– Я не рассчитываю остаться в живых, – говорит он.

– Я хочу умереть побыстрее, – говорит он.

– Гады, фашисты гребанные, убейте меня, – говорит он и плачет.

 

Громила качает головой.

 

– Арон, – говорит он осуждающе.

– Как твой язык повернулся назвать нас, твоих товарищей, фашистами? – говорит он.

– Нас, евреев?! – говорит он.

– Говно ты, Арон, – говорит он.

 

Безо всякого гнева бьет велосипедной цепью по лицу Арона. Бьет слабо, но лицо уже сплошная рана, так что Арон страшно и дико вопит – вернее, начинает, – но ему затыкают рот какой-то тряпкой. Так что он мычит, пока ему на лицо не выливают стакан воды. Он мычит еще сильнее. Все смотрят на Митю, который растерянно стоит перед жертвой с чайником.

 

– Митя, твою мать, – говорит громила.

– Ты температуру воды проверил? – говорит он.

 

Все смотрят еще раз на чайник. Из носик вьется дымок (Митя полил жертву кипятком вместо холодной воды). Громила качает головой, идет на кухню, возвращается с вазой – хрустальная, наклейка крупно “GDR” – и, смачивая тряпочку, аккуратно, даже ласково, гладит ей по лицу Арона. Тот затихает. Громила вынимает у него изо рта тряпку.

 

Тишина секундная.

 

Задний шумовой фон – слабые крики девушки. Ну, той, которая дрочит, – крики слабо слышны во дворе.

 

– Что это там у вас? – недоуменно говорит Митя.

– Надька Шмейрзон, … та, что... Цилина дочка, – говорит Арон медленно.

– Поздний ребенок, – говорит он.

– Дурочка она, дрочит не стесняется, – говорит он.

– Не работает, не делает ни хера, целыми днями на подоконнике сидит, да мужиков поджидает, – говорит он.

– То дрочит, то в истериках, – говорит он.

– Девять абортов уже черт знает от кого, – говорит он.

– Больная... – говорит он.

– Мать мучается, а в дурку не сдает – говорит он.

– Говорит, жалко, – говорит он.

 

Потом вдруг плачет. Рыдает. Видно, что ему сейчас жалко и Цилю и Надю, и себя... Горе вообще облагораживает...

 

Тишина. Стоны – очень отдаленно, – девушки. Мужчины молчат, на всех маски, хотя, совершенно очевидно, Арон их всех знает. Наконец, громила прерывает молчание.

 

– Арон, мы не фашисты, – говорит он.

– Фашист это тот, кто плюнул на свой народ, – говорит он.

– …и отказался жертвовать своим отпуском ради того, чтобы найти денег для репатриации сотен тысяч семей, – говорит он.

– Знаю я вас, жлобы, – говорит Арон.

– Все себе хапнете, – говорит он.

– ОБХСС по вам всем плачет, – говорит он.

– Арон, ты не прав, – говорит Митя.

– Чем вам здесь плохо? – говорит Арон.

– Мы здесь такие же граждане, как и другие люди, – говорит он.

– Евреи везде, – говорит он.

– … даже Менделеев был еврей! – говорит он.

– Сын портного Менделя, а фамилию переделал, – говорит он.

– Вот видишь, – говорит мягко громила.

– Переделал фамилию... – говорит он.

– Налицо ущемление прав, – говорит он.

– Яков, если нам разрешают даже открывать таблицу Менделеева, то о каких ущемлениях мы можем говор... – говорит Арон.

– Мы не можем быть спокойны, пока у нас нет своей страны, – говорит Копанский.

– Она у нас уже больше десяти лет есть, и что? – говорит Арон.

– В конце концов, это ваше лично дело, эти сокровища долбанные, – говорит он.

 

И снова начинает плакать. Потому что прекрасно понимает, что это и его дело, которое таким быть очень скоро перестанет. Потому что он сам очень скоро перестанет быть.

 

– О-о-о-о-о... – раздается стон издалека.

 

Мужчины качают головой.

 

– Арон, тут все дело в том, что... – говорит один из них

– Мы не можем быть уверены в конфиденциальности... – говорит кто-то.

– Слово коммуниста! – восклицает Арон так же живо и с такой же глупой и идиотской надеждой, что и жертвы процессов 30-х годов.

– Я даю вам слово коммуниста, что нико... – говорит он.

– Арон, вас было трое, – деловито перебивает его Митя.

– Ты, Анатолий и Арик, – говорит Митя.

– Мы искали Арика, но он как в воду канул! – говорит Митя.

 

Его лицо меняется. Глаза горят, губа вытягиваются в ниточку, руки слегка подрагивают.. Он становится похож на публициста из РФ Дмитрия Ольшанского, который жалеет, что в мае 45-го русские не вырезали всех немцев, чтобы заселить Германию уцелевшими евреями, один из которых (к примеру, герр Ольшансхерр) в 2010 году напишет статью о славянских зверях, вырезавших европейскую нацию. Мы понимаем, что даже самый безобидный ботаник может быть смертельно опасен (особенно если он ищет 500 миллионов долларов и вы ему помешали – прим. В. Л.).

 

– Анатолий и ты в Кишиневе, – говорит он.

– А вот Арик исчез... – говорит он.

– Арик оказался умнее нас, – говорит Арон.

– Он понял, что вы банда убийц и насильников, – говорит он.

– Арон, ты что, мы же тебя еще не изнасиловали, – говорит Копанский.

 

Все заразительно смеются. Это беззаботный смех людей, не сориентированных в системе ценностей общества с давними тюремными традициями и обычаями. Мы понимаем, что эти мужчины узнали о ГУЛАГЕ только из книги “Архипелаг ГУЛАГ”, что подтверждает некоторые черносотенные теории о национальном составе жертв репрессий 30-х годов.

 

– Мы думаем, ты знаешь, где Арик прячется, – говорит Митя мягко.

– Я не знаю, где он, – говорит Арон.

– Честное слово коммуниста, клянусь Торой и своей мамой, – говорит он растерянно...

 

В комнате повисает молчание. Крупно – люстра...

 

Двор, мертвая кошка, над ней уже появилась муха. Потом еще одна. Еще... Постепенно над кошкой собирается целый рой мух, который слишком велик, чтобы мы не увидели в этом чего-то действительно Символического. В атмосфере появляется что-то дьявольское, мы буквально чувствуем прикосновение к коже жаркого кишиневского воздуха и незримое присутствие повелителя мух и прочей нечисти. В проеме окна появляется девушка, которая смеется. Она смеется и кричит.

 

– Повелитель, – кричит она.

– Повелитель!!!!!!! – кричит она.

 

За ее спиной показывается старушка-мать, которая спокойно дала дочери отдрочить, – и говорит ласковым голосом родителя шизофренички, – что-то успокаивающее.

 

– …повелитель! – кричит, смеясь, девушка.

– Наденька, не позорь меня перед соседя... – говорит старушка.

– ..велитель, – смеется девушка.

Крупно – рой мух над кошкой. План дома.

 

– Наденька, опять вызовут врачей, опять тебя заберу... – говорит старушка.

– ПОВЕЛИТЕЛЬ! – орет девушка истошно (это уже даже не горловой вопль, а откуда-то из диафрагмы, а то и желудка).

– ПОВЕЛИ.... – визжит она.

 

То, что у обычной женщины занимает несколько лет в браке – переход от ангела к ведьме, – совершается на лице девушки в считанные мгновения. Изменение моментально и страшно. Это как переночевать на кладбище в пустой могиле или присутствовать при жертвоприношении. Это ХТОНЬ.

 

Девушка на секунду умолкает, глядя во двор.

 

Потом ревет страшно, безо всяких слов, ревет как ослица или верблюдица... – дикий вопль. Крупно – фигура девушки в ночнушке.

 

На плечах – морщинистые руки матери, выглядит это тоже страшно – как будто что-то костлявое, старое, хватает девушку и тащит в комнату. Раскрытый рот девушки.

 

Общий план сверху крупно.

 

Машина скорой помощи в несколько кварталах от двора.

 

Дым, который поднимается из дома Арона...

 

***

 

Лестничная клетка – абсолютно как та, что перед квартирой Арона, – на которой стоит Митя. Он снова выглядит как безобидный ботаник, и это подчеркивает горшок с геранью, который он держит в руках.

 

– ... то там? – раздается голос из-за двери.

– Это я, Митяй, – говорит Митя.

– Открывай, старичок, хочу оставить тебе свой цветок, чтобы ты о нем заботился, – говорит он.

– Командировка в Ленинград, – говорит он.

– Сейчас, сейчас, – говорит веселый, добродушный голос.

 

Шарканье... Крупно – напряженные фигуры на лестничном пролете внизу.

 

– Милицию не вызовет? – шелестящим шепотом спрашивает кто-то.

– Провод на всякий случай обрезал, – говорит, почти одними губами, верзила, показывая глазами на провода в подъезде.

 

Снова шарканье за дверьми.

 

– Сейчас, сейчас, старичок, – говорит весело голос.

– Собирался вот на Саяны, да ключи запамятовал где, – говорит голос.

 

Он очень похож на голос куплетиста-юмориста из советского кинофильма “Покровские ворота”. Митя улыбается умильно, держит герань. Крупно – герань из глазка. Митя смеется.

 

– Старичок, ты думал, кишиневские грабители говорят голосом инженера “Счетмаш” Мити Ольшанкенштейна? – говорит он.

– Ха-ха-ха-ха, – смеется голос за спиной.

 

Звякание ключа в замке. Митя чуть вдыхает. И протягивает горшок с геранью в сторону двери. Та приоткрывается. Крупно – маски-чулки на головах бойцов засадного полка (такой был у Донского еще во время Куликовской битвы, так что евреи многому научились у русских, Солж был прав в монументальном труде про “200 лет вместе” – В. Л.). Вращаются глаза...

 

Лестничная клетка. От двери в сторону Мити стремительно несется что-то металлическое – это альпеншток, в Кишиневе 60-х вообще был очень развит туризм, – и втыкается прямо Мите в лоб.

 

Крупно – пораженное лицо Мити, который заваливается спиной вниз.

 

Еще крупнее – глубина, на которую альпеншток вошел в кость лба Мити. В голове несчастного – почти все острие. Это великолепный удар. Но именно он и губит обладателя альпенштока. Тот – сухонький, подвижный мужчина, больше похожий на подростка, – одним прыжком появляется из-за двери, и, ухватившись за альпеншток, выдирает его из головы несчастного Мити. Но так как орудие засело в голове жертвы очень глубоко, сразу сделать это у убийцы не получается.

 

Показан сухонький Анатолий, который стоит на карачках над камерой – мы видим его как бы глазами уже мертвого Мити, – и дергает изо всех сил рукоять альпенштока. У него выражение лица человека, который решил сыграть в лотерею на деньги, вырученные от продажи квартиры, и уже понял, что у него вряд ли что-то выгорит, но еще надеется на чудо...

 

Анатолий совершает два рывка, после чего мы видим множество рук, ухвативших его за плечи.

 

Лицо Анатолия моментально становится спокойным.

 

Он сам, без какого-либо принуждения, встает, поворачивается, идет в квартиру, – руки на нем, но видно, что просто контролируют, не понуждают, – заходит в комнату, берет табуретку, ставит под люстрой, идет в балкону (руки на нем все время) берет оттуда моток веревки, – видно, что человек реально собирался сбежать в Саяны, – делает петлю... Закидывает на люстру. Говорит в камеру (лицо крупно):

 

– Уже можно?

 

Ему отвечают. В момент ответа выражение лица меняется с обреченно-стоического, как у Петрония, которого никто, впрочем, в момент смерти не видел, до протестующего – как у молодого человека, у которого нашли рак, причем не только нашли, но еще и сообщили об этом.

 

– Гуревич, не все сразу, – отвечают ему.

– Где Арик? – говорят ему.

 

…крупно – лицо девушки на больничной койке. Она осунулась, спит, но во сне вздрагивает...

 

…крупно – лицо Анатолия, оно все красное, кровь, синяки, раскрытый в беззвучном вопле рот без зубов вообще, один из людей с чулками на голове, держит в руках что-то типа клещей (с учетом того, что это НИИ, СССР, и т.п. – пусть будут пассатижи – В. Л.).

 

… крупно – уже подсушенный, мумифицированный трупик кошки...

 

Ни одной мухи. Блестит глаз мертвого животного...

 

Блеск...

 

***

 

Камера отъезжает, и мы видим, что это река, ночь, блестит отсвет Луны на воде...

 

По реке сплавляются несколько байдарок. Люди в них выглядят типичными туристами КСП-шниками, видны рюкзаки, гитары, у всех дебильные лица сотрудников НИИ, которые забили наконец на раздачу кур и обсуждение кто кому вдул – чем НИИ и занимались, – и поехали непосредственно вдувать на природу. Но женщин нет. Всего в байдарках 7 человек и это – все, кто убивал Ребе и Люсю. Тихий плеск весел, тьма. Потом – яркое пламя костра. Вокруг – все семеро. В руках Эфраима – гитара. Он берет аккорды.

 

– Сколько нам еще грести-то? – спрашивает кто-то.

– Три дня, чтобы полноценный туристический маршрут, – говорит Копанский, мрачно разглядывая кровавые пузыри на ладонях.

 

Ставит в огонь консервные банки. Показано, как сгорает, пузырясь из-за краски, обертка на банках. Буквы “Завтрак туриста”, веселая рожица поросенка... По контрасту с ней лица у самопальных туристов грустные, усталые.

 

– Эх, ребята, вот жизнь будет, когда сокровища найдем! – говорит кто-то мечтательно.

– Уедем в Израиль, создадим кибуц, создадим настоящее социалистическое государство! – говорит другой.

– Да ну их, с их социализмом, – говорит кто-то.

– Не говори так, Иннокентий! – возражает Эрлих.

– Социализм это будущее мира, – говорит он.

– Я Ленина уважал, уважаю и буду! – говорит он, не прибавив, почему-то, “уважать” к слову “буду”.

– Ну, старичок, – говорит кто-то.

– Ну, Ленин...

 

Все понимающе пожимают плечами. Ясен пень, как бы говорят лица собравшихся. Ленин здесь в авторитете, это очевидно. А что они хотят уехать из СССР, который он создал, так... это все не так пошло после смерти вождя.

 

– Гений Ленина создал СССР, – говорит Эрлих.

– Просто после смерти вождя не так все пошло, старички, – говорит он.

 

Все пожимают плечами все с тем же видом “ясен пень”. Вот если бы Ленин не умер, говорят их лица.

 

– Споем? – говорит Копанский.

– Это обязательно? – спрашивает кто-то.

– Пусть крестьяне, – кивает Копанский в сторону, где, видимо, расположена деревня (слышится лай собак), – думают, что мы настоящие туристы.

 

Хор начинает петь. Причем двое держат в руках книжки. Это “Песенник туриста МССР”.

 

– Точка, точка, запятая, вышла рожица кривая, – поют они.

– Ручки, ножки, огуречик, получился человечек! – неуверенно поют они.

 

Крупным планом лица, костер, огненные брызги его в ночи, звездное небо.

 

– Что увидят эти точки, что построят эти ручки, – поют они.

– Далеко ли эти ножки уведут его, – поют они.

 

Камера показывает крупно лица по очереди, потом взмывает в небо – очень яркие звезды, – и постепенно хор семерых мужчин сменяется звенящим звучанием песни барда Кима в исполнении какого-нибудь детского ансамбля. Детские голоса ясные, чистые, песня звучит задорно. Камера возвращается после ретроспектив к костру, показывая поющих, после чего вновь поднимается в небо, и нам показывают очередную ретроспективу (под музыку “Человечка-огуречка”).

 

Ретроспектива первая

 

Ночь, байдарки плывут одна за другой, мужчины очень неумело держат весла. Одна байдарка равняется с другой, и мужчина – кто он, разглядеть невозможно, – сильно толкает веслом другого. Тот, теряя равновесие, падает, и уходит на дно моментально (у него, как у лоха, рюкзак на спине – прим. В.Л.).

 

Снова костер, мужчины раскрывают рты в песне, саундтрек – детский ансамбль, только мужчин у костра уже восемь.

 

– Как он будет жить на свете

Мы за это не в ответе:

Мы его нарисовали,

Только и всего!поет хор.

 

Ретроспектива вторая

 

День, мужчины карабкаются по известняковым холмам, широкая часть Днестра, север. Один стоит на камне, засмотрелся – пейзаж действительно красивый. Отец Натали с силой ногой толкает его вниз, тот, нелепо кувыркаясь – показать издали, – шмякается вниз. Суета, беготня, отец Натали разводит руками.

 

Ночь, костер, пятеро мужчин поют, мрачно глядя то друг на друга, то в песенники.

 

– Что вы, что вы! Очень важно,

Чтобы вырос он отважным,

Сам сумел найти дорогу,

Вычислить разбег.

Это трудно, это сложно,поет детский хор.

Но иначе невозможно:

Только так из человечка

Выйдет человек! – звонко поет хор.

 

Ретроспектива третья

 

В лесу мужчины идут один за другим в след. Внезапно замыкающий колонну, – Яков Копанский, – со всей силы бьет топором по затылку впереди идущего. Тот падает, как подкошенный. Впереди идущие идут, не оглядываясь.

 

Ночь, костер, четверо мужчин поют. Детский хор гремит:

 

– Впрочем, знают даже дети,

Как прожить на белом свете;

Легче этого вопроса

Нету ничего!

Просто надо быть правдивым,

Благородным, справедливым,

Умным, честным, сильным, добрым –

Только и всего! – поет хор.

 

Ретроспектива четвертая

 

Четверо мужчин сидят в байдарках, стараются держаться друг от друга подальше. Неприязненно косятся на товарищей по путешествию. День. Вбивают колышки и вываливают в котелок тушенку из “Завтрака туриста”. Один жадно набрасывается на еду, трое почему-то медлят. Спустя минуту один – тот кто ел, – катается у костра, попадает рукой в пламя, опрокидывает на себя котелок, хватает себя за горло. Остальные трое смотрят.

 

Ночь, костер, трое: Эрлих, Копанский, и отец Натальи. Поют. Хор гремит:

 

– Как все просто удается

На словах и на бумаге,

Как легко на гладкой карте

Стрелку начертить!

Но потом идти придется

Через горы и овраги...

Так что прежде, человечек,

Выучись ходить! – поет хор.

Звенящая тишина. Потрескивание костра. Мужчины закончили петь. Секундная пауза. Переглядываются, после чего все бросаются к рюкзаку, из которого торчит топор. Быстрее всех – отец Натальи. Он выхватывает топор, и уже оборачиваясь, с размаху шмякает по макушке Копанского. Тот падает прямо в костер, и дергается в пламени. Пока идет сцена, где дерутся отец Натальи и Эрлих, на заднем плане Копанский машет руками ногами из огня. В это время отец Натальи делает выпады топором в строну Эрлиха. Тот отмахивается “Песенником туриста”, отступает. Наконец, спотыкается о ногу горящего Копанского и тоже падает.

Мы – его глазами – видим, как на нас стремительно опускается лезвие топора.

Затемнение...

Палата больницы в Нью-Йорке. Мертвые тела отца Натали, матери, любовника-доктора, медсестры... Снова затемнение. Мутный свет.

Это открывает глаза Натали, которую молдаване напоили в автобусе. Показано, как девушка встает, шатаясь, с сидения, и выходит – скорее, выпадает, – из автобуса. Двери закрываются, и он уезжает.

Натали, с дикого похмелья, стоит одна на остановке в Кишиневе, у памятника Штефану Великому (центр города). К ней подбегает бродячая собака, помахивая хвостом, садится рядом.

Натали, покачиваясь, садится на скамейку, и, – жестом алкоголика, который вспомнил, что у него в кармане были деньги, – хватает себя за грудь. Вынимает из нагрудного кармана кошелек. Все на месте, украли только чемодан. Поднимает голову. Показан гигантский плакат, которыми изуродован весь Кишинев в 2000-х годах. На плакате изображен поезд, он мчится на всех парах к Солнцу, видны окна вагонов со счастливыми людьми, на плакате на трех языках – русском, румынском и английском – написано:

“Все вместе в Европу!!!”

 

Внезапно резко согнувшись, Натали начинает отчаянно блевать.

 

***

 

Экран дрожит. Резкий свист, потом гул. Мы видим аэропорт, над которым содрогается земля.

 

Мы видим кадры из фильма “Черный лебедь”. Натали Портмен, – мы еще раз поражаемся сходству Натали из нашего фильма с Портмен (понятно, что Портмен и играет нашу Натали, других актрис на эту кандидатуру я даже не рассматриваю – В.Л.), – танцует в наряде балерины.

 

Затемнение.

 

На экране появляется лебедь, который величаво (не спрашивайте меня, что это такое – В. Л.) плывет по водной глади озера. Разбегается, потом взлетает – все это под идиотские комментарии вальяжного голоса якобы летчика: “подкрылки выпустить”, “убрать шасси” и т.д. Это та самая реклама Голландских королевских авиалиний, благодаря которой – а еще рекламе чипсов, жажде народа к свободе и заговору высшего руководства страны, – рухнул Советский Союз. Она настолько безупречна, что даже самый последний остолоп понимает, что она фальшива. Мы не досматриваем ролик до конца – за секунду до взлета пленка становится черно-белой, на ней видны цифры, мы понимаем, что это дубль. Лебедь, почти вспорхнув, падает в озеро, мы видим, что к его лапке привязан шнурок.

 

Общий плане озера. Мы видим, что лебедя снимают для этого клипа.

 

Суетятся люди с камерами, что-то кричит – скорее, потому что таков образ, – режиссер, мнутся какие-то шлюхи с табличками с номерами в руках. На лицах каждой написано: “И это первая ступень к Оскару?!” Внезапно раздается резкий свисток. Все, как по команде – что неудивительно, это команда и есть, – останавливаются, как вкопанные. Потом начинают по одному, сначала медленно, потом как стадо на водопой, ломиться с площадки. Режиссер говорит в отчаянии:

 

– Гребанные европейские профсоюзы!

 

Оборачивается. Видит парочку смуглых людей в грязных спортивных костюмах. Те возятся с аппаратурой, – как грузчики, – и глядят в землю.

 

– Вы кто?! – кричит режиссер (все говорят по-итальянски, идут титры – прим. В.Л.)

– Молдаване, сеньор, – говорят рабочие.

– Отлично, тогда присмотрите за лебедем! – велит режиссер.

 

Выражение его лица меняется – от побитой собаки (упоминание профсоюзов) до маски Наполеона (говорит с молдаванами). Идет небрежно в вагончик, полуобняв за талию одну из девиц с табличкой с номером дубля. Выражение лица девицы не меняется. Все то же – “и это мой Оскар?”.

 

Молдаване переглядываются. Вагончик начинает раскачиваться. Он раскачивается так отчаянно, что у нас возникают справедливые подозрения в том, что его раскачивают специально, с целью создания режиссеру имиджа неукротимого самца. Молдаване снова переглядываются. Говорят по-молдавски.

 

– Ион, сколько месяцев ты не ел горячего? – спрашивает один другого жалобным голосом санкт-петербуржского поэта Саши Либуркина, который хотел пожрать на халяву за счет поэта Емелина, и даже упал на хвост, а тот напился, да и не вышел из гостиничного номера.

– Нику, я полтора года не ел горячего, с тех пор как сюда попал, в Италию эту, будь она неладна, – говорит второй.

– Ион, у меня есть идея, – говорит Нику.

– Ох, Ион, лишь бы она была не такой глупой, как устроиться на эту съемочную площадку сраную, – говорит Нику.

– Нам за два месяца задолжали, – говорит Нику.

– Нет, на этот раз у меня менее глобальные планы, – говорит Ион.

– Как насчет того, чтобы съесть голубя, – говорит Нику.

– То есть тьфу мля, лебедя, – говорит Нику.

– Нас же уволят, – говорит Ион.

– Зато мы поедим горячего, а нам все равно зарплату не дают, – говорит Нику.

 

Снова переглядываются. Бросаются к вагончику, запирают его снаружи шваброй, и возвращаются к озеру.

 

– Все вернутся через два часа, – говорит Нику.

 

Улыбаясь, берет в руки шнурок, привязанный к колышку. Вытягивает на берег лебедя, который негодующе шипит, и вообще, показывает свое нерасположение к трудовым мигрантам. Крупным планом показан клюв лебедя... Камера отъезжает, и мы видим, что это все, что от него осталось. Среди кучи перьев сидят Ион и Нику, у них сытый и слегка пьяный – как всегда, если поешь после долгого поста, – вид. Нику рыгает, Ион глядит на него неодобрительно, как молдаванин – на планетарий (“ишь блядь удумали”). Они выглядят очень хитроумными, и в то же время, чрезвычайно наивными. Эти два состояния перетекают на их лицах друг в друга, как Инь и Янь (я вообще рекомендую нанять на эти роли настоящих молдаван, это их природное выражение лица – прим. В. Л.)

 

– Жалко птичку, – говорит Нику.

– Птичку жалко, – подтверждает Ион.

 

Смеются. Игра смыслов, понятная лишь советскому телезрителю, потому что герои говорят цитатой глупой советской комедии. Для всех нормальных людей данный мини-диалог должен выглядеть нелепым и идиотским, каковым, он, собственно, и является – как и все шутки в советских комедиях и те, кто ими разговаривает.

 

– Алаверды кимбуду! – говорит Нику.

– Уха-ха, – говорит Ион.

– Хахахахах, – говорит Нику.

– Так выпьем, чтоб не выбиваться из коллектива, – говорит Нику.

– Семен Семеныч, – говорит Ион.

 

От смеха сгибаются пополам. На заднем плане показан вагончик, который раскачивается – на этот раз явно уже из-за того, что режиссер ломает дверь. Глухие крики на итальянском языке. Мы можем различить лишь отдельные итальянские слова “...нда... суки мля... землееды… да я вас всех в ро...”. Молдаване хохочут, утирают слезы. Они сейчас очень похожи на армян из “Нашей Рашы”, которые, загримировавшись, объясняют русским, какие те тупые и смешные. Разумеется, выглядит это не смешно, очень не смешно...

 

Лицо полицейского – который стоит чуть поодаль, – суровое и вытянутое. Ему тоже не смешно, он гражданин Западного мира, ему глубоко безразличны культурные отсылы постсоветского мира. Он тянется к свистку, но молдаване успевают заметить его. Бросаются, – моментально, даже не приняв позу “на старт” – прочь от вагончика. Показаны спины, перепуганные лица, бегущие ноги...

 

Крупным планом швабра, рука, которая ее убирает.

 

Прямо в камеру летит волосатый, без трусов, мужчина с эрегированным членом. Это режиссер, выражение лица которого успевает поменяться во время полета от безудержного гнева, до полной растерянности (мы видим его глазами полицейского). На заднем фоне шлюшка прикрывает лобок табличкой с номером дубля. Крупно табличка.

 

“Dublo 234455785/204ХХ”

 

Следующая сцена, молдаване стоят у аэропорта – для тупых так и написано “Аэропорт Милана” – и бросаются к машинам, из которых выходят приезжающие. Помогают тащить вещи, боковым зрением следят, нет ли полиции, конкурентов... выглядят такими же чумазыми, на плече одного – перышко лебедя. То есть, все это происходит в тот же день, и парни быстро сориентировались.

 

Неподалеку останавливается маленький “Фиат”. Из него выходят двое мужчин. Мы узнаем в них агентов Моссада, Натана и Иеремию. Они одеты в лучшие вещи ведущих итальянских брендов, поэтому выглядят как респектабельные педофилы на отдыхе в Молдавии или Таиланде, сами понимают это, и им не по себе. Натан нервно поправляет шейный платок, передергивает плечами в пиджачке-вельвет... С отвращением косится на свою продвинутую обувь. Молодой – Иеремия, – с облегчением бросает фирменный зонт на заднее сидение машины, и, совершенно очевидно, избавляется от вещи навсегда.

 

– Только гомики эту фигню и носят, – говорит он.

– Неудивительно, ведь гомики ее и делают, – говорит Натан.

– Обязательно было ехать через эту долбанную макаронию? – говорит Иеремия.

– Обязательно, – спокойно говорит Натан, судя по виду, привыкший к вспышкам ярости своего молодого напарника.

– А вот и носильщики, – говорит он.

 

К агентам подлетают Нику и Ион. Услужливо берутся за чемоданы. Нику неловок, и роняет чемодан, но Ион успевает подхватить. Все происходит неожиданно, поэтому Ион реагирует непосредственно на языке, на котором думает. То есть, как и все молдаване, на русском.

 

– Твою мать... – шепотом говорит он Нику.

 

Лицо агента Натана озаряется. Он выглядит, как счастливая еврейская мама, которая узнала, что ее здоровая еврейская дочь зачала от ее здорового еврейского мужа, и, несомненно, зачала здорового еврейского мальчика (ну или девочку, чтоб она так жила, как мы пожили). Глядит несколько секунд на носильщиков с восхитительной улыбкой, снимает перышко с плеча Нику, и говорит, довольно улыбаясь:

 

– Tvoi est russkii tovarish?

– Нет, мы молдаване, – угодливо говорит Нику.

 

Это сказано таким тоном, как будто “да-да, мы русские”. То есть, носильщик готов быть тем, кого закажут (и именно поэтому он 100-процентный молдаванин – В. Л.). Лицо Натана проясняется еще больше, – хотя, казалось бы, куда еще, – и он снимает темные очки от какого-то итальянского дизайнера. Мы видим, что глаза у Натана с сумасшедшинкой. То есть, он не выглядит как типичный беззаботный современный еврей, у которого на все вопросы один ответ – ЦАХАЛ.

 

Он, скорее, выглядит евреем в период с 1-ю по 2-ю мировые войны: познавшим многие печали и оттого безупречно мудрым.

Глаза его мрачны, вопреки улыбке до ушей. Он говорит:

 

– Tvoi est moldavan karacho...

 

Все переглядываются – Натан, Иеремия, носильщики, – и смеются. Молдаванам приятно, что они угодили иностранцам. Лица у них теплеют, смягчаются, они обмякают, как девушка, которую позвали в баню, но не изнасиловали (и тут-то ее и изнасилуют). Переглядываются, подхихикивают. Натан хватает чемодан, другой рукой приобняв Нику, идет с ним к аэропорту. Иеремия идет за ними, и Ион тоже – но вторая парочка друг к другу не прикасается. Происходит обмен репликами, причем молдаване говорят по-молдавски, а агенты – на английском. Обмен репликами происходит хаотически, этим нужно подчеркнуть всеобщую растерянность, охватившую трех мужчин (кроме Натана, который твердо идет к намеченной цели – прим. В.Л.).

 

– Нику, они что, голубые? – говорит Ион.

– Натан, что ты задумал? – говорит Иеремия.

– Не знаю, Ион, – говорит Нику.

– Он тебя лапает! – говорит Ион.

– Натан, зачем ты его лапаешь? – спрашивает недоуменно Иеремия.

– Иди за мной, и делай, как я, – говорит Натан.

– Нику, а какие у нас варианты? – говорит Ион.

– Натан, ты мне старший товарищ, я ходил с тобой в разведку на палестинскую сторону, ты мой командир, в конце концов, но... – говорит Иеремия.

– Мы с ними всего разочек туда-сюда, а они нас на работу, может, устроят, – говорит Нику.

– Просто делай как я, – говорит Натан.

– Ион, а можно, только ты туда-сюда? – говорит Нику.

– …но я не собираюсь трахать своего молдавана, как это собрался делать ты! – говорит Иеремия.

– Знаешь, Нику, русские говорят “на чужом горбу в рай не въедешь”, – говорит Ион.

– А на чужой заднице тем более! – сурово добавляет он, и тоже берет Натана за талию.

– Не собираюсь я его трахать, – говорит Натан.

– Теперь он тебя лапает, – говорит Иеремия.

– Они приняли нас за голубых, все из-за этих нарядов чертовых! – говорит он.

– Хочешь жить в Риме, будь как римлянин, – говорит Натан.

– Что, в принципе, и значит “будь голубым”, – соглашается он.

– Ион, ну тогда давай хотя бы ты первый, – говорит Нику.

– А я посмотрю, научусь... – говорит он жалобно.

– Ты, дебил, так и не научился штукатурку класть ровно, – говорит Ион и сладко улыбается Натану.

– Он тебе улыбнулся! – в ужасе восклицает Иеремия.

– Ты ревнуешь? – спрашивает Натан и смеется.

 

Ион сладко-пресладко улыбается ему в ответ. Иеремия и Нику дружно сплевывают. Заходят в здание аэропорта, неотвратимо – как “Титаник” к айсбергу, – направляются к туалету. Замедленная съемка, все должно выглядеть красиво. Потом обычный ритм.

 

– Нику, мы должны проявить инициативу, – говорит Ион.

– В смысле? – говорит Нику.

– Это же нормальная европейская страна, тут не нужно ждать, пока тебе подуют в задницу, – говорит Нику.

– Ты что, хочешь, чтобы мы первыми подули им в задницу? – жалобно говорит Нику.

– Натан, я совсем тебя не понимаю, – говорит Иеремия недовольно.

– Делай, как я, – говорит Натан.

 

Иеремия, с отвращением, приобнимает за талию Нику, тот приобнимает Иеремию, с не меньшим отвращением, они идут за Натаном и Ионом (те смотрятся куда органичней) как третьеклассник и третьеклассница, танцующие вальс на утреннике. То есть, как два человека, никак не рассматривающие друг друга в качестве объекта сексуального вожделения.

 

– Как зайдем в туалет, прояви инициативу, – говорит Ион.

– Ну, поцелуй его, например, в губы, – говорит он.

– Меня сейчас стошнит, – жалобно говорит Нику.

– Ну, не стошнило же тебя из-за лебедя, – говорит Ион.

– Натан, это же Мужчина, – говорит Иеремия.

– Так и будь Мужчиной, – говорит Натан.

– Нам из-за лебедя дорога обратно закрыта, эти два голубых наша последняя надежда, – говорит Ион жестко.

– Интересно, о чем они говорят, – говорит Иеремия.

– Мне совсем не интересно, – говорит Натан.

– Но если тебя так интересует, думаю, обсуждают, как мы с тобой в постели, – говорит он.

– Они же голубые, – говорит Натан.

 

Иеремия жалобно молча смотрит ему вслед. Дверь в туалет открывается. Снова замедленная съемка. Натан полуоборачивается и мы видим его глаза. Иеремия, как во сне, идет следом, его рука – как чужая, – все еще на плече Нику, тот по-прежнему держит свою – как чужую, – на талии Иеремии.

 

Дверь закрывается, и мы успеваем увидеть, как Нику медленно начинает приближаться к Иеремии с закрытыми глазами и вытянутыми губами.

 

Если бы напротив него не было мужчины, то Нику выглядел бы как восьмиклассник на первом свидании с восьмиклассницей, которая со времен вальса в 3-м классе обзавелась грудью, оволосением лобкового покрова, кокетливой улыбкой и прочими ловушками.

 

Дверь закрывается...

 

Снова на экране сцена с Натали Портмен. Она танцует. Камера отдаляется и постепенно девушка в наряде балерины становится белой пушинкой. Отъезд, и мы видим, что это перышко, которое, кружась, – с камерой, – плавно опускается на плитку туалета в аэропорту. Плитка вся в красных пятнах и полосах. Общий план: Ион и Нику лежат мертвые, очень мертвые, на полу, Натан переодевается в углу в одежду Иона, а Иеремия яростно бьет головой мертвого Нику по полу.

 

– Я, – кричит он.

– Не, – кричит он.

– Голубой! – кричит он.

 

Каждый выкрик сопровождается ударом головы несчастного об пол.

 

– Я! – кричит он.

– Служил! – кричит он.

– В спецназе! – кричит он.

– Иеремия, это не аргумент, – мягко замечает Натан.

– И потом, он тебя не слышит, – говорит он.

 

Становится перед зеркалом. Рассматривает себя. В руках у него документы молдаван. Иеремия тупо глядит на него, потом – видно, что отходит, – встает, и начинает переодеваться. Стаскивает одежду Нику, – сначала штаны, – и становится похож на голубого и в самом деле. Натан, видимо, об этом и думает, поэтому не может сдержать улыбки.

 

Внезапно дверь раскрывается и в туалет на полкорпуса входит уборщик, который застывает.

 

– Иеремия, – говорит Натан.

– Ты УТОМИЛ, – говорит Натан.

– Сколько раз я тебя просил, ЗАКРЫВАЙ ДВЕРИ, – говорит он.

– Каждый раз, когда нам нужно кого-нибудь убить, ты мля, кретин, оставляешь открытой дверь, – говорит он.

 

Видно, что Натан не на шутку зол, поэтому вид у Иеремии виноватый, и он, вопреки обыкновению, не пререкается. Уборщик тупо глядит на них и трупы. Дальнейшее происходит под классическую музыку (я бы предпочел “Времена года” – В. Л.) Прежде чем уборщик успевает податься назад, Иеремия – в трусах и носках, – бросается к нему и бьет ребром ладони в горло. Уборщик падает на колени, лицо его искажается, он хватает себя инстинктивно за шею. Иеремия бьет его сверху по затылку руками, сцепленными в замок, и уборщик раскладывается на полу. Иеремия становится на колено за ним, берет шею в захват и душит. Натан в это время деловито стаскивает тела в одну кабинку. Сначала Иона, потом Нику. Возвращаясь из кабинки, берет за ногу и уборщика и тянет за собой.

 

– Черт, тяжело, – говорит он.

 

Оборачивается. Видит, что Иеремия еще сидит на теле. Поднимает брови.

 

– Еще не додушил, – говорит Иеремия.

 

Натан задумчиво и понимающе – как еврейский дедушка на свадьбе правнука, – кивает и, с ногой в руке, ждет. Показана крупно ступня. Она мелко дрожит, потом дергается пару раз. Застывает, Натан продолжает тащить тело – уже без Иеремии – в кабинку, – сваливает его на мертвых молдаван. Дверь захлопывается. Раскрывается, и мы видим за ней стюардессу, которая толкает столик с напитками в салон самолета.

 

– Обед, обед, – шелестит девушка.

Показаны Натан и Иеремия, камера за ними останавливается, как если бы сосед сзади хотел послушать, о чем они говорят. С середины фразы:

 

–... ить, если ей на одни шмотки не только зарплата, но и аванс уходят, – говорит тихо Натан.

– И аванс? – тихо спрашивает Иеремия.

– Да, и новогодние я уже выгреб, – говорит тихо Натан.

– И на Пейсах льготные, – говорит он.

– И то, что за того араба сраного причитались... – говорит он.

– А стоит вякнуть, сразу рогами в пол, уйду мол, – говорит он.

– А я прикипел... – говорит он.

– Сам дурак, нечего было... – говорит он.

– … на молоденькой... – говорит он.

 

Иеремия сочувственно кивает.

 

Мы перестаем их слышать, на первый план выходит звук раздачи еды: шорох пакетов, звяканье термосов, бульканье напитков, порыгивания, почавкивания, хруст галет... Внезапно голос пилота говорит:

 

– Дамы и господа, – говорит он.

– Экипаж борта приветствует вас еще раз и имеет честь сообщить, – говорит он.

– Что среди пассажиров нашего воздушного судна находится лауреат Гонкуровской и Букеровской премии по литературе, наш соотечественник Владимир Лоринков, – говорит он.

– … который возвращается из Испании после получения премии имени Сервантеса, – говорит пилот.

– Поприветствуем нашего выдающегося земляка, – говорит голос.

 

Стюардесса поднимает высоко газету, на первой полосе которой крупно – лицо героя.

 

По лицам пассажиров – это молдаване, которые едут на родину на каникулы, – понятно, что им не очень понятно, кто находится на борту воздушного судна вместе с ними. Но на всякий случай на борту устраивают овацию. Натан толкает локтем Иеремию. В первых рядах смущенный раскрасневшийся мужчина встает после уговоров стюардессы и, не глядя на людей, коротко кланяется. Он очень смущен, ковыряет мозоль на руке, он очевидный социопат. Невысокий, крепкий, обрит наголо, в левом ухе серьга. Одет в костюм. Плюхается на кресло, глядя в пол, достает из кармана в пиджаке флягу, делает глоток. Смотрит в окно. Он так смущается, как если бы на него смотрел весь салон, а это не так. Салон давно уже забил на него. Молдаванам по фигу на все, что без позолоты и не блестит, а ведь даже серьга у мужчины – серебряная... (и когда же я уже свалю из этой неблагодарной страны? – В. Л.). Отпивает из фляги еще пару раз и манит пальцем стюардессу.

 

Затемнение...

 

Гул двигателей, облако за иллюминатором. Спереди – Лоринков и его сосед, который упорно делает вид, что любуется облаком, которое мы видели. Но писателю уже неважно, он уже очень теплый, душевный. Говорит очень громко, громко смеется. Дикция неестественно четкая, видно, что он старается выглядеть трезвым.

 

– Ты пойми, вся литература Молдавии – это я, – говорит он соседу.

– После меня надо писать по-новому... – говорит он.

– Так получилось, что постмодернизм – единственное реальное (настоящее) сегодня направление в мировой литературе, я – единственный настоящий постмодернист, – говорит он.

– Самый интересный современный русский писатель – это я, Владимир Лоринков, – говорит он.

– И пишу я сейчас лучше всех в мире, – говорит он.

 

Крупно – пьяненькие глаза, улыбка, испарина на лбу. Затемнение.

 

Лоринков стоит в проходе, пошатывается. Говорит на весь салон, громко. Пассажиры делают вид, что его нет.

 

– Современная русская литература – это, говоря прямо, вторая лига. Есть исключения, конечно. В высшей лиге играю я, – говорит он.

– …я совершаю самое увлекательное путешествие в мире, которое, как писал Миллер, только и можно предпринять, – путешествие, не требующее денег, сил и передвижений в пространстве, – путешествие в себя, – говорит он.

– И я видел там бездны и вершины, – говорит он грустно.

 

Достает фляжку, пытается отпить, поняв, что она пустая, отбрасывает. Звук удара. Слышится чей-то негодующий вопль. Затемнение. Яркий свет. Это темные шторки распахиваются. Крупно – стюардесса и один из пилотов. Напротив них, в конце прохода – Лоринков на четвереньках. Рот раскрыт, почти в ауте. Слюна капает на рубашку.

 

– Я на самом деле считаю, что ээээээ… – говорит он.

– … среди нынешних писателей мне нет равных, – говорит он, мучительно долго выговаривая слова.

– Э-э-э-э, э-э-э, – рвет его.

– Ну а место в профессии вообще? – говорит он, хотя его, конечно, никто не спрашивает.

– Скажем, мировая двадцатка последнего полувека, – бормочет он, пока пилот оттаскивает его к свободным сидениям в конце самолета.

– ...Паланика и Уэльбека обошёл, – бормочет он и падает. Попытавшись подсчитать пальцы на руке, которой опирался.

– …с Хеллером, Мейлером или Барнсом иду вровень, – шепчет он.

– А-а-а, – зевает он.

– Кто там мля... еще... – говорит он.

– …до Маркеса полкорпуса, – пытается он встать, но из-за ремня, который не видит, у него не получается, и он вновь падает в кресло.

– …а вот Костера, Шекспира или Толстого не достану никогда, слишком велик разрыв, – говорит он и начинает плакать.

– Мужчина, прекратите!!! – не выдерживает кто-то из женщин на борту.

– А еще интеллигент! – говорит кто-то.

– Ну так и времена были другие... мля... времена титанов, – говорит обессиленно писатель, и, видимо, утешившись этим, перестает плакать.

 

Тишина. Лица пассажиров постепенно смягчаются. Некоторое время показан общий план салона. Лампы, кресла, пассажиры, гул... Потом сначала очень тихо, а затем все громче, в шумовой фон врываются нотки чего-то… чего-то нездешнего. Это тихий, слабый плеск воды... Он громче, громче, еще громче. Наконец, мы ясно различаем журчание. Звонкое, мощное. Те, у кого нет наушников, сначала обеспокоенно переглядываются... потом уже тревожно вертят головами, чуть ли не вскакивают. На ковровом покрытии появляется стремительный поток.

 

– Да это же... – говорит кто-то.

– Да, господа-с, это я-с, – кричит мужчина в костюме, который явно раскрепостился.

– Я-с, я-с, – кричит он.

– Аа-хахахаха! – заразительно громко хохочет он.

 

Пытается вскочить, ничего не получается, – ремень, да, все еще ремень, – тогда он как-то выворачивается, боком, на полусогнутых ногах... и умудряется оросить пару рядов перед собой. Крики, визг, камера показывает потолок салона, потом – огромное разъяренное лицо пилота. Стремительно опускается его кулак.

 

Темнота.

 

***

Камера отъезжает

 

Мы видим полицейского в черной форме с золотыми лампасами, – обычная форма молдавского МВД, – который пишет что-то. Обычный мусор, каких много в мире: он мог бы заполнять свои бумажки в участке где-нибудь в Нью-Йорке, Бомбее, или Йоханнесбурге... Получилось так, что сегодня это Кишинев. Мусор откидывается на спинку стула и делает гимнастику для глаз. Выглядит это так, будто он кот, который хочет погадить, да не может. Может быть, у него запор, а, может, кто-то зашел в туалет? Мы думаем об этом, глядя, как вытаращенные глаза – крупный план, – вращаются. Сначала медленно, потом быстро, еще быстрее... зритель должен почувствовать головокружение.

 

– Значит, американка... – в диссонанс с безумным лицом очень спокойным голосом произносит мусор.

– Да, и я прошу вызвать сюда американского консула, – говорит Натали.

 

Мы видим, что одежда девушки стала намного грязнее, чем по прилету. На брюках появилось пятно, рукав блузы слегка порван. На лице у нее легкая ссадина – на левой щеке – то ли след падения, то ли удара. Она сидит очень прямо, губы поджаты. Мусор смеется.

 

– Консула, адвоката и право на последний звонок, – говорит он задумчиво.

 

Это молодой человек, ему не больше 25-30 лет.

 

– Командир, отпусти девчонку, – слышен еще чей-то голос.

 

Камера берет общий план кабинета. В углу, на кушетке – как в медицинских кабинетах – сидит наш писатель. Он очень похож на киногероя Данилу Багрова из кинофильма “Брат-2” – в сцене после драки с неграми – и, как человек, видевший этот фильм, ведет себя, как Данила Багров. Скуп на слова, голова наклонена, взгляд суров и непреклонен. Если бы не порванные на левом колене брюки, он выглядел бы соответственно роли. На нем нет наручников.

 

– Командир в армии, – беззлобно отзывается мусор.

– Начальник... – говорит с издевкой писатель.

 

Мусор потягивается. Говорит, закрыв глаза:

 

– Эх, мля, знали бы вы, сколько мля ребят молодых сейчас из органов уходят... – говорит он.

– На прошлой неделе трое мля уволились из комиссариата, – говорит он.

– Ладно бы в деньгах дело было, – говорит он.

– Работы больше стало! – говорит он.

– Народ озверел мля, мочат друг друга, идиоты, – говорит он.

– Раньше жмурик был ЧП городского масштаба, а сегодня пациентов по 60 штук в штабеле в сутки пакуем блядь, – говорит он.

– На фиг, – говорит он, подумав.

– Небось, не понимаешь, что я говорю, иностранка хренова? – говорит он.

– Отлично понимаю, – говорит Натали.

 

У нее легкий – почти незаметный – акцент, но она прекрасно говорит по-русски.

 

Короткая ретроспектива (черно-белая). Все взято снизу вверх, чтобы было понятно, что мы видим ретроспективу детства Натальи – как говорится, когда деревья были большими. Отец Натали, на пикнике – традиционный американский пикник, человек 40, все веселятся, Широко Улыбаются, – заглядывается на край полянки, где его жена чересчур близко наклонилась к какому-то мужчине, и роняет на ногу жаровню. Крупно – грудь жены в вырезе – глаза чувака, который эту грудь, конечно, видит, – лицо отца Натальи, его рот.

 

– Б..., на …., в ..., е... в рот, сука е...-колотить, в ж... б... через п..... – орет он.

 

Полицейский кабинет. Лицо Натальи.

 

– Я Прекрасно понимаю, о чем вы говорите, офицер, – говорит она.

– Одобрит ли ваше начальство ненормативную лексику, вот в чем вопрос, – говорит она.

 

Мусор смеется. Короткая ретроспектива: человек в генеральском мундире с орденами, уронивший на себя бокал с шампанским во время приема – на фоне шеренги студентов академии полиции в парадной форме – прыгает на одной ноге и орет:

 

– Б..., на …., в ..., е... в рот, сука е...-колотить, в ж... б... через п..... – орет он.

 

Снова кабинет. Мусор говорит:

 

– Мы мля, трудимся не покладая рук, – говорит он.

– Бытовуха цветет мля пышным кустом, – говорит он.

– А вы блядь, интеллигентишки чертовы, – говорит он.

 

В это время открывается дверь и раздается крик:

 

– Капитан Петреску!

– Я, – лениво отзывается мусор и выходит.

 

Наталья сидит так же прямо, старается не смотреть в угол. Писатель, низко склонив голову, сцепив руки в замок, тоже молчит, сопит.

 

– Гребанный папа! – говорит Натали по-английски.

 

Молчание. Сопение.

 

– Гребанный папа, гребанная Молдавия, гребанная... – говорит она.

– Гребанная... гребанные... гребанное... – размышляет она вслух.

– Гребанные папиросы “Жок”! – восклицает она, заметив дымящуюся папиросу на столе.

 

В это время она становится очень похожа на отца.

 

– Гребанный папа, – вспомнив, вместе с нами, его, говорит Натали.

– О ты, чья месть отцу взывала к бытию тех фурий... – говорит по-английски избитый пьяница.

 

Наталья поворачивается.

– И ты, чья радость лишь омыла... – продолжает она стих.

 

Приходит время удивляться писателю.

– Первый раз вижу американку, которая знает “Короля Лира” наизусть, – говорит он.

 

Понятно, что этим он хотел сказать всего лишь “первый раз в жизни вижу американку”.

 

– Я учусь в школе актерского мастерства, – говорит с неожиданно детской улыбкой Натали.

– Мой папа не одобряет этого, – говорит она со вздохом.

– Ему кажется, что я бы больше преуспела в семейном бизнесе, – говорит она.

 

Писатель молчит. До Натальи доходит, что эти две фразы “О ты, чья месть отцу взывала к бытию тех фурий” и “Первый раз вижу американку, которая знает “Короля Лира” наизусть”, – и есть все, что ее собеседник знает на английском.

 

(Прим. В. Л. – само собой, таких строк в “Короле Лире” нет, и я уверен, что этого никто не заметил, а если вы сразу так подумали, то я вас поздравляю – Вы очень продвинутый хипстер, интеллектуал, посетитель Пермских выставок и педераст.)

 

– Я учусь в школе актерского мастерства, – повторяет она на русском.

– Мой папа не одобряет этого, – повторяет она со вздохом.

– Ему кажется, что я бы больше преуспела в семейном бизнесе, – повторяет она.

– Что с нами будет? – спрашивает она без паузы.

 

Мужчина пожимает плечами:

 

– Ну, в одном можно быть безусловно уверенным, – говорит он.

– Мы все умрем, – говорит он.

– Папа предупреждал меня, что русские мужчины склонны к излишним философствованиям, – говорит Натали, становясь похожей на педантичную американку (собственно, на себя саму – прим. В. Л).

– Твоя папа Гитлер, что ли? – спрашивает Лоринков.

– При чем тут Гитлер? – холодно спрашивает Наталья.

– Так это он так говорил, – говорит Лоринков.

– Мы евреи, – ледяным тоном говорит Натали.

– Так мля Гитлер и был еврей, ты че, не знала? – говорит Лоринков.

– Это гнусная ложь, – говорит Наталья сухо.

– Чья? – спрашивает Лоринков.

– Гитлеровской мля пропаганды? – говорит он.

 

Наталья проделывает невозможное – испепеляет ледяным взглядом собеседника. Но тот настолько с похмелья, что ему даже не неловко. Смотрит на Наталью с вызовом. Обе меряют друг друга презрительным взглядом, каждый – забыв о том, как сейчас выглядит сам. Наконец, отводят взгляд, Лоринков снова смотрит в пол, Наталья на окурок “Жока”.

 

Видно, что они сумели не понравиться друг друга за очень короткий срок.

 

***

 

Мы видим перед собой гигантского чертика, сплетенного из резиновых трубочек. Таких в пост-СССР делают в местах заключения осужденные. Остатками трубочек они переплетают ручки, которые шлют своим девушкам с записками “ты только жди”. У каждой уважающей себя девчонки в конце 80-х была такая ручка. А у автомобилиста – чертик.

 

Камера отъезжает, и мы видим, что это и правда автомобильный талисман. Он болтается на зеркале заднего вида. В нем мы видим недовольные лица Натана и Иеремии. А еще – лицо полного, краснорожего мужчины, с золотыми зубами. Тот, хохоча, рассказывает. Общий план машины, салона, дороги. Мы видим, что таксист умудряется: а) курить, б) есть семечки, в) вести машину, г) жестикулировать.

 

На одном, особо лихом, повороте побледневший Иеремия машинально крестится.

 

Натан глядит на него, высоко подняв брови.

 

Иеремия краснеет, и отворачивается.

 

Таксист, хохоча, говорит:

 

– Ну и, значит, к нему приходят внуки и говорят, Мойше, ты че, мля, собрался подыхать, и не откроешь нам этого мля секрета заварки?

– И он говорит им класть больше заварки, – говорит с кислой миной Натан.

– Знаете, да? – спрашивает, обернувшись (машина оказывается без управления) таксист.

– Да, – говорит Натан, и уже не смотрит на Иеремию, который снова испуганно крестится.

– Ну тогда про яйца и навар, – говорит таксист, ничуть не смутившись.

– Еврей берет яйца по рублю, варит, продает по рублю, – говорит он, все так же обернувшись к пассажирам, и придерживая руль лишь коленом.

– А в чем смысл такой торговли? – спрашивает Иеремия, не утративший национальную страсть к торговле даже на краю гибели.

– Так навар остается! – хохочет таксист.

 

Дикий хохот. Натан страдальчески морщится. Иеремия тупо глядит в спинку сидения шофера.

 

– В чем смысл? – спрашивает он у Натана на иврите.

– Говори по-английски, они не должны заподозрить в нас израильтян, – говорит Натан.

– К чему такие предосторожности? – спрашивает Иеремия, но уже по-английски.

– Ой, я тебя умоляю, – говорит Натан, и видно, что он издевается над самой этой фразой. – А то ты не знаешь...

– С нас, евреев, спрос мля тройной, – говорит он.

– Англичане могут какому угодно президенту яйца отрезать, даже в прямом эфире, – говорит он.

– Ну, конечно, в обычном камуфляже МИ-6 – борода, армия спасения джихада от неверных, черные маски, Аллах Акбар, все такое, – говорит он.

– Американцы мочат кого хотят, и это по телевизору транслируют в перерывах матчей по баскетболу, – говорит он.

– Даже русским разрешили супы полонием заправлять, – говорит он.

– Месячишко потом газетчики покудахчут и все, – говорит он.

– А если где учуют след Моссада, так вони будет на сотни лет вперед, – говорит он.

– А почему нас так не любят, Натан? – спрашивает Иеремия.

– Ну, понимаешь, говорят, все началось со сказки про Хрис... – начинает говорить Натан.

– Да нет, Натан, – перебивает его Иеремия.

– Я имею в виду, за что не любят нас, Моссад, – говорит он.

– А, – говорит Натан.

– Да вот хрен его знает, если честно, – говорит он.

– Но на всякий случай, говорим по-английски, – говорит он по-английски.

– Ладно, – говорит Иеремия.

– Кстати, нам обязательно было этих двух мудаков-голубых убивать? – говорит он, с отвращением глядя на одежду гастарбайтера, надетую на себя.

– Ну, я думаю, нет, – говорит Натан.

– Ну тогда почему мы не проехали по удостоверением “Интерпола”? – говорит Иеремия.

– Они бы перед нами на границе расстелились все, – говорит он, – сказали бы им, что девчонка преступница...

– Их полиция за нас все бы сама сделала, – говорит он.

 

Потом осекается.

 

– А, ну да, – говорит он.

– Деньги, – говорит он.

– Верно, малыш, – говорит Натан.

– Мы из них потом деньги будем сто лет выбивать, – говорит он.

– Да и еще один аспект есть, – говорит он.

– Мы, конечно, могли бы и как официальные представители Интерпола въехать, – говорит он.

– Но тогда какие мы, на хрен, секретные агенты? – спрашивает он.

 

Молчание длится меньше секунды. Таксист, дождавшийся, когда оба пассажира замолчат, моментально вклинивается. Он кричит:

 

– А про Абрама в цирке, а?

– А-ха-хах-а! – разогревает он себя перед выступлением.

 

Крупно: золотые зубы во рту, потом – каменные лица Натана и Иеремии.

 

***

 

Кабинет полиции. Натали и Лоринков все еще вдвоем.

 

– Страшный кавардак! – не выдерживает Наталья.

– Бардак, – мрачно поправляет ее Лоринков.

 

Девушка нехотя – а что делать, другого собеседника нет, – опять поворачивается к нему. Спрашивает:

 

– А вы здесь... ?

– В самолете, знаешь, плохо стало, – говорит Лоринков.

– Давление, перепады, то, се, – говорит он.

– Надо же, я тоже только сегодня прилетела, – говорит она.

– И что, в аэропорту украли что? – спрашивает он.

– Нет, я... ну я выпила... – говорит она.

 

Он смотрит на нее с усмешкой. Потом, в приступе похмельной откровенности, говорит:

 

– Гребанная Молдавия! – говорит он.

– Ну, что я здесь делаю? – говорит он.

– А что вы здесь делаете? – спрашивает девушка.

– Вообще, я писатель, – говорит он.

– Великий писатель, меня во всем мире знают, – говорит он.

– Лоринков, – представляется он.

 

Девушка чуть хмурится.

 

– Нет, я не слышала, – с англо-саксонской прямотой говорит она.

– Ну, вы американцы ни черта вообще не слышали, – бросает Лоринков.

 

Видно, что он расстроен. Чтобы поскорее замять тему, спрашивает:

 

– А ты чего сюда?

– Что? – спрашивает она, фраза “зачем ты сюда прилетела” была бы ей намного понятней.

– Ну, чего прилетела? – спрашивает он.

– Э-э-э, на могилу дедушки, – говорит она.

– Ясно, – говорит он, – на еврейском кладбище?

– Нет, он в провинции, – говорит она.

– Ларга, – говорит она.

– Ничего себе, – говорит Лоринков.

– Что? – говорит она.

– Далеко, – говорит он.

– А вы что, там были? – спрашивает она.

 

Лоринков смеется. Он становится похож на спившегося актера ТЮЗа, который встречает пополнение из колледжа искусств, и твердо намерен трахнуть новенькую исполнительницу роли Снегурочки, поэтому играет демона: смех актрисы Вертинской, взгляд Иннокентия Смоктуновского, поза Лермонтова... В общем, из этого микса получается что-то вроде Фаины Раневской и Ефремова в костюме балерины, только – с похмелья и в мужском рваном костюме. Но так же карикатурно и тошнотворно.

 

– Был ли я? – спрашивает Лоринков.

– Был ли я, деточка... – говорит он.

– Деточка, – говорит он (сходство с Раневской усиливается – прим. В. Л.).

– Да я 15 лет был репортером криминальной хроники, – говорит он.

– Я каждый день выезжал в села... в провинцию... – говорит он.

– 15 лет каждый день, это 365 на 15, это... – говорит он.

– Это... это... – говорит он.

– Это до хрена! – находит выход он, потому что посчитать в уме быстро не получилось.

– Я знаю Молдавию вдоль и поперек, я смогу с закрытыми глазами провести в любой населенный пункт, – говорит он.

– Я же, кроме этого, еще вел рубрику “История края”, – говорит он.

– 15 лет истории и крови, – говорит он, зажмурившись, отчего едва не падает, потому что с похмелья с закрытыми глазами и одна нога на другой удержать равновесие очень трудно.

– Именно это дало мне уникальный жизненный опыт, благодаря которому я и стал писателем, – говорит он.

– Великим, – добавляет он сердито.

– А какая Ларга? – говорит он Наталье, которая глядит на него, как советская девочка-подросток на настоящую Барби.

– А их что...? – спрашивает Наталья.

– Деточка, – говорит Лоринков.

– Ларга есть на севере, в нее я ездил, когда мальчишка подорвался на мине второй мировой войны, – говорит он.

– Ларга есть на юго-востоке, и там гнездились пеликаны, которые перестали это делать, когда озеро забросали ядовитыми отходами с местной птицефабрики, о чем я написал острый репортаж, – говорит он.

– Ларга есть на Западе, там жеребец откусил яйца хозяину, который решил его кастрировать, я об этом тоже писал, и эту заметку потом ретранслировало СиЭнЭн, – говорит он.

 

Наталья резко вздергивает головой, как жеребец, заслышавший голос ненавистного хозяина. Хлопает в ладоши, вернее, пытается, потому что на ней наручники.

 

– Я видела это в новостях, пару лет назад! – восклицает она.

– Серьезно? – говорит Лоринков.

– Да! – говорит она. – В той части, где про мировые курьезы!

– Вот видишь, – говорит Лоринков.

– А говоришь, не знаешь, – говорит он, и только тогда нам становится понятно, что, в общем, персонаж умеет над собой смеяться.

 

Наталья и Владимир тихо смеются, глядя друг на друга.

 

– Так в какую Ларгу ты собралась? – спрашивает он.

 

Девушка открывает рот, и в эту минуту в кабинет заходит лейтенант полиции.

 

– Ну что, хулиганы? – говорит он.

– По штрафу, расписке, и по домам? – спрашивает он устало.

 

Крупно – печать с грохотом опускается на бумаги.

 

***

 

Общий план Кишинева со стороны аэропорта. Видны два гигантских дома в виде ворот. Это “Ворота города”. Каждый молдаванин считает своим долгом вынести мозг приезжим рассказом про эти чертовы ворота (автор сценария и таксист – не исключение, так что... – прим. В. Л.).

 

– Ворота города! – кричит таксист.

– Самое большое здание, его еще в 87-м году построили! – говорит он.

– Строил, значит, Щусев! – говорит он.

– Архитектор, который мля мавзолей строил, Ленину, чтоб его мать! – кричит он.

– Ленин тоже кстати сука здесь жил да был! – кричит он.

 

Машина несется с большого холма (за 2-3 км до Ворот Города), скорость – примерно 200 км в час, дорога ужасная, вся в выбоинах, машина вот-вот взлетит. Натан и Еремия крупно. Лица белые.

 

– У нас и Пушкин на хрен жил! – кричит он.

– Но тот не маланец, тот черножопый! – кричит он.

– Еще эта, звезда, как ее, – кричит он.

– А, Чепрага! – кричит он.

– Но то нормальная женщина, молдаванка! – кричит он.

 

Показана крупно газета на переднем сидении рядом с водительским. Буквы прыгают, но мы можем прочитать: “...ОМСОМОЛОЧКА НАШЛА ВСЕХ САМЫХ ЗНАМЕНИТЫХ УРОЖЕНЦЕВ МОЛДАВИИ”. Лица Натана и Иеремии, которые АБСОЛЮТНО не понимают, что это за люди упомянуты, о чем речь.

 

– Ну, минут пять есть, сейчас еще расскажу, – говорит водитель, и у Иеремии начинают играть желваки.

– Значит, в поезде молдаване и еврей едут, молдаване травят анекдоты про евреев, – говорит он, и Натан вымученно улыбается.

– Абрам то, Абрам, се, – говорит таксист.

– Короче, еврею надоело, он говорит, – говорит водитель.

– Шо вы таки травите мне анекдоты за евреев, если я сам еврей, – пародирует водитель карикатурный еврейский выговор.

– Молдаване замолчали, – болтает он без умолку.

– А потом говорят ему, ну, еврею, значит, – говорит он.

 

Снова поворачивается, бросив руль, машина несется на обочину дороги, глаза пассажиров раскрыты в ужасе.

 

– Встречаются два молдавана, один Абрам, другой Мойше! – орет он, хохоча.

 

Затемнение.

 

***

 

Сумерки, по главной улице Кишинева идут Лоринков и Натали. Камера приближается во время разговора. Говорит Натали.

 

– … ляли фашисты, и сбросили в ров, – говорит она.

– Ужас, – сочувственно говорит Лоринков.

– Ты извини, что я та... – говорит он.

– Ничего, папа предупреждал меня, что у мужчин в пост-СССР своеобразное представление о чувстве юмора, – говорит она.

– Значит, ты хочешь найти могилу? – говорит он задумчиво.

– Да, ведь с этим связана наша семейная история... – говорит она.

– Только я не готова ее рассказывать, – говорит она.

– Мне в душ надо, – говорит она, помявшись.

– Нужно найти банкомат а потом гостини... – говорит она (шумы дороги врываются то и дело в разговор).

 

Лоринков глядит в сторону, потом, решившись, поворачивается к ней:

 

– Вообще, я живу совсем ря...

 

Дальше мы ничего не слышим, потому что камера отъезжает, мы видим две фигурки у световой реки – дороги. Огни города сливаются в сплошное цветовое пятно (в этот съемочный день придется потратиться, уличного освещения в Кишиневе почти нет – прим. В. Л.).

 

Отъезд, мы видим что это свет в душевой кабинке (наконец-то эротика! – В. Л.) Наталья принимает душ, но мы не видим ее обнаженной, потому что стена кабинки почти не прозрачная, только розовое пятно, намек на тело.

 

Наталья у зеркала.

 

Скидывает смс. Крупно:

 

“Papka vse ok ya priletela i srazu v gostinitsu

s moldavanami ne pila a negrov tut i tak net

mamke chmok liubliu seluiu, prikini – zdes

vse ehe kureat sigareti Jok”

 

Отъезд от экрана. Лица Натана и Иеремии, которые глядят в мобильный телефон.

 

Общий план. Это парк у Ворот Города, стоит такси, возле него два агента, дверь водителя открыта, из нее торчат ноги. Натан, держа в руках телефон, оборачивается. Говорит:

 

– Иеремия, – говорит он.

– Тебе нужно отказаться от привычки убивать человека за анекдот, – говорит он.

– Меня затрахал этот сраный гой, – говорит Иеремия мрачно.

– Антисемит гребанный, – говорит он.

– Согласен, – говорит Натан.

– Но ведь за анекдот не убивают, – говорит он.

– Натан, началось все с анекдотов, а чем кончилось? – спрашивает Иеремия.

– Закончилось все концлагерями! – говорит он.

– Закончилось все тем что... – начинает он.

– Я тоже смотрел “Список Шиндлера”, – морщится Натан.

– Так или иначе, а у нас будут проблемы, если ты не остановишься, – говорит он.

– Натан, в Завете сказано “мечом моим изберу тебя, народ Израиля”, – говорит Иеремия.

– “Покарать идолопоклонников”, – цитирует он Ветхий Завет.

– Вот-вот, – говорит Натан.

– Мечом, а не монтировкой, – говорит он, и мы видим монтировку в крови, которой Иеремия и забил таксиста насмерть (мы видим черно-белую ретроспективу того, как это происходило).

– И идолопоклонников, а не сраных таксистов, – говорит он.

 

Иеремия сникает. Ему становится неловко. Натан ласково ерошит ему волосы. Набирает текст.

 

– Ворвемся к ней в номер? – спрашивает Иеремия.

– Зачем? – говорит Натан.

– Она умная еврейская девушка, – говорит он.

– Она сама все найдет, – говорит он.

– Сделает всю работу, – горит он.

– … а мы подъедем, – говорит он.

–... когда все купюры будут пересчитаны, и ценности сложены, – говорит он.

– А мы просто будем рядом... всегда, – говорит он.

– Следить, чтобы не натворила глупостей, – говорит он.

 

Иеремия смотрит на старшего товарища с восхищением. Они закрывают дверцу машины, и сталкивают ее в озеро (оно прямо под парком, обычно туда в Кишиневе и сталкивают трупы в машинах, а находят их уже на следующий год, когда трупы раздуваются и всплывают – прим В. Л.).

 

Идут по направлению к автобусной остановке.

– Надо же... сама все сделает... а мы... – восхищенно говорит Иеремия.

– Натан, ты не играл в шахматы? – спрашивает он.

– Ой, я тебя прошу, эти блядь шахматисты сраные все тупые, как курдюк барана, – говорит Натан.

– Что?!!! – теряет дар речи Иеремия.

– Натан, как ты можешь так говорить?! – говорит он.

– Многие великие шахматисты были евреями, – говорит он.

– Каспаров, Лассар, Фрейзель, – говорит он.

– И что? – практично спрашивает Натан.

– Они ни хера, кроме своих шахмат сраных, в жизни не понимают, – говорит он.

– Натан, ты не прав... – говорит Иеремия.

 

Жестикулирует, что-то доказывает. Разговаривают, подъезжает автобус. Отъезжают.

 

Гостиничный коридор. Мерзкий, ярко-желтый – у сливочного масла такой цвет выглядит, напротив, естественным и аппетитным, – свет коридора. На полу толстый ковер. Дверь номера тихо открывается – это Натан, мы успеваем увидеть спящего Иеремию, – мужчина выходит, тихо ступает по ковру. Выходит на террасу. Закуривает сигарету. Достает мобильный телефон. Это не тот, что принадлежал отцу Натальи. Он синий, на экране – фотография чуть полной женщины примерно 35 лет. Она очень красива, ярко, даже вульгарно, сексуальна. Одета как Кэтрин Зета-Джонс (если Кэтрин не похудеет для очередного дебильного блокбастера, то на эту роль можно взять ее – прим. В. Л.).

 

Натан смотрит на фото с обожанием (как, в принципе, любой мужчина на фото Кэтрин Зеты-Джонс, если она чуть полненькая, но я бы не хотел, чтобы эту фразу увидела моя жена, впрочем, она сама похожа на Кэтрин Зету-Джонс, когда полненькая, так что оставляем – В. Л.). Открывает входящие.

 

“Милый все чудесно я взяла еще несколько тысяч с той кредитки, которая была в шкафу, потому что та которую ты мне оставил почему-то пустая, а я-то снимала с нее всего семь раз по мелочам и поче...”

 

“Милый ужасно неловко тебя беспокоить но твоей лапе катастрофически не хватает денег на наряды в которых она так нравится своему пуси...

 

“Милый не хочется даже думать таких ужасных вещей но если ты не можешь содержать свою кошечку как следует может быть нам пожить раздельно мы могли бы встреча...”

 

Натан мрачно стирает одно сообщение за другим, почти не видный на темной террасе. Из-за облака выходит Луна и освещает лицо агента.

 

Мы видим, что Натан без слез, безутешно и беззвучно, – и поэтому очень страшно, – плачет.

 

Снова экран телефона.

 

Крупно смс.

 

“docha umnitsa derji nas v kurse

peredvijenii. mne legche zvonit nelzea tak

chto pishi sms. mama rassvela”

 

Довольное лицо Натали. На голове у нее тюрбан-полотенце. Откладывает телефон. Напротив Лоринков, тоже посвежевший, после душа. Сидят на кухне, кофе, тосты, черное окно. Натали говорит...

 

Дымится кофе...

 

Дымок становится туманом, экран белеет...

 

Ретроспектива

 

Дым рассеивается...

 

Поле, все в воронках от снарядов. Воронок так много, что у нас возникает ощущение некоторой... искусственности пейзажа. Если бы поле бомбили серьезно, то оно все было бы сплошным рвом. Ямы аккуратные, словно вырыты кротами. Над ним поднимаются дымки костров. Именно так выглядит поле битвы в представлении женщин и реконструкторов исторических сражений типа Бородино. На одном конце поля сидят вокруг котелка оборванные солдаты. Они великолепно видны – стоит ясная погода, – в небе ни облачка, но, почему-то, их не бомбят, и в них никто не стреляет. Присмотревшись, мы видим, что на другом конце поля (камера выполняет разворот-кувырок, как пловец – после того, как в плавание в конце 80-х ввели такие развороты – прим. В. Л.) тоже сидят у котелков солдаты. Только на них другая форма, серая. Это фашисты – какими мы их себе представляем, – а на другом конце поля советские солдаты. Расстояние между противником примерно полтора километра. Крупным планом поверхность котелка. Она постепенно закипает. Внезапно она бурлит – сильно закипела – и на поверхность всплывает... человеческая кисть. Лица солдат – картинно чумазые, картинно голодные (умирающему от голода человеку уже не хватает сил Блестеть Глазами и Жадно Ждать – прим. В.Л.), – многие сглатывают слюну. Те, кто не сглатывают, просто сплевывают. Крупно глаза – ярко-белые белки... (из всего этого получился бы отличный рассказ З. Прилепина про войну – В. Л.)

 

Отъезд камеры. Широко раскрытые глаза Лоринкова – мы видим, что они и правда большие, мы любуемся ими вместе с Натали и автором сценария, – потом его лицо.

 

– Невероятно! – говорит он.

 

Натали грустно кивает. Она выглядит как жертва наводнения, которую спасли единственную из всей деревни и привезли в участок снимать для новостей БиБиСи в оранжевой жилетке, с мокрыми волосами и чашкой чая в дрожащих руках. Само собой, она горбится. Дымок над чашкой кофе. Отъезд. Мы видим дымок над котелком с человеческой рукой. Солдаты говорят, но... по-английски. Идут титры (то есть, мы понимаем, что все это – в изложении Натальи – прим. В. Л.).

 

– Жрать братцы хочется, – говорит старшина с усами, обманчивой внешностью порядочного человека, кучей говна в голосе и прищуром Ленина (если будет жив молдавский прапорщик М. Волонтир, рекомендую нанять для этого эпизода его – В. Л.).

– Да, я бы сейчас с медведя съел, – говорит рядовой, юноша с тонкой шеей и беззащитно блестящими очками и рацией за спиной.

– Я ел медвежатину, – говорит крепкий, коренастый мужчина с монголоидной внешностью, то есть, очевидный сибиряк.

– А что у фрица на обед? – говорит капитан с внешностью отца Натальи..

– Сейчас посмотрим, – говорит снайпер.

 

Трещит рация. Капитан снимает трубку со спины радиста и говорит:

 

– Зорька, я Закат.

– … наступать, – говорит голос.

– Но tovaritch (это по-русски, хотя все остальное во фразе по-английски – прим. В.Л.) маршал, нас тут всего пятеро, – говорит капитан.

– Мы держим фронт против целого полка, а нас тут пятеро, – говорит он.

– Мы еле продержались ночь, и готовы погибнуть, – говорит он.

– Слава КПСС! – говорит он.

– Но как пятеро могут наступать против полка?! – говорит мне.

– But its for me poher! – восклицает голос в рации.

 

Капитан кладет трубку. Мрачнеет. Общий план пятерых. Они очень похожи на героев фильма “В бой идут одни старики”. Внезапно мы понимаем, что, будь госзаказ, они бы запросто – и с такими же мужественными лицами, – сыграли и в таком бреде, который рассказывает Лоринкову американка Наталья.

 

Капитан, играя желваками, достает из рюкзака флягу.

 

– Но товарищ капитан... – говорит старшина.

– Соломон... – говорит он проникновенно.

– Это неприкосновенный запас спирта, – говорит он.

– But its for me poher , – повторяет слова маршала капитан.

 

Сурово разливает спирт по емкостям – каски, стаканчики, а радист вообще подставляет руки ковшиком.

 

– Не чокаясь, – говорит Соломон.

– Na zdorovye – говорит капитан Соломон.

 

Мужчины молча пьют. Выдыхают. Крупно – песок под ногами. Отъезд. Это песок в горшке с кактусом на подоконнике квартиры Лоринкова.

 

– Только представь себе, – говорит Наталья.

– Он рисковал жизнью, – говорит она.

– Ведь первый тост надо было сказать “За Сталина”, – говорит она.

 

Лоринков молча, – уже не удивляясь, – кивает. Наталья достает из пачки “Мальборо” сигарету и протягивает ему.

 

– Я бросил, – говорит Лоринков.

 

Она прикуривает, внимательно глядя на него, и выдыхает дым. Дым развеивается, и мы видим, что это поле боя, где дымятся снаряды. Капитан Соломон достает пистолет из кобуры – желательно чтобы она была не там, где положено у советских офицеров (справа), а слева, как у немцев, – чтобы подчеркнуть полный на хер абсурд происходящего.

 

Примечание: в отличие от всех черно-белых ретроспектив фильма, эта ретроспектива – ЦВЕТНАЯ, она подчеркивает современность происходящего, полную лажу.

 

Капитан Соломон вскарабкивается на бруствер и оборачивается – он ПОЛНОСТЬЮ копирует знаменитую фотографию советского офицера, который шел в атаку ради Победы и, вообще-то, на смерть. За ним, трусцой и отдуваясь, бегут его четверо подчиненных. Крупно лица немцев – лица умные, жестокие, опасные, мы видим нацию вояк, психопатов и насильников, это не дурачки из идиотских комиксов идиотов Кукрыниксов, а Настоящий Враг.

 

– Офицер, – говорит человек у пулемета.

– Подожди, – говорит офицер.

– Может быть, это перебежчики? – говорит он.

 

Примерно на середине поля капитан Соломон начинает стрелять из пистолета в сторону немцев – метров за 700, что само по себе смешно, – и пораженный до глубины души немецкий офицер медленно кивает. Пулеметчик склоняется к своему орудию смерти. Первая очередь – пристреливается – ложится метрах в 10 перед бегущими, фонтанчики земли сначала мелко. Потом крупно, песок забрасывает камеру. Темнота. Отъезд.

 

Мертвый старшина и сибиряк лежат у немецкого окопа. Капитан Соломон, и двое выживших подчиненных стоят, руки связаны, немцы окружили их нестройной толпой, офицер выкрикивает что-то. Титры.

 

– Мать вашу! – кричит офицер.

– Сраный жидок и два монгола БЕГУТ БРАТЬ ШТУРМОМ мои позиции! – кричит он.

– Да за кого вы меня держите! – кричит он.

– Непереводимое немецкое ругательство – кричит он (в смысле такой титр – прим. В. Л.).

 

Сплевывает. Достает руками пистолет – руки трясутся от злости, – лицо перекошено. Толчком разворачивает радиста и стреляет ему в затылок. Смерть показана по-настоящему. Мальчишка падает и, дернув ногами, затихает. Офицер, раздув ноздри, велит развернуть второго солдата. Тот упирается, немец стреляет ему в плечо – тот дернулся, поэтому не в грудь, – тот опускается на колени, его держат за руки... Крупно суровое лицо Соломона.

 

Внезапно немец говорит ему:

 

– Добьешь солдата, отправим в плен, – говорит он.

– А нет, закопаем живым, – говорит он.

 

Крупно глаза солдата – глаза Соломона – глаза немца. Внезапно они зажмуриваются. Показано, что Соломон плюнул в глаза немцу. Капитана сваливают на землю, бьют ногами.

 

– Отставить! – командует немец.

– Ты пристрелишь командира, – говорит он солдату.

– И тогда плен, – говорит он.

– Если нет, то мы тебя живым закопаем, а его отправим в Германию, – говорит он.

 

Крупно снова – глаза Соломона – глаза солдата – глаза немца.

 

На этот раз глаза немца широко раскрыты до конца кадра, в них никто не плюнул. Черно-белая ретроспектива. Кадры пропагандистского фильма гитлеровской Германии “Жизнь советских военнопленных, добровольно перешедших на сторону немецкой Германии”. Очень добрый голос говорит:

 

– Каждый красноармеец, который предпочел жизнь и труд, имеет возможность отдохнуть после работы и посмотреть кино в клубе.

 

Кадры фильма: люди с лицами идиотов смеются над идиотской комедией 40-х – других тогда в мире не снимали – сидя в клубе, потом эти же люди – в поле, но руки у них чистые, лица счастливые. Над ними реет флаг с гербом Третьего Рейха.

 

Перебивка: кадры хроники – толпа военнопленных под открытым небом, окруженная колючей проволокой, с вышки, позируя, – им сбрасывает что-то солдат в немецкой форме, люди бегут к предмету, как стадо, свалка, выстрелы, толпы отхлынула, три трупа крупно, во рту одного зажата горбушка.

 

Голос:

 

– После работы можно выпить по глотку традиционной водки.

 

Показаны дебилы, которые открывают пузырь водки и оттопырив мизинец, пьют ее из горлышка по очереди с таким видом, как будто это немцы на Петровской слободе употребляют кофе.

 

Хроника: дети в концентрационном лагере за колючей проволокой, ничего не просят, просто стоят и молчат, проволоку обходит по периметру плотный офицер в пальто, он очень похож на автора сценария (сам веселый, а глаза всегда грустные, а все потому, что слишком умный – прим. В.Л.).

 

Крупно – лицо солдата, который, как мы понимаем, пристрелил Соломона. Он стоит в цепочке таких же истощенных людей, как и он сам, и передает тяжеленные каменные блоки. Они передают их наверх, а сами стоят в колодце-шахте.

 

(Те, кто знаком с материалами Нюрнбергских процессов, понимают, что речь идет о знаменитой шахте смерти, где убивали летчиков США, СССР, а для остальных пусть это будет такой же криптоисторией и болтовней Натальи, как и остальная часть рассказа, все равно в концлагеря нынче никто уже не верит, ведь хипстеры и продвинутые педерасты, не читавшие хорошую книгу “Бесконечный Тупик” Д. Е. Галковского, обожают его анекдоты про Вторую Мировую – прим. В.Л.)

 

Агитационный фильм: счастливая псевдорусская семья сидит на крыльце домика, дородная блондинка расчесывает волосы, папаша пьет водку – Культурно – дед наливает чай из самовара, флаг Германии, балалайка, дети возятся у лавки, все счастливы.

 

Хроника: горит деревня, выбегают из домов женщины и дети, их расстреливают.

 

Ретроспектива: солдат, пристреливший Соломона, стоит в шахте уже на коленях, с него текут пот и кровь. Кадры становятся цветными. Солдат внезапно он начинает петь.

 

– Наверх вы товарищи, все по местам... – поет он.

– Последний парад наступает... – поет он.

 

Немцы что-то кричат сверху, лай собак. Солдат поет, постепенно за ним начинает тянуть песню вся цепь.

 

– … Наш гордый Варяг, – поют они.

 

Показано, как падают один за другим заключенные, которых расстреливают сверху, как капает сверху в глубь шахты их кровь, как умолкают рты. Последним остается солдат, предавший Соломона.

 

– Наверх вы товарищи, все по местам! – поет он.

 

Раздается грохот сапог солдатни, спускающейся к нему. Показано лицо красноармейца, он явно боится.

 

– Последний парад наступает, – тянет он.

 

Грохот все громче, света сверху уже почти не видно. Лай собак все ближе...

 

(Это очень напоминает ту сцену из “Пополь-Пуха”, где говорится о том, что за сбежавшим с рудников индейцем несется погоня с собаками, и сердце его стучит в такт их лаю.... но так как в истребление индейцев, как и в концлагеря, педерасты, криптоисторики и читатели “Афиши” нынче не верят, да и “Пополь-Пух” явно не из сферы ими прочитанного, мы не будем давать никаких отсылов на этот латиноамериканский эпос – прим. В.Л.)

 

– Наш гордый Варяг, – поет солдат, и, превозмогая страх, встает.

 

Он выглядит, как оловянный солдатик. Такой же никчемный, бесполезный, игрушечный, трогательный, и бесконечно прекрасный и безумно отважный в своем одиночестве. Понятно, что он искупил предательство – хотя бы перед сами собой.

 

– Наверх вы това... – снова затягивает он припев, потому что откуда же простому красноармейцу из раскулаченной деревни знать слова дореволюционной песни.

 

Гремит выстрел.

 

На тело, – еще не опустившееся, – налетают собаки. Возня, затемнение. Влажный от крови – просто темный, мы не видим цвет – песок. Затемнение, рассвет, новый день. Показана шахта – общий план. Мертвые тела. Кого где пристрелили, там все и лежат. В шахту по очереди, меняясь в лице – им всё становится Понятно – спускается очередная партия военнопленных. Кто-то ругается, кто-то крестится, кто-то молится. Один – совсем молодой – задирает голову и смотрит пристально наверх. Камера показывает шахту его глазами. Бездонный колодец, на дне – свет... Яркий, он слепит. Белый-белый фон.

 

Общий план – это солнце в небе. Показано поле боя сверху. Все мертвы, немцы ушли. Воронки дымятся. На поле приходят несколько крестьянок и оттаскивают тела советских солдат и офицеров к лесу. Закапывают. Разворот камеры – береза в лесу крупно. Береза темнеет (это наступает вечер).

 

Отъезд камеры. Мы видим березу в парке, видном из окна квартиры Лоринкова.

 

Показан Лоринков. Он очень грустный. Слышны всхлипывания. Наталья плачет, слезы текут с ее лица в недопитый кофе, недокуренная сигарета дымится. Наталья плачет по-настоящему. Мы понимаем, что ее отец зря не верил в перспективу актерской карьеры дочери.

 

– Да уж... – грустно и растерянно говорит Лоринков.

– Бывает... – мямлит он обычные, ничего не значащие слова, только которые и подходят для таких случаев.

 

Наталья – с решительным видом – собирается и вытирает лицо платком.

 

– Вот и все, – говорит она, кривя губы.

– … знаешь, последние несколько лет это... – говорит она.

– Ну, словно идея-фикс, – говорит она.

– Я вдруг остро почувствовала... май идентити, – говорит она растерянно.

– Корни, что ли? – говорит Лоринков.

– Вот-вот, корни, – говорит она.

– Сказал бы мне кто в 16, что я к 25-и стану думать обо всем этом, рассмеялась бы, – говорит она.

– Мне всегда было и на семью плевать и на историю, – говорит она.

– Это нормально, – говорит Лоринков, – это кризис возраста.

– Взрослея, мы все понимаем, что облажались, – говорит он.

– Тогда-то и приходит пора залезть в виртуальную утробу праматери-семьи, – говорит он.

– Нет-нет, – говорит сурово Наталья (хоть лицо еще мокрое).

– Я все-таки американка, мы народ практичный, – говорит она.

– Это вы, русские такие... – говорит она.

– Zvez-do-bo-li – произносит она по слогам, явно вспоминая отцовские тирады.

– Я не философствовать приехала, – говорит она.

– Мне нужно найти могилу прадедушки и привезти ее в порядок, это раз, – говорит она.

– И мне нужно найти потомков этого солдата, который предал их, и отомстить, – говорит она сурово и непреклонно.

– Но...?! – говорит Лоринков.

– Слушай, дети за отцов не отвеча... – говорит он.

– Это говорил ваш ужасный Сталин, – говорит она.

– Это говорил Новый Завет, – говорит Лоринков с обычным видом интеллектуала, который цитирует Библию, ни разу в нее не заглянув, по “Сборнику цитат из Библии”

– А в НАШЕМ Завете все по-другому! – говорит она.

 

Щурится мстительно, у нее жесткий, непреклонный и кровожадный вид.

(Если бы мы не знали, что она просто играет роль из-за того, чтобы найти деньги, – то мы бы решили, что иудаизм и правда очень мстительная религия – прим. В. Л.).

Лоринков говорит:

 

– Ладно, дело-то твое, – говорит он.

– Нашлешь на них порчу и нассышь им в мацу, – говорит он и хохочет.

– Приключения американцев в селе Ларга, – говорит он и смеется.

 

Смеется ровно до тех пор, пока не понимает, что смеется он один. Наталья глядит на него спокойно.

 

– Сколько ты возьмешь за то, чтобы мне помочь? – спрашивает она.

– Чтобы в мацу нассать? – смеется Лоринков, и мы понимаем, что он обожает смеяться над своими шутками.

– За антисемитские шутки я вычту 10 процентов из твоего вознаграждения, – деловито говорит Наталья.

 

Лоринков, осознав, что девушка не шутит, перестает смеяться. Берет окурок “Мальборо” и затягивается пару раз. Видно, что он своему слову хозяин: захотел – дал, захотел – взял обратно.

 

– Добраться до Ларги можно за день, – говорит он.

– Зачем я тебе? – говорит он.

– Я иностранка, и это всем видно, мне нужно отомстить, – говорит она.

– …. и мне нужен человек, который хорошо знает страну, – говорит она.

– Ладно, – говорит Лоринков быстро.

– Тысяча долларов до, тысяча после, и сто долларов в сутки, – говорит он.

– Питание и транспорт за твой счет, – говорит он.

– Ты что, мать твою, с дуба рухнул? – спрашивает она.

– Сто долларов для американки много? – иронизирует Лоринков.

– Да у нас двадцатка кэшем уже много, – говорит он.

– На форумах для эмигрантов в интернете вы, мля хвастаетесь совсем-по-другому, – говорит он.

– Я не посещаю форумы для эмигрантов, – говорит она.

– Я американка, – напоминает она.

– Пятьдесят долларов в сутки, проживание и транспорт пополам, – говорит она.

– Девяносто, – говорит он.

– Шестьдесят, – говорит она.

– Не зря про вас, евреев, анекдоты рассказывают, – говорит он.

– Про вас, молдаван, я слышала, тоже рассказывают, – говорит она.

– Я русский, – напоминает он.

– А я американка, – напоминает она.

 

Глядят друг на друга, поджав губы. Мы понимаем, что у них много общего, и их скупость – в том числе.

 

– Семьдесят пять, и ни центом больше, – говорит она.

– Ладно, – говорит он.

– Но транспорт и питание за твой счет, – говорит он.

– Ладно, у вас все равно еда дешевая, – говорит она.

– Ага, – чересчур быстро говорит он.

– Плюс те сто леев (10 долларов – прим. В. Л.), что я заплатил за тебя в полиции, – говорит он.

– Справедливо, – говорит она.

– По рукам, – говорит он.

 

Довольно откидывается назад. Выглядит как человек, совершивший удачную сделку. Резко дергается, когда Натали в прежнем темпе – напористом – говорит:

 

– Теперь обсудим размер главного вознаграждения.

– Тысяча! – возмущенно бросает Лоринков.

– Всего, – говорит она.

– Тысяча до, тысяча после, – непреклонен он.

– Тысяча, – говорит она.

– Или я ухожу, – говорит она.

– В Молдавии полно мужчин-бездельников, которые за тысячу обувь почистят, – говорит она.

 

Лоринков встает, открывает дверь кухни.

 

– Полторы всего, – говорит Натали.

– Пятьсот сейчас, тысяча после, – говорит она.

 

Лоринков стоит у двери, в позе швейцара.

 

– Семьсот сейчас, тысяча после, – говорит Наталья.

 

Лоринков, подумав, закрывает дверь, возвращается к столу.

 

– Можно мне еще кофе? – говорит Наталья.

– Раз уж я за него плачу, – говорит она.

 

Лоринков пожимает плечами, наливает кофе. Он похож на среднестатистического советского мужчину, который подцепил иностранку: безумно счастлив, что все материальные проблемы решены, в то же время не хочет терять статус альфа-самца и возможность командовать, но на его лице уже проявляется неминуемое поражение в грядущей гендерной схватке (исключение, кажется, было одно, Высоцкий, да и то лишь благодаря физиогномии, а не характеру – прим. В. Л.).

 

Короче говоря, он уже сел на елку, но еще не почувствовал, что задницу колет, и хочет, чтобы так было всегда, хотя понимает, что это нереально.

 

Натали задумчиво пьет кофе. Она выглядит, как Голда Мейер, которая решает, куда нанесет удар армия обороны Израиля. Сходство усиливается, когда она говорит:

 

– А можно мне карту?

 

Карта Молдавии крупно.

 

***

 

Отъезд камеры от карты, и мы видим, что она расстелена на древнем надгробии с изображением ритуального иудейского подсвечника. Общий план – это заброшенное еврейское кладбище Кишинева. Заброшено оно по-настоящему (и это действительно так – прим. В. Л.) и выглядит красивым, диким и загадочным. Многие древние могилы почти полностью заросли дерном, кусты, деревца, летают сороки, снуют белки... Погода – как после дождя, но Солнце уже проклевывается. Радугой играет в паутине лучик...

 

У надгробия стоят агенты Моссада, которые разглядывали карту.

 

– Значит, ни в одном отеле она не останавливалась, – говорит Натан.

– Но смс-то, – говорит Иеремия.

– Она действительно умная еврейская девочка, – смеется Натан.

 

Мы видим, что он нисколько не зол на Натали, в отличие от Иеремии. А Иеремия, как и всякий спецназовец, который сталкивается с трудностями, начинает заводиться, пыхтеть, пердеть от злости и искать кирпич, который можно разбить лбом, как на День ВДВ.

 

– Да я мля ей всю задницу надеру! – говорит он.

– Иеремия, она не глупая шикса, – говорит Натан.

– Она понимает, что такая сумма безопасной быть не может, и на всякий случай заметает следы, – говорит он.

– Думаешь, врубилась что за ней идем мы? – говорит Иеремия.

– Нет, как? – говорит Натан, пожав плечами.

– Она это делает на всякий случай, – говорит она.

– А, – говорит Иеремия, но видно, что он не понял.

 

Натан вздыхает. Говорит:

 

– Иеремия, вас же учили, когда вы шли на Палестинскую сторону, заметать следы?

– Да, конечно, – говорит Иеремия.

– Вот и она заметает следы, – говорит Натан.

– Но здесь ведь не Палестина... – говорит растерянно Иеремия.

 

Натан демонстративно возводит очи к небу, глубоко вздыхает. Сворачивает карту. В это время в проходе между могилами появляется фигура мужчины.

 

Это неопрятный толстячок, который всем своим видом пытается показать, что он нечто большее, нежели смотритель заброшенной кучи костей и протухших камней. От этого его статус смотрителя кучи гнилых костей лишь подчеркивается. Он демонстративно одет в костюм, который на такой должности не требуется, у него очки... Дисгармонирует с обликом аккуратно одетого “свидетеля Иеговы” неуместная кипа.

 

– Шалом! – приветствует толстячок агентов так радостно, что становится понятно, что это единственное, что он может сказать на иврите.

 

Агенты морщатся. Они, как и всякие Настоящие (русские/евреи/немцы/садисты и т.п.) лишены каких бы то ни было Псевдо-Национальных (профессиональных и т.п.) прибамбасов. Это нормальные европейские люди. (Ну, конечно, не словаки какие – В. Л.)

 

Агент Натан, пытаясь быть вежливым, говорит:

 

– Симон Викторович Купершлаг? – говорит он.

– Да-да, он самый, – говорит толстячок.

– Филиал “Сохнут”, уход за еврейскими могилами, всего 50 долларов за место в год, – говорит он.

– Если у тебя в земле покоится близкий, еврей, – говорит он.

– Знай, мы его и польем и посушим, ой-вей, – говорит он.

– Сам придумал, – говорит он.

– ШАЛОМ! – снова говорит толстячок радостно.

 

Он его суетливых движений жир бежит по лицу волнами. Атлетичный, божественно сложенный Иеремия снова морщится. Натан бросает на коллегу предостерегающий взгляд.

– Не могли бы вы помочь? – говорит он.

– Мой друг, который не говорит по-русски, – говорит он...

– … ищет могилу деда, который погиб в Холокост, – говорит он.

– Но могила где-то в провинции, под селом Ларга... – говорит он.

– А Ларг у вас тут аж три, – говорит он.

– Под какой именно находится захоронение еврейских жертв геноцида? – говорит он.

– Секундочку, – говорит толстячок.

 

Выражение лица у него становится приторно-скорбным. Видно что ему глубоко по фигу жертвы геноцида, просто работа у человека такая. Отворачивается, отходит на метров десять, приподымает камень с чьей-то могилы, вынимает оттуда планшет в целлофане, разворачивает, еще кулек, еще... (похож на мою бабушку, которая ищет спрятанные на похороны 200 долларов, чтобы в 10-й раз отдать их правнукам на коляски и кроватки, но бабушке-то хоть было 85, Царствие ей небесное, и искала она не всякую херню, а Деньги – прим. В. Л.) Шепчет “...гребанные гои... гомосеки фашистски... дело враче... рядочному еврею и пожить негд....”.

 

Иеремия брезгливо – и даже с ненавистью – роняет:

 

– И вот чтобы такие говноеды, которые не удосужились язык родной выучить... – говорит он.

– … чтобы такие уроды могли холить и лелеять свой жир на сраных гойских территориях... – говорит он.

– … мы и проливаем кровь в ночных рейдах, – говорит он.

 

Толстячок возвращается, предварительно проделав всю процедуру наоборот – он заворачивает бумажки в кульки и пакеты (их штук 10, не меньше), а потом кладет под камень.

 

– ШАЛОМ! – говорит он, снова подойдя.

 

Иеремия шумно выдыхает. Натан очень вежливо – прямо вежливое выражение лица – ждет.

 

– Значит, это север, – говорит толстячок, и тычет пальцем в карту.

 

Показаны все трое, склонившиеся над картой.

 

– Там в 42–44-м в общей сложности сто тысяч человек расстреляли, – говорит толстячок.

– Треть от общего числа... – говорит он.

 

Ведет пальцем по карте.

 

– … Вчера тоже спрашивали, – говорит он.

 

Молчание, только шумы природы – белки, сороки, капли после дождя...

 

– Угу… – говорит Натан, метнув взгляд в Иеремию.

– Жертв было много... – вздыхает он.

– Конечно, люди едут... – говорит он.

– Да, пора давно уже на маршрут наших людей поставить, – говорит толстячок с внезапно прорезавшейся в лице ненавистью.

– А то девушка приехала... израильтянка, а проводником взяла гоя, – лицо у него буквально дрожит от ненависти.

– Еще и антисемита.... гомосека мля, – говорит он.

– Неужели, – подчеркнуто безразлично говорит Натан.

– Да чмо мля местное одно... пещерный мля антисемит... писака гребанный, – зло, в диссонанс со своей внешностью голубя, обгадившегося от любви к миру, продолжает нести толстячок.

– … Лоринков мля, – говорит он.

– Непорядок, – кивает Натан.

 

Толстяк ведет палец, и мы видим, что за ним остается жирный толстый след. Крупно – недоуменное лицо Натана. Крупно – лицо Иеремии, полное отвращения. Крупно – пакет из-под пончиков, смятый, на чьей-то могиле, еще пара пакетов с символикой “Макдональдса”.

 

Крупно – жирное масляная полоса на карте, подведенная к населенному пункту. Название крупно. Буквы

 

“L A R G A”

 

На название падает красная капля, расползается... Темный фон.

 

Выход с кладбища. Натан и Иеремия не спеша идут к машине. Показана старинная могила, в щель под плитой видно лицо толстяка, забитого, как мы можем предполагать, до смерти. Даже после ухода в мир иной он выглядит говно-говном, зритель не чувствует жалости.

 

Снова общий план кладбища, две фигурки.

 

– Натан, может, прикрытие какое придумаем? – говорит Иеремия, резко остановившись.

– С чего это ты? – говорит удивленно Натан.

– Мы же секретные агенты... – говорит Иеремия.

– Ты сам учил... – говорит он.

 

Натан улыбается. У него вид Филиппа Македонского, который увидел, что старшенький, Санёк, все же объездил Буцефала... Темнота, шум, плита сдвинута в сторону. Агенты стоят у трупа толстячка в старинном саркофаге. Иеремия, обмотав руку кульком, разрывает зубами пакетик с кетчупом, зачерпывая из него пальцем в кульке, выводит на лбу

 

“Murder of Jesus”

 

Подумав, правит “u” на “a”. Получается с ошибкой. Натан одобрительно кивает.

 

Потом – та же самая процедура, но уже с горчицей. На плите, надвинутой на могилу, нарисована звезда Давида, пронзенная стрелой. Из-за того, что горчица ярко-желтая, рисунок получается очень аутентичным.

 

Снова агенты на выход с кладбища. Они же в салоне авто.

 

– Хорошо я придумал? – спрашивает Иеремия.

– Хорошо, – искренне говорит.

– Молдаване еще и репарации заплатят, – говорит он.

 

Машина отъезжает.

 

На кладбище воцаряется прежняя идиллия.

 

Показана белка. Она прискакала к надгробию и роется в пакете из-под пончиков. Камера взмывает вверх. Белка – оранжевое пятнышко на зеленом фоне.

 

***

 

Утро, синее небо, белые облака, виден след самолета.

 

Мы видим голубя, который топчется на какой-то каменной площадке, курлычет... Камера отъезжает, это памятник величайшему государю Молдавии, Штефану Великому – символический центр Кишинева, – который держит в одной руке крест, другую положил на меч на боку. Господарь похож на эксгибициониста, застигнутого врасплох, и который инстинктивно пытается прикрыть срам одной рукой, продолжая его другой. Голубь издалека кажется короной из перьев. Камера опускается по господарю вниз, и останавливается на букете цветов у подножия. Резкий разворот.

 

У памятника стоят Наталья и Лоринков. Лица очень серьезные, вытянутые. Мы бы даже могли предположить, что это именно они принесли цветы, хотя это, конечно, полный абсурд. Лоринков одет в черное полупальто, на нем цветная рубашка, делающая его неуловимо похожим на арабского студента, который приехал в Кишинев учиться на доктора и прятаться от Интерпола, который объявил его в розыск за сестру-шахидку и обезглавленного израильтянина. В противоположность ему Наталья одета очень по-европейски, что само по себе в Кишиневе выглядит как вызов. Но у нее лицо человека, который решил для себя какую-то проблему, и теперь спокоен. Она глядит на Лоринкова доверчиво.

 

– А теперь? – спрашивает она спутника.

– Три раза сплюнуть и пошли, – говорит он.

– Идиотизм, но мне всегда везло, – говорит он и бросает горсть монеток к подножию памятника.

 

Христианнейший государь, остановивший турецкое нашествие на Европу, глядит на действия Лоринкова безучастно, но, почему-то, с легким презрением.

 

Девушка три раза старательно сплевывает, и, улыбнувшись, говорит:

 

– Я и не знала, что в Молдавии еще живы суеверия...

 

Лоринков глядит на нее чуть отстраненно, ничего не говорит, так же молча берет спутницу за локоть, разворачивает, и они идут. Становятся фоном – то есть, они видны в отдалении и все это показано, как их проход по центральной улице города к железнодорожному вокзалу (он как раз в ее начале), но главные в данном случае – детали. Камера показывает все замедленно, это должно быть очень похоже на манеру съемки “Мертвеца” – сменяющие друг друга дагеротипы – но не черно-белая картинка, а цветная. Итак, крупно, под музыку “Депеш мод”...

 

… девушку в ярко-синей мини-юбке, из-под которой виднеется край белоснежных трусиков, которая идет, виляя бедрами, навстречу камере, – мы видим крупно красные, лакированные туфли, высокий каблук, снова ногу, трусики, – потом вдруг резко останавливается, поворачивается к нам боком, и резко нагибается, касаясь пальцами асфальта, потом еще раз... еще.... юбка каждый раз задирается практически выше бедра… показано – медленно – все медленно – столкновение двух автомобилей слева от девушки, – потом крупно – за дорогой Кафедральный собор Кишинева (и тут до нас доходит, что она кланяется церкви) – девушка крестится размашисто (блуза сползает, виден бюст) – потом снова, говоря прямо, становится раком, – еще и еще – справа показан крупно человек в костюме, который утирает испарину, – мы видим его в окне Дома правительства (которое как раз справа)....

 

…камера медленно едет дальше, мимо девушки... мы видим проспект Кишинева центральный, – мы видим множество женщин, одетых, как проститутки, которые резко останавливаются и крестятся, с поясными поклонами, – мы понимаем, что так они проходят мимо церквей, – мы видим обилие дорогих автомобилей, новых, сверкающих, но крупно так же показаны и невероятных размеров дыры в дороге – прямо на центральной площади...

 

… показаны бок о бок сверкающий лимузин ярко-розового цвета, который стоит на светофоре рядом со стареньким ржавым троллейбусом, из которого торчат люди и части тела, как на рейсовых автобусах в Индии...

 

(я рекомендую найти в Сети фотографии Нигерии, вечеринки молодежного певца Тимати или все-таки прислать съемочную группу в Кишинев – прим. В. Л..)

 

…показаны – мельком, мы видим их боковым зрением, – люди на карачках по периметру тротуаров, они размахивают руками – это нищие – крупно язвы, грыжи, ампутационные конечности...

 

…крупно – нищий с невероятно раздутым животом под плакатом “Спре вииторул Еуропен – ынтотдяуна” (в Европейское будущее все вместе)...

 

…показаны крупно Натали и Лоринков. Вид у Натали – как у уроженки Константинополя, которая родилась в ночь на 28 мая 1453 года но была тайно вывезена родителями из города и счастливо избежала возможности быть изнасилованной в восемь-девять лет, а потом вернулась сюда с супругом-флорентийцем по торговым делам, – лет 50 спустя – и вместо Города своего детства увидела сраный базар. Это АБСОЛЮТНО не тот город, который живописал ей папа... Это как если бы Булгаков сейчас попал в современный Киев.

 

(Прим. В.Л. – этот Кишинев ВО ВСЕМ отличается от того Кишинева, про который маразматически попердывают обокравшие этот город эмигранты из строительных трестов МССР, которые сейчас окопались в Израиле, Канаде, РФ и США... Старый Кишинев, о котором они столько гундосят, ВЫДУМАН ими полностью. Это никогда не существовавший город, идиллия, в которой трудолюбивые как муравьи молдаване трудятся под руководством умных, как Эйнштейны, евреев, а материальную базу им обеспечивают решительные и рассудительные русские... То есть, это полная ФИГНЯ.)

 

… крупно – глаза Натали... Она выглядит как человек, которого воспитали на мифе о маразматическом Старом Кишиневе, и который внезапно увидел Кишинев Настоящий. Проще говоря, девушка выглядит пораженной...

 

…проход по городу – мимо Центрального рынка, мимо здания МВД – каменные львы оживают, и из их пастей начинает струиться кипящая вода – на контрасте с этим показаны несколько городских фонтанов, которые не работают, и чаши которых полны мусора....

 

… проход мимо здания из стекла и бетона – модное офисное здание, – с разбитой у самого входа плиткой...

 

… молодежь, щурясь , вываливается из ночного клуба и выглядит, как итальянские щеголи в XIV веке, которые решили прогуляться по улице, полной нечистот – в бархатных штанах, зато на ходулях, чтобы не утонуть в говне... …показано, как люди надевают ходули и идут так по лужам говна и грязи... в нарядах венецианского карнавала...

 

…на контрасте со всем этим – самое чистое, самое синее, самое красивое в мире небо – небо над Кишиневом.

 

Крупно – Наталья и Лоринков, которые завершают проход через центр города, – резкий гудок паровоза, темп идет нормальный, они останавливаются у небольшого киоска, Лоринков говорит в окошко:

 

– Два до Бельц...

 

***

 

Камера отъезжает от окошечка, это – окошечко в поезде, он едет медленно, покачиваясь, – на фоне общего молдавского пейзажа, много холмов, изредка отара овец (но не слишком часто). Вагон изнутри: деревянные сидения (это пригородный поезд) выкрашенные в ярко-желтый цвет, места забиты крестьянами, в углу – пьют вино...

 

... крупно – опасливо-виноватый взгляд Натальи в ту сторону, она явно вспоминает обстоятельства приезда...

 

… в другом углу играют в карты.

 

Крупно – лицо мужчины, которое выглядит очень одухотворенным.

 

– Иезекиль, гнев пал на... – говорит он.

– И сколько бы дети Валаама... – говорит он.

– Но разве Исфирь... – говорит он.

– И кто из язычников...? – говорит он.

 

Мы не слышим фразы мужчины целиком. Его речь постоянно перебивают шумы – стука колес из раскрытого окна (часть окон в вагоне полуоткрыта, потому что здесь, конечно, нет никакой вентиляции, кроме естественной), гомона пассажиров, которые, покинув столицу, расслабились и ведут себя непринужденно (в другом углу – напротив того, где пьянка – уже вспыхнула потасовка). Камера отъезжает.

 

Мы видим, что мужчина – обыкновенный “свидетель Иеговы”, проповедник в костюме, но в сапогах – потому что в селах в любой обуви, кроме сапог, 9 месяцев (кроме самых жарких летних) ходить просто нереально, утонешь в грязи, – и чтобы подчеркнуть это, сапоги мужчины показаны крупно. Они почти полностью вымазаны в грязи. На контрасте – костюм приличный, хоть и дешевый. Смотрит вбок и чуть вниз – безразлично. Показано, что к нему подошла маленькая – лет десяти – цыганка с баяном. Проповедник, равнодушно поглядев на нее, снова смотрит в камеру, его чуть пошатывает (вагон раскачивается). Он говорит (одновременно с резким звуком растягиваемого баяна).

 

– Увидев народ, Он взошел на гору; и, когда сел, приступили к Нему, – говорит мужчина.

– Палочки, кукурузные палочки! – кричит торговка, которая идет между рядами.

–...ученики Его, и Он, отверзши уста Свои, – говорит мужчина.

– …Пиво, вода, сок! – кричит торговка.

– Учил их, говоря, – говорит мужчина.

– Кынд ау фост шы еу фетица, – поет девочка (когда и я была молоденькой девушкой – прим. В.Л., – дальше все фразы цыганки даются на русском, хотя поет она, конечно, на румынском).

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное, – говорит мужчина.

– Сигареты, жвачка, гамбургеры, кукуруза вареная, – кричит торговка

– А фост шы еу юбита, – поет девочка-цыганка (“была и я любима” по-румынски – прим. В.Л.).

 

Торговок много, они снуют туда, сюда. Проповедник говорят, не замечая ничего, цыганка поет громко, визгливо и плохо, отвратительно подыгрывает себе на баяне, шум поезда, крестьяне одобрительно посмеиваются, слушая песенку цыганки... Все это выглядело бы, как обычная московская электричка, если бы не одно “но”. а) здесь не убивают, б) проповедник говорит на арамейском языке, и перевод его слов дан в титрах.

 

– Блаженны плачущие, ибо они утешатся, – говорит по-арамейски проповедник.

– Кукуруза три лея, – говорит торговка.

– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю, – говорит проповедник.

– А он меня с собой не позвал! – орет цыганка

– Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся, – говорит, не меняя тона, проповедник.

– И мы с тобой не повидались! – орет цыганка,

– Если без бутылки, то полтора! – орет торговка.

– Хай-хай!! – орут из конца вагона (традиционный выкрик, употребляется на свадьбах, пьянках, крестинах, во время драк... что, в общем, в Молдавии одно и то же – прим. В.Л.).

– Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут, говорит проповедник.

– Но мне прокурор написал! – орет цыганка.

– Беляши, гамбургеры, бутерброды! – орет торговка.

– Если ты в номера не придешь! – орет цыганка.

– Беляши? С мясом! – орет торговка.

– Мяу, мяу!! – орут, подшучивая, над ней, кто-то из молодежи.

– А-ха-ха, – смеется вагон.

– Блаженны чистые сердцем, ибо они... – говорит проповедник по-арамейски.

– Тук-тук, – стучат колеса в раскрытое окно.

 

Все это нужно показать ЕСТЕСТВЕННО, а не как маразм от режиссера Кеосаяна, который решил, что Молдавия это когда цыгане занимаются с Брежневым нетрадиционным сексом. Это молдаване – не азиаты, не дикари... Это ОБЫЧНЫЕ люди, примерно как жители русской провинции, и это XXI век, время, когда в Нью-Йорке модельер бреет себе яйца перед вечеринкой, а в Афганистане самолет-беспилотник взрывает базу боевиков по нажатию кнопки. Чтобы подчеркнуть это, крупно показан айфон – в руках девушки, – которая ест беляш и смеется над шутками про кошачье мясо в беляше. Крупно показано, что на айфоне идет фильм.

 

Это “Заяц над бездной” Тиграна Кеосаяна.

 

Вместе со счастливой обладательницей айфона кино смотрят еще 10 её односельчан, которые тесно прижались к ней, как щенки к кормящей сучке. Два парня поближе явно прижались не только ради просмотра фильма, у них далеко идущие матримониальные планы. Девушка, улыбаясь, жует. Проповедник бросает на нее взгляд, и говорит, не раздумывая ни секунды.

 

– Бог есть не пища и питье, – говорит он.

– Но радость и счастье в мире его справедливом, – говорит он.

– Не мир я пришел принести вам, – говорит он по-арамейски.

 

Съемка становится снова замедленной. Черный баян цыганочки становится неуловимо похож на воронье крыло. Они выглядят сейчас – маленькая цыганка и проповедник в светлом (бежевом) костюме, – как ангел белый и ангел черный.

 

– Вы – соль земли, – говорит проповедник.

– Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? – говорит он.

– Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям, – говорит он.

– Когда Царь-земля родила Царицу-пламя... – вдруг поет на цыганском девочка.

 

Показаны – камера замедленно идет по вагону – лица людей. Жующие, говорящие, спящие. Они показаны очень крупно, вплоть до волосков, торчащих из ноздрей и ушей (увы, после 30 это становится реальной проблемой – В. Л.) и мы вдруг видим, что лица этих людей выглядят... Первобытными... Чтобы подчеркнуть это, показаны только лица, никакой современной одежды... Примерно так могли бы выглядеть лица тех, кто собрался послушать Иисуса во время поездки куда-нибудь в Кесарию, только вместо поезда у них были ишаки.

 

– Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, – говорит мужчина.

– …и где воры подкапывают и крадут, – говорит он.

Крупно – лицо Натальи с расширенными от страха глазами.

 

– …но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа, – говорит проповедник.

– Тогда все золото мира не искупило вины царевны-Пламени, – поет девочка по-цыгански.

– …не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, – говорит проповедник.

– И никто с тех пор из людей Закона не копал мать-землю, чтобы боль ей не причинить, – поет девочка.

– …ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше, – говорит проповедник.

 

Резкий звук баяна, который собрали. Вагон вновь становится Прежним. Мы видим, что библейские лица молдавских крестьян – можно сказать библейские в том смысле, в каком видел библейское Босх, – прикреплены к телам, одетым в современные турецкие шмотки, проповедник что-то бубнит уже по-румынски, девочка поет похабщину, в общем, очарование мига исчезает. Наталья и Лоринков показаны как люди, очнувшиеся после долгого – и нехорошего – сна. Мы видим пейзаж из окна поезда – немытого, поэтому пейзаж расплылся, – и что Наталья это молодая, в общем, девушка, которая слегка напугана.

 

– Я есть хочу, – жалобно говорит она.

– Здесь не советую, – говорит Лоринков, который держит в руках бутылку с пивом “Аурие” и пытается открыть ее о деревянное сидение.

– Я слышала, есть гамбургеры... – говорит Наталья.

 

Лоринков глядит на нее с жалостью, он выглядит, как интеллигентный человек, который знает, куда попал (в обиталище быдла, а не таких интеллигентных людей, как я, – прим. В. Л.). Он сидит на кульке, старается не прикасаться спиной к спинке сидения, смотрит на окружающих в бесконечным презрением. Сейчас он молча глядит на Наталью, протягивает руку и резко тормозит торговку щелчком у ее лица. Протягивает торговке денег, берет двумя пальцами пакетик, протягивает Наталье. Та недоуменно разворачивает... Крупно – содержимое.

 

То, что находится в пакетике, безусловно, имеет отношение к гамбургеру. Но примерно столько же, сколько современный раввин Нью-Йорка с десятью детьми гражданами США и привычкой сидеть в интернете с призывами к евреям отдать своих чад в ЦАХАЛ на войну, – к древнему племени скотоводов и расистов, которое вырезало аборигенов Синайского полуострова.

 

То есть, общего у них – одно название.

 

Наталья недоуменно глядит на квадратный, почему-то, бутербродик из черного хлеба, с кольцом сырого лука, кусочком брынзы и помидоркой, – внутри.

 

– Я не буду это есть, – сдавленным от злости голосом говорит она.

– Это, это, это... – волнуясь, говорит она.

– Нечестное информирование потребителя! – говорит она.

– Да ладно тебе, – говорит Лоринков, который охотно, в противоположность своему брезгливому виду, цапает самопровозглашенный “гамбургер” и проглатывает его в мгновение.

– Можно подумать, вы индейцев честно информировали, – говорит он.

– …когда этот, как его... где эта, как ее... Свобода... а! – говорит он.

– …когда вы Манхэттен у них купили, – говорит он.

– Манхэттен купили голландцы, – возражает Наталья.

 

Лоринков глядит на нее с доброй и дебильной улыбкой человека, который выпил в 11 часов утра. Мы совершенно очевидно видим, что ему глубоко безразличны как индейцы, так и те, кто купил у них Манхэттен, просто ему нравится подшучивать над идентичностью девушки. Внезапно Натали оглядывается. Мы понимаем причину ее удивления – поезд остановился.

 

– Уже приехали? – говорит она.

– Это первая остановка, – терпеливо, как дебилке, объясняет Лоринков.

– А приедем мы к ночи, – говорит он.

– Но... ты же говорил, сто километров? – хмурится девушка.

– Полотно старое, – говорит Лоринков.

– Полотно говно, поезда еле живые, да и страна разорена, – говорит он.

– Хищнические кредиты МФВ, Америка, которая мля пьет соки, – говорит он.

– Гнет стран третьего мира, ну и все такое, – говорит он.

 

Натали вздыхает.

 

... между рядов электрички появляется еще одна цыганка. У нее лицо постаревшего и спившегося Буратино, который не осознал меры своей удачи, недооценил ситуацию с приятелями по кукольному театру, и за очень короткий срок потерял все акции АО “Золотой город”, и сейчас проводит время у ларьков, вспоминая, эх, каких Мальвин щупал. Еще у нее непропорционально большой зад, цепкий взгляд человека, который не простит соседу по коммуналке нового пальто, и короткие толстые ноги, на которых она стоит твердо, несмотря то, что вагон качает. В руках у женщины картонка. На ней написано:

“превед пабидитель районай алипьяды па рускаму изыку и патомствиный учитиль ана казлова просит да памажите мине чем можите патамушта дом сгарел бальница ни принимаит саседи ни памагают суки блядь пидарасы все”

 

– Это правда? – спрашивает Наталья Лоринкова тихонько.

– Конечно, – говорит тот, и смеется.

 

Несмотря на диссонанс между содержанием надписи и ее оформлением, крестьяне подают бомжихе мелочь, потому что не умеют читать. Сумасшедшая медленно и молча бредет по вагону, и останавливается у лавки, где сидят Лоринков и Наталья. Смотрит. Внезапно, с резкой злобой, – как могут только безумцы, – цыганка выкрикивает:

 

– Ты мля ничтожество, – кричит она Лоринкову на цыганском.

– Что ты мля оскал свой светишь?! – кричит она на цыганском.

– Карты мне всю правду открыли, – кричит она.

– Что смотришь! – кричит она, хотя Лоринков не смотрит.

– Денег ты моих хочешь, – кричит она.

– Денег тебе не видать! – кричит она.

 

Трясется, начинает выкрикивать отдельные слова, хрипит. Крупный план Натальи, девушка в ужасе. Лоринков, улыбаясь, открывает шестое пиво. У него не то, чтобы железные нервы, он просто не понимает по-цыгански. Сумасшедшая, сникнув так же резко, как впала в истерику, успокаивается и уходит. Наталья говорит:

– Что она говорила? – говорит она.

– Узнала мол, говорит, – говорит Лоринков.

– Книгу, мол, прочитала, на всю жизнь в душу запало ей, – говорит он.

– Великому человеку великие почести мол отдать хочу, – говорит он.

– Мол свечу им всем как Полярная звезда морякам, – говорит он.

– Переборщила, конечно, – говорит он скромно.

– Ну так у азиатов все без меры, – говорит он.

Наталья восхищенно смотрит на пассажиров электрички.

 

– Папа говорил мне, что в СССР очень читающая нация, – говорит она.

– Но вот чтобы нищие и пьяницы... – говорит она.

– А как же, – говорит Лоринков.

– И про потомственную учительницу тоже правда, – говорит он.

– СССР место такое, – говорит он.

– Здесь что ни бомж, так обязательно знаток литературы и представитель трудовой династии, – говорит он.

 

Открывает еще пиво. Наталья беспокоится.

 

– Вы сказали о том, куда мы едем, кому-то? – говорит она.

– Жене, девушке? – говорит она.

– У вас, кстати, есть жена или девушка?

– Может быть, бывшая? – говорит она.

– Это мое прайвеси, – говорит Лоринков и берет у торговки еще одну бутылку пива.

– Я ваш работодатель и это имеет прямое отношение к нашему делу, – говорит она.

– Я имею право знать, – говорит она.

 

Лоринков смотрит на Наталью, потом на пиво. Пожимает плечами. Открывает бутылку зубами, круглая крышечка – сразу же показаны круглые глаза Натальи, – катится под сидение, – делает гигантский глоток.

 

Крупно – кадык, который ходит.

 

Пена в бутылке.

 

***

 

Пена.

 

Отъезд камеры. Ванная, в которой лежит женщина лет 30, красивая, лицо умное, Породистое. Глаза зеленые, шея без морщин, грудь небольшая, правильной формы – мы видим, потому что вода под грудью, – изящные руки, длинные пальцы (страшная редкость в Молдавии – прим. В.Л.) и розовые пятки, это все, что над поверхностью. Женщина глядит в потолок с кроткой улыбкой. Рядом с ванной на стуле сидит Лоринков, причем одет он вполне официально, на нем костюм.

 

– … улз, – говорит он.

– Но что в этом сраном англичанине такого, чего нет в... – говорит он (его слова перебиваются шумом горячей воды, которая течет под большим напором в ванную).

 

– … рация образа, о котором писал еще Мольер! – говорит он.

– Ну, конечно, не напрямую, но вполне ощутимо давал понять, – говорит он.

– По крайней мере, если верить Булгакову, который намекнул на это в своем “Театральном рома...” – говорит он.

– Мы, само собой, помним и о Расине, – говорит он.

– А по мне так вся эта чушь и яйца выеденного не сто... – говорит он.

– Один Барнс чего сто... – говорит он.

– Впрочем, я, думаю, пишу уже не хуже Барн... – говорит он.

– Критики эти идиоты не понимают ни хре... – говорит он.

 

Слова и шум воды сливаются в один шум. Крупным планом – лицо женщины с терпеливой, кроткой улыбкой. Она улыбается как Будда, ее зеленые глаза сверкают, как пузыри пены, она хороша (чего уж там, за прототип взята моя жена, но я, конечно, против того, чтобы ее снимали обнаженной, пусть и в ванной – прим. В.Л.). Крупно ее глаза, крупно – переливающиеся, как драгоценные камни, пузыри пены.

 

Отъезд камеры, это пена, которая течет из крана в баре.

 

Гул посетителей, бармен с принужденно-вежливым видом глядит на Лоринкова, который стоит у стойки, низко наклонившись – набычившись прямо, – и говорит ему:

 

– … рация образа, о котором писал еще Мольер! – говорит он и расплачивается.

– Ну, конечно, не напрямую, но вполне ощутимо давал понять, – говорит он, и пьет.

– По крайней мере, если верить Булгакову, который намекнул на это в своем “Театральном рома...” – говорит он и показывает налить еще.

– Мы, само собой, помним и о Расине, – говорит он и бармен недоуменно улыбается.

– А по мне так вся эта чушь и яйца выеденного не сто... – говорит он, икнув.

– Один Барнс чего сто... – говорит он, и опрокидывает стопочку.

– Впрочем. Я, думаю, пишу уже не хуже Барн... – говорит он, запив пивом.

– Критики эти идиотские не понимают ни хре... – говорит он.

 

Крупно – глаза бармена, огни бара, сливаются в цветное пятно.

 

Крупно лицо Лоринкова, который говорит в камеру (только лицо) с полуприкрытыми глазами:

 

– … а-э-ация обэээаза, о котоооом пиаааал ееээ Мольеэээ, – мычит он.

– Ну, конеэээо, не напааааямуэээ, но вполнэээ ощмо дээээал пэээать, – говорит он.

 

Лоринков выглядит, как киноактер Хабенский, который пришел в дом Кати Боярской в фильме “Ирония судьбы-2”, только, в отличие от актера Хабенского, Лоринков действительно пьян, и действительно талантлив. Он говорит... (дальнейшее тоже так звучит, просто для удобства даю в читаемой транскрипции – В. Л.).

 

– По крайней мере, если верить Булгакову, который намекнул на это в своем “Театральном рома...” – говорит он.

– Мы, само собой, помним и о Расине, – говорит он.

– А по мне так вся эта чушь и яйца выеденного не сто... – говорит он.

– Один Барнс чего сто... – говорит он.

– Впрочем, я, думаю, пишу уже не хуже Барн... – говорит он.

– Критики эти идиотские не понимают ни хре... – говорит он.

 

Цветные огни перестают быть, наконец, одним целым.

 

Лоринков моргает, глубоко дышит, в общем, приходит в себя. Перед ним – кабинет полиции, где сидят человек восемь, и весело смеются, слушая несвязный бред пьяницы. Желтый свет в коридорах ментовки. Лестница с облупившейся краской.

 

Камера поднимается – это уже подъезд Лоринкова. Тот, пошатываясь, и неровно дыша – одышка – поднимается по лестнице. Играет великая песня дерьмовой группы “Пилот”, – как и все русское, она очень противоречива, – “И все шире улыбки в местной ментовке”. Лоринков останавливается на лестничной клетке, что-то бормочет. На какое-то мгновение мы слышим, что он говорит.

 

– Впрочем, я, думаю, пишу уже не хуже Барн... – бормочет он.

 

Камера поднимается по ступеням вверх, ее шатает, она обессиленно приваливается к перилам, потом застывает у двери с номером “14” (просто мое любимое число – В. Л.) и мы видим дрожащую руку с ключом, другая рука, которая берет ту, что с ключом, за запястье и благодаря этому ключ попадет к замочную скважину. Это напоминает сценку в исполнении актера Райкина-старшего, который в свободное от изучения Торы и празднования Хануки время рассказывал совкам-недотепам о бюрократах и пьяницах, которые мешают нам построить коммунизм к 80-му году. Естественно, Лоринков выглядит намного симпатичней, ведь он, в отличие от шута Райкина, сполна платит за то, что делает.

 

Дверь распахивается, и дальше камера идет вперед, как в фильме “Брат-2” (там где Бодров с лицом застенчивого второгодника идет по бункеру и расстреливает сотрудников запрещенной порно-индустрии). Внизу – куча обуви, женской, мужской. Справа – толчок – дверь открывается – ванная, пустая, пена, вода.

 

Слева – комната, постель, смятая, одеяла...

 

Разворот – коридор, дверь, толчок – комната со столиком, шампанское, дымится сигарета...

 

(у зрителя должно создаться впечатление, что мы сейчас будем присутствовать при сцене “ревнивый муж возвращается домой и находит жену в объятиях любовника” – прим. В. Л.)

 

…снова коридор, дверь распахивается, еще одна комната, тоже все вещи разбросаны...

 

Лицо Лоринкова в поту крупно.

 

Отъезд камеры.

 

Лицо Лоринкова в поту, он уже довольный, потому что у его ног – пять бутылок из-под пива. Он застыл в той же позе, в какой мы его видели перед короткой ретроспективой: запрокинута голова, бутылка в руках. То есть, понимаем мы, вся эта ретроспектива пронеслась лишь перед его глазами, он ничего не сказал Наталье. Лоринков допивает пиво, и ставит бутылку на пол вагона. Говорит:

 

– Я разведен, мы не общаемся, – говорит он.

– О, сорри, – говорит Наталья.

– Ничего, – говорит он.

– Понимаешь... – говорит он...

 

Мы понимаем, что его желание поговорить напрямую связано с количеством потребленного алкоголя, потому что он поднимает руку, подзывая торговку пивом. Ретроспектива быстро-быстро проматывается – то есть, он уже рассказывает все это, – после чего камера замирает снова перед ванной, открывается дверь. В ванной женщина с красивыми зелеными глазами целуется с не менее красивой женщиной с русыми волосами... или это шатенка... из-за пара не очень видно... (ну ладно, ладно, если честно, это была блондинка, хоть мне и неприятно все это вспоминать – В.Л.). Они поворачиваются к двери – причем продолжают целоваться, – и некоторое время смотрят на нас.

 

Хлопок двери. Темнота, яркий свет подъезда... Отъезд от лампы – это уже зажглись лампы в вагоне, потому что вечереет. Лоринков и Наталья разговаривают вполголоса (показано, что кто-то спит из пассажиров).

 

– У нее был другой секс-идентити, – говорит Наталья, с жалостью глядя на Лоринкова.

– Примерно так, – говорит он.

– Шлюха она последняя! – говорит он ожесточенно.

 

Получается у него энергично, но малоубедительно, мы понимаем, что воспоминание об этой сцене надолго останется в коллекции эротических переживаний писателя (да и зрителя – В.Л.).

 

Поезд останавливается. Крупно буквы –

 

“CALARAS”

 

По коридору бежит деловитый молдаванчик в спецовке и кричит:

 

– Дальше поезд не идет, поломка полотна, – кричит он.

– Что он говорит? – говорит Наталья.

– Дальше поезд не едет, поломка полотна, – говорит Лоринков.

 

Внезапно до него доходит. Он переглядывается с Натальей.

 

За окном – ночь и редкая россыпь огней.

 

***

 

Ярко-желтый свет. Камера отъезжает, мы видим, что это солнце. Оно беспощадно слепит, камера показывает, что щурится не только зритель, но и двое агентов, Натан и Иеремия. Крупно показан пейзаж, он словно игрушечный, кукольные овечки пасутся на ярко-зеленых холмах, земля расчерчена полями, огородами, садами (не могу не процитировать выдающегося молдавского писателя В. Лорченкова – “Молдавия из-за расчертивших ее холмов и садов была похожа на лоскутное одеяло” – прим. В.Л.)... Сверху планирует какая-то хищная птица. Иеремия глядит на нее, и мы видим, что у него тоже очень многого с хищной птицей. Характерный нос – уж точно. Агенты едут в машине, мы видим дорогу их глазами, очень похоже на приморский пейзаж Средиземноморского побережья Франции, только сбоку от серпантина нет моря. Мы попадаем в салон машины как раз в самый разгар спора агентов.

 

– Как же так, Натан?! – возмущенно говорит Иеремия.

– Как ты можешь служить в Моссаде и говорить такие ужасные, отвратительные вещ... – говорит он.

– Да мне по фигу, – лениво говорит Натан, который глядит на солнце с закрытыми глазами (ведет Иеремия).

– Вся эта патриотическая жвачка... – говорит он.

– Натан, ты же не станешь отрицать, что мы окружены кольцом врагов? – говорит Иеремия.

– Не стану, – спокойно говорит Натан.

– Ну и что с того? – говорит он.

– По мне так, что футбольный клуб, что флаг, государство, честь, мля, совесть, – говорит он.

 

Иеремия шумно выдыхает. Жестикулирует, несмотря на то, что он за рулем. Говорит с таким видом, как будто выдвигает последний аргумент (так и есть – прим. В. Л.).

 

– Ты же не станешь отрицать, Натан, что евреи это нация, давшая миру сотни гениев? – говорит он.

– Нет, не стану... – лениво говорит Натан и добавляет, когда Иеремия, было, успокаивается, – как и все другие.

– Но ты же не станешь спорить с тем, что мы дали миру Больше всего гениев, что мы Особенные? – говорит Иеремия.

– Ты говоришь как фашисты, – говорит с улыбкой Натан.

– Те тоже считали нас не такими как все, – напоминает он.

– Только за эти особенности они давали нам не Нобелевскую премию по физике, а лагерь, – говорит он.

– Нет уж, спасибо, – говорит он.

– Я лучше буду, как все, – говорит он.

 

Все это время Иеремия покачивает головой с удивленной улыбкой. Он очень похож на участника движения “Наши”, который к 27 годам узнал, что Дмитрий Донской, оказывается, был данником хана Тохтамыша, а Мамай был узурпатором, которого Донскому велели разгромить монголы. Еще он похож на молодого армянского интеллектуала, узнавшего, что дашнаки – оказывается! – грабили банки. Он даже реагирует так же – беспомощно и глупо, с ненужным пафосом.

 

– Невероятно! – восклицает он.

– Натан Щаранский! – говорит он, подняв палец.

– Царь Соломон! – говорит он.

– Эйнштейн! – восклицает он.

 

Натан, улыбнувшись, высовывает язык (тем самым он пародирует известную фотографию Эйнштейна, на которой тот изображен с высунутым языком, но, как и всякому расовому патриоту, Иеремии этот культурный отсыл непонятен, ему кажется, что над ним подсмеиваются – прим. В.Л.).

 

– И даже этот, который придумал таблицу... – продолжает Иеремия.

– Как его... – говорит он.

– А, Менделеев! – восклицает

– Ну а тот-то каким боком? – спрашивает Натан.

– Он был портным, и фамилия его была Мендель, – говорит Иеремия.

– До пятидесяти лет, – говорит он.

– А чтобы царское правительство разрешило ему заниматься химией, – говорит Иеремия.

– … он фамилию на Менделеев и поменял, – говорит Иеремия.

– Иеремия, – говорит Натан.

– Ты, срань несчастная, что несешь? – говорит он.

– Как человек, который был 50 лет портным, – говорит он.

– … мог после 50 сделать открытие в сфере высшей химии? – говорит он.

– Ну, всякое бывает, – говорит неуверенно Иеремия.

– Ну так попробуй! – восклицает Натан.

– Тебе же всего 38, – говорит он.

– Ты, по идее, можешь и в астрономии еще что-то открыть, и в ядерной мля физике! – говорит он.

– И тебе даже фамилию менять не придется! – восклицает он.

 

Иеремия молчит, глядит на дорогу. Видно, что он и сам понял, что с Менделеевым несколько погорячился.

 

– Зато Эйнштейн... – буркает он.

– Иеремия, – говорит Натан, потеряв терпение.

– Я прикончил на этой службе с полторы тысячи человек, и это не считая службы в армии, – говорит он.

– По заданию правительства государства Израиль я еду в любую точку мира, и лишаю там жизни людей, – говорит он.

– При этом я рискую своей, – говорит он.

– Тридцать лет ездил, и еще столько же буду, – говорит он.

– Натан, я понимаю что ты тоже заслу... – говорит Иеремия.

– Ты думаешь, я не патриот? – перебивает Натан.

– Нет, конечно, я вовсе ничего так... – говорит Иеремия.

– Я не патриот, – спокойно говорит Натан.

– Как ты мо... – говорит Иеремия.

– Маца, стена плача, хреняча, Иерусалим Шмусалим, Тора Хренёра? – говорит Натан.

– Да ИМЕЛ я все это, – говорит он.

– Но я жизнь трачу на то, чтобы такие вот сопляки, как ты, могли болтать об этом, – говорит он.

– Потому что Израиль это не ритуальный подсвечник, который вы можете в задницу себе засунуть, хасиды гребанные, – говорит он.

– Страна это люди, – говорит он.

– Моя жена, например, – говорит он.

– И вот за то, чтобы она носила мини-юбки на этой своей пышной еврейской сраке, – говорит Натан.

– Ната... – говорит Иеремия.

– И чтобы она свободно могла купить противозачаточные таблетки и не залететь от очередного своего любовника, пока я в командировке, – говорит Натан.

– На... – говорит Иеремия.

– Я и буду биться с мировым исламизмом на совесть, – говорит Натан.

– Всегда готов! – пародирует он пионерский жест.

– Натан, я не... – говорит Иеремия.

– А еще я человек, которому стукнуло недавно 50, – говорит Натан, который явно разошелся.

– И я знаю, что почем, – говорит он.

– Не тебе, мать твою, сопляк, – говорит он.

– Учить меня патриотизму! – говорит он.

– А теперь сворачивай, – говорит он.

– У нас тут еще одно небольшое дело, – говорит он.

– Какое? – говорит Иеремия.

 

Натан шумно выдыхает и обреченно говорит:

 

– Евреи... – говорит он.

– Чертова привычка отвечать вопросом на вопрос, – говорит он.

– А что здесь тако... – неосторожно спрашивает Иеремия, который уже в концу фразы понимает, насколько был неосторожен, поэтому затыкается.

 

Натан поворачивается к Иеремии и молча показывает, куда сворачивать. Крупным планом показаны глаза Натана. Мы, за всеми этими разговорами – да и Иеремия тоже – как-то забыли, что это профессиональный убийца. Не такой шумный и крутой, как спецназовец Иеремия, и потому намного более страшный и опасный.

 

Сейчас, глядя в глаза Натана, мы вспоминаем об этом

 

Иеремия глядит на него и молча сворачивает в направлении, куда показывает. Показано село – золотые маковки церквушки блестят на солнце, у колодца играют трое ребятишек и гуси, мычат коровы, людей не видно, что понятно: люди в селах днем работают в поле и в саду. Машина, снижая ход, подкатывает к колодцу. Натан высовывается из окна, и говорит на неплохом румынском (крупно – пораженное лицо Иеремии, для которого эта особенность коллеги явно в новинку). Дети ведут себя, как обычные деревенские дети: становятся плотной стайкой чуть поодаль, глядят, не отрываясь, в лица чужаков и не говорят ни слова.

 

– Добрый день, мальчики, – говорит Натан.

– … – молчат мальчики.

– Здесь ли живет Параскева Бутлагару, – говорит он по слогам, зачитывая имя с бумажки.

– … – молчат мальчики.

– Параскева Бутлагару, – говорит он.

– …. – молчат мальчики.

– Бутлагару Параскева, – неуверенно (а вдруг спутал имя и фамилию) говорит Натан.

– … – молчат мальчики.

– Натан? – говорит неуверенно Иеремия.

– … – отмахивается Натан.

– Ребята, где живет Параскева? – говорит он.

– Где живет Бутлагару? – говорит он.

– … – молчат ребята.

– Дикари, крестьяне, – говорит Иеремия.

 

Натан глубоко вдыхает. Поднимает голову. Показан планирующий хищник (я бы хотел, чтобы это был сапсан, не знаю, что это такое, но мы можем заработать на скрытой рекламе поезда – прим. В.Л.). Солнце уже чуть сбоку от самой верхней точки неба, так что мы можем – пусть и вскользь, – глянуть на него. Натан так и делает, потому что в камере, которой мы глядим на мир – то есть, в глазах Натана, – появляется яркое пятно (какое бывает, если взглянуть на Солнце).

 

Оно растет, растет... расползается... (фоном мы слышим какой-то шум).

 

Затемнение, которое проясняется. Мы видим салон автомобиля, Иеремия за рулем, вид у него совершенно ошарашенный. Рядом – Натан, держит на руках также совершенно ошарашенного малыша лет семи. На голове мальчика – кушма (традиционный молдавский головной убор, который напоминает кубанскую папаху, что неудивительно – все традиционные головные уборы выдуманы в XX веке спецслужбами, как и все якобы народные эпосы – в XIX – представителями романтического течения в литературе – В.Л.), у горла – нож. Нож прижат к горлу достаточно плотно, видна даже капелька крови. Натан, который держит малыша прижатым к коврику, смотрит на дорогу, и говорит:

 

– Дальше? – говорит он.

– Направо, – говорит малыш.

– Теперь? – говорит Натан.

– За деревом второй дом слева, – говорит малыш.

– Кто дома? – говорит Натан.

– Бабка Параскева и Наталица, – говорит малыш.

– А больше никого, – говорит он.

– Наталица это кто? – спрашивает Натан.

– Это девочка, – говорит малыш.

– Понятно, что не мальчик, – говорит Натан.

– Большая? – говорит он.

– Маленькая, как я, – говорит малыш.

 

Машина останавливается, Натан ловко – одним движением, обматывает руки мальчика скотчем, прикрывает его курткой с заднего сидения, – и вываливается из машины. Иеремия тоже выходит. Натан быстро входит во двор, мы слышим быстрое звякание цепи, после чего тишину, и Иеремия – у него уже изменилось лицо, это уже человек На Задании, – быстро входит внутрь, блокирует дверь изнутри.

 

Общий план двора. Собака с лужей крови у головы лежит у будки, бегают куры. Натан и Иеремия изменились – это те же люди, но уже Конкретные, они Работают, поэтому движутся стремительно, по делу, понимают друг друга с полуслова. Это как если бы вас вызвали на допрос к двум следователям, вы бы стали гадать, кто из них злой, кто добрый, а оказалось, что они оба добрые... а потом внезапно – и тоже сразу оба – стали злыми. Съемка снова становится нормальной (пару секунд замедлилась) и Натан входит – двигается удивительно быстро для человека своего возраста и своей комплекции, – влетает буквально по ступенькам крыльца, толкает дверь, она, само собой, не заперта (напоминаю, это молдавская деревня, там убивают по пьяни, но не воруют у соседей – прим. В.Л.). Иеремия, оглянувшись, запихивает тушу собаки в будку ногами, забегает в дом.

 

Показана обстановка его глазами – большая просторная комната с полотенцами и иконами в углу (так называемая “каса маре”, комната для приема гостей, праздников – прим. В.Л.), небольшая кухня, печь, пожилой мужчина, который удивленно приподымается на локте, но падает с красным пятном на лбу, коридор, еще одна комната… Везде на полу тонкие узкие ковры, которыми в Молдавии застилают все, что можно (на стенах такие ковры тоже есть), глиняная посуда. Наконец, маленькая комната. Крупный план стены.

 

…трудовые грамоты с портретом Ленина, вымпелы, значки, фотографии черно-белые и цветные, – типичная стена крестьянского дома.

 

Крупно – шкаф с распахнутой дверцей – которая качается – ее рывком раскрыл Натан – в котором мы видим целый ряд цветных кофт самых разных оттенков. Красные, синие, зеленые, малиновые, с узорами, орнаментом, желтые...

 

Крупно – постель, в которой присела очень старая женщина, которая прикрывает собой девочку лет пяти. Очевидно, мы присутствуем при прерванной сцене укладывания ребенка на обеденный сон. Очень крупно – лицо старухи. Отъезд камеры – мы видим, что на ней очень красивая малиновая кофта...

 

Мы вспоминаем женщину, которая меняла в годы ВОВ у жертв расстрелов кофты на хлеб.

 

Снова – очень крупно глаза старухи. В них нет ни испуга, ничего. Просто – крупным планом глаза.

 

Отъезд – это глаза собаки, голова которой торчит из будки. Натан и Иеремия проходят через двор, в руках Натана целый ворох кофт. Крупно показана в окне маленькая девочка, у которой на щеке кровь (не ее), и которая глядит во двор широко раскрытыми глазами. Еще крупнее – на рту у нее скотч. Натан и Иеремия в машине, резкий газ, пейзаж села – дома, снова колодец, все в тряске, – околица, затем поля, крестьяне, которое провожают взглядом машину, разгибаясь с тяпками в руках (сцена один в один с началом книги “Вся королевская рать”, где лимузин несется через хлопковые поля, и негры, бросив работу на пару минут, бормочут что-то дорогому автомобилю вслед... но я не боюсь, что цитирование разоблачат, потому что мало кто из современных русских критиков читал хорошую американскую литературу – прим. В.Л), холм, подъем, спуск, резкое торможение. Нас бросает вперед вместе с машиной, которую так остановили.

 

Натан выходит из машины, садит мальчика на капот.

 

– Мальчик, ты соврал, – говорит Натан.

– Там были не только бабка Параскева и Наталица, – говорит он.

– Ты знаешь, что врать нехорошо? – спрашивает он.

– … – мальчик молчит, глядя на нож Натана.

– Обещай мне, что никогда больше не будешь врать, – говорит Натан.

– … – молча кивает мальчик, ребенок в шоке.

– Натан, – робко говорит Иеремия.

– У него скотч на рту, – говорит он.

 

Крупно – сверкающее лезвие. Мальчик – уже без скотча.. Он все так же молча кивает. Натан кивает в ответ сурово, обходит машину. Открывает багажник. Вынимает оттуда – прямо в охапку – детей, которые стояли у колодца. Стряхивает их на дорогу. Говорит:

 

– Не отвечать на вопросы старших невежливо, – говорит он.

 

Дети молчат. Натан возвращается к машине, садится, говорит:

 

– Трогай.

 

Машина начинает было ехать, потом останавливается. Крупно – капот, мальчик все еще сидит на капоте, и водитель только это заметил. Натан выходит из машины, подходит к мальчику, снимает того, относит к группке детей, ставит посреди них. Втыкает швейцарский нож – это его Натан прижимал к горлу ребенка – в землю. Молча смотрит на детей. Садится в машину, облако пыли.

 

Пыль оседает, дети молча – сбившись в стайку, – стоят у дороги.

 

Крупно – лица детей.

 

***

 

Солнце садится, мы можем смотреть на него уже без боязни. Натан и Иеремия стоят у ямы – это ров, поросший травой, – и глядят на кучу цветных кофт. Это очень похоже на секонд-хэнд на выезде.

 

Иеремия нарушает молчание.

 

– Натан, – говорит он.

– Убить старуху еще полбеды, – говорит он.

– Я понимаю, ты командир, ты не обязан отчитываться, – говорит он.

– Может быть, она спонсировала арабов, – говорит он неуверенно.

– Ну, или считала нас неполноценной нацией, – говорит он еще менее уверенно.

– Черт с ней, со старухой, – говорит он.

– Но чтобы агенты Моссада занимались мародерством?! – говорит он.

– Тебе что, носить нечего? – говорит он, явно пытаясь разрядить ситуацию.

 

Натан, не глядя на него, молчит. Сбрасывает пинком ноги кофты – одну за другой – в ров. Сразу все не получается, одежда наматывается на обувь... Натан похож на сумасшедшего футболиста, который решил выиграть первенство Европы старой тряпкой. Иеремия умолкает. Он выглядит как человек, который исчерпал запасы своей эксцентричности и для которого неприятным открытием стала прописная, в общем-то, истина относительно омута и чертей. Натан сбрасывает, наконец, все кофты в ров.

 

– Может, объяснишь, наконец? – говорит Иеремия.

 

Натан идет к машине, вынимает из багажника ритуальный подсвечник – ну, какой был на шекелях старого образца (не знаю, как сейчас – В.Л.) и зажигает все свечи. Лицо Иеремии мрачнеет. Он понимает, что присутствует при весьма серьезной церемонии. Натан достает из кармана мятую шапочку типа кипы, напяливает себе на макушку, и, вытащив из другого кармана мятый листок, что-то читает.

 

– Я что-то читаю я что-то читаю, – читает он на иврите.

– Читаю, читаю, читаю, читаю, – читает он на иврите.

 

Натан читает поминальную молитву, и Иеремия, – чье лицо машинально вытягивается (он, в принципе, врубается в ситуацию, причем довольно поздно для человека, пару часов назад рассуждавшего о своем расовом преимуществе в виде быстроты реакции – прим. В. Л.), – крестится было, но, спохватившись под укоризненным взглядом коллеги, застывает в позе “футболист ждет штрафной”.

 

Натан, отчитав молитву, гасит свечи. Крупно показаны гаснущие язычки пламени. Лица агентов. Из-за игры света – солнце-то садится – они выглядят так, будто их вырубили из камня.

 

Общий план долины. Два человек сталкивают машину в овраг, что-то бросают сверху.

 

На контрасте с погасшей долиной овраг ярко вспыхивает.

 

***

 

Крупно – чек с циферками и обозначением товаров на румынском.

 

Чек слегка дрожит. Камера отъезжает, мы видим, что это чек в руках Натальи. Она поражена:

 

– Ничего себе! – восклицает Наталья.

– Сорок баксов за вот это дерьмо?! – восклицает она.

– Пополам! – говорит он.

 

Лоринков качает головой. Разводит руками:

 

– Уговор был, что за еду платишь ты, – говорит он.

– Бизнес есть бизнес, – с удовольствием и подчеркнуто по-американски говорит он.

 

Общий план. Наталья и Лоринков сидят в темном кафе а-ля “пещера разбойников”, которыми уставлены все провинциальные дороги Молдавии. На столе пара тарелок, остатки хлеба, соль в жестянке, нарезанные четвертушки бумаги. Очевидно, что сорок долларов пара тарелок борща в таком месте стоить не может. Но – стоит, что доказывает чек. Наталья, пораженно качая головой, вынимает деньги, кладет на стол.

 

– Такая бедная страна и такие цены! – говорит она.

 

Лоринков грустно кивает. Говорит:

 

– Может, сто...

– Нет, никакого повышения! – говорит Наталья.

 

Лоринков пожимает плечами.

 

– Можно сейчас попутку поискать, – говорит он.

– Машиной в Ларгу быстрее доберемся, – говорит он.

– Может, переночуем тут где-то? – говорит Наталья.

– Да и хотелось бы через одно село еще заехать, – быстро, незаинтересованно и равнодушно говорит она.

– Вот как? – говорит Лоринков заинтересованно, уж больно незаинтересованно сказала это Наталья.

– Ну да, эти... – говорит Наталья.

– Что? – говорит Лоринков.

– Ну, месть, – говорит Наталья, насупившись и посерьезнев.

– А, – говорит Лоринков.

– Что же сразу-то не сказала? – говорит он.

– Ну, раз так все складывается, давай сначала найдем потомков этого... – говорит Наталья с ненавистью, пытаясь при этом выглядеть убедительно

 

…(но получается у нее вяло, вроде гнева французского интеллектуала по поводу сербского шовинизма, вроде и гневается, а на самом деле по фигу, и куда важнее, что будет на ужин, утиная грудка или гусиная печень, ну и, конечно, “Шабли”, о-ла-ла, бедные албанцы, о, этот тиран Милошевич... его поймали?...давай откроем бутылочку “периньон” по этому поводу... на самом-то деле я просто хочу выпить... а потом отчпокай мне минет Мари, я повышу тебе жалование в следующем году... ах, да, бедные албанцы!... – да, мы разболтались, но ведь так и полагается французскому интеллектуалу, которого мы стилизуем... – прим. В. Л.).

 

– Платишь ты, – говорит Лоринков, пожав плечами.

 

У него вид человека, который забрел ночью на железнодорожный вокзал, хорошо выпил в кафе, а потом протрезвел и перестал находить общество случайных знакомых приятным. Лоринков выглядит как человек, который не понимает, что происходит, и жалеет, что ввязался в это. Впечатление усиливается, когда он говорит:

 

– Ни хера не понимаю, что происходит, – говорит он.

– Я уже жалею, что ввязался во все это говно, – говорит он.

– История какая-то... мутная, – говорит он.

– Месть какая-то, могилы, Ларга сраная, – говорит он.

 

Наталья смотрит на него слегка испуганно, но требовательно. Так, вероятно, смотрела древняя еврейская женщина на Ирода, требуя голову Крестителя – с жаждой крови, но осознанием того, что голову могут отрубить и ей.

 

– У нас контракт, – говорит она.

 

Лоринков смеется.

 

Встают, выходят из кафе. Общий план – несколько домиков неподалеку, за ними в паре километров – село. По другую сторону – железнодорожное полотно, вагоны пустые. Поезд явно не едет дальше. Вечер, солнце садится. Наталье зябко, Лоринков глядит на нее искоса, но не предлагает свою куртку. Говорит:

 

– Ну, будем прощаться, – говорит он.

– Ладно, я заплачу за всю еду, – говорит Наталья.

 

Лоринков пожимает плечами, поворачивается.

 

– Что не так?! – восклицает Наталья.

– Никто не наймет человека за пять тысяч долларов, чтобы он просто показал вам старое кладбище, – говорит Лоринков.

– Три тысячи, – быстро говорит Наталья.

– Три тысячи, – говорит Лоринков, и по тому, как он легко согласился, мы понимаем, что он не торговался, а просто ошибся.

– Три тысячи за то, чтобы сесть в сраный пригородный поезд и добраться до села на севере? – говорит он.

– И еще найти каких-то мля якобы потомков какого-то мля предателя? – говорит он.

– Очнись, детка, – говорит он.

– Это не вестерн, не США, и не покорение Запада, – говорит он.

– Это Молдавия, XXI век, – говорит он.

– С таким же успехом ты могла поехать искать потомков тех, кто вырезал ваши блядь села, куда-нибудь, – говорит он.

– … в Германию! – говорит он.

– Это Бессарабия, детка, – говорит он.

– Здесь ВСЕ участвовали в вашем мля Холокосте, – говорит он.

– Но ты первая израильская туристка... – говорит он.

– Американская! – говорит Натали.

– Американская! – машет рукой он.

– …Первая американская туристка, которая приехала сюда с такой вот идиотской целью, – говорит он.

– Господи, – говорит он.

– Да к нам даже Ицхак Рабин пару лет назад приезжал, – говорит он.

– С Официальным Визитом! – говорит он.

– Вся твоя сраная история... – говорит он.

– Она также же паленая, как ваши гамбургеры, – говорит он.

– Это ВАШИ гамбургеры паленые, – говорит Наталья.

 

Глядят друг на друга зло.

 

– Так куда тебе, мля, надо?! – говорит Лоринков.

– В Ларгу! – говорит Наталья.

 

Лоринков молча поворачивается, Наталья быстро говорит:

 

– Ну, и еще в Шипотены, – говорит она.

– Сначала в Шипотены, – говорит она, глядя, как удаляющийся Лоринков замедляет ход.

– Ну, а в Ларгу, если получится, – говорит она, глядя, как Лоринков остановился.

– Главное, в Шипотены, – говорит она.

– Зачем? – говорит Лоринков, поворачиваясь.

 

Наталья всплескивает руками.

 

Крупно – кольцо на руке.

 

Ярко-зеленый камень вспыхивает из-за света фар автомобиля, несущегося мимо парочки.

 

***

 

Яркое пятно. Это солнце.

 

Оно вновь палит, мы с трудом различаем пейзаж под ним – сначала лишь краешком (камера поворачивается то так, то этак, имитируя жесты человека, который пытается рассмотреть что-то под палящим солнцем) потом все полнее. Наконец, над камерой появляется козырек – это человек приставил руку к глазам, – и мы видим пейзаж. Он выглядит совсем не так, как молдавский. Это унылая местность под чересчур ярким солнцем, похоже на степь, только намного малахольнее и безжизненнее, слышен далекий крик муэдзина. Мы видим пустую землю, на ней кое-какие постройки, ишака, который медленно бредет по дороге, рядом с животным – бородатый человек с не менее страдальческим выражением глаз. В глазах мужчины – вся мировая скорбь. А так как это – совершенно очевидно, – не еврейский адвокат и не русский философ, то перед нами другая разновидность этого сорта жуликов – житель палестинских территорий. Бородач идет, думая о чем-то, похлопывает по холке осла.

 

Отъезд камеры, снова общий план равнины.

 

Показан, наконец, горизонт, мы видим купола мечетей и церквей, кресты, полумесяцы, в общем, перед нами Израиль на границе с Палестиной. Камера поднимается в небо птицей, потом резко пикирует вниз, мы видим тень на земле гигантскую, испуганное лицо бородача, который оборачивается, падает на землю рядом с ослом, вновь небо – мы взмываем ввысь.

 

Кабина военного самолета Израиля. Хохочущие лица.

 

Громкий крик одного из пилотов (на русском):

 

– Саечка мля за испуг!!!

 

Бородач лежит несколько минут, повалив под себя осла, сверху выглядит как большой распятый Иисус, если бы тот, почему-то, слез с креста, чтобы полежать на осле. Встает, опасливо крутит головой. Поднимает осла за уздечку Мы слышим его бормотание (титры на русском, говорит, конечно, на арабском):

 

– Аллах, о, Аллах...

– Мирного жителя... – бормочет он.

 

Мы видим, как лицо мужчины искажается ненавистью. Мы видим, что среди тюков сидит пацан, которому от силы года два. Мальчишка безмятежно возится с какой-то игрушкой, он так ни хера и не понял.

 

Крупным планом игрушка. Это Микки-Маус (играет дебильная песенка “Микки-Маус” в исполнении группы “Винтаж”, солистке которой я бы вдул, и не скрываю этого – В. Л.) (да, это тебе за ту блондинку – В. Л.).

 

Снова равнина сверху. На небольшом холме, откуда мы рассматривали местность, расположена небольшая деревушка. Чистые улочки, аккуратные домики, газоны, деревца, домики словно с картинки... По контрасту с деревушкой в паре километров – короткий общий план ее – мы понимаем, что это нелегальное еврейское поселение. Нелегальное оно потому, что Стена – за ней, а в самой деревушке для арабского поселения слишком чисто и аккуратно. Деревушка обнесена столбами с колючей проволокой, у одного столба стоит паренек в военной форме. Он симпатичный, молодо выглядит. Глядит на пейзаж задумчиво, на мгновение – крупный план его глаз, тоже навыкате и бездонно-черных, как у араба и у осла, – и мы понимаем, что многие противоречия на Ближнем Востоке надуманы.

 

До тех пор мы видели лицо парня и его торс. Камера отъезжает, мы видим, что солдат отливал. На песке под его ногами выведены – оборвавшись – какие-то знаки на иврите. Солдат, ухмыльнувшись, застегивается. Потягивается.

 

Неспешно возвращается в маленькую будочку у въезда в деревню.

 

До тех пор он двигается как типичный левантиец или турок, который уже получил свои чаевые. То есть, очень плавно, медленно, словно глубоко беременная женщина. В диссонанс этому, войдя в домик, он стремительно бросается к пульту у стула, и коротким ударом прижимает красную кнопку к панели.

 

– И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и, – верещит сирена.

 

Пустой – абсолютно пустой, как в фильмах Альмодовара (который, как все испанцы, мечтает вдуть мамочке, неискренне прикрывая при этом ее лицо фотографией Мадонны – В. Л.) про испанские деревушки в пору сиесты, – городок внезапно оживает. На улицы выскакивают люди. Они настолько жалкие и нелепые, что мы понимаем – это настоящие люди. При этом с настоящестью не стоит перебарщивать (в противном случае это будет какая-то румынская драматургия – В. Л.). Всего в меру. Старуха с матрацем в руках, рядом с ней пожилой мужчина в пижаме, дети – пятеро – которые выстроились в ряд за мамой в очках, та отдает какие-то распоряжения, несколько мужчин скорее старшего, чем среднего, возраста, группка хихикающих, флиртующих детей лет 14–15, совсем маленький пацан лет трех, который очень серьезно глядит в небо... Все вместе они очень похожи на обитателей какого-нибудь еврейского гетто Польши, которых в 1939 году, примерно с ноября, стали вывозить Куда-то.

 

Сходство усиливается, когда голос в громкоговорителе объявляет:

 

– Евреи, не толпимся, – говорит голос.

– Не создаем давки, евреи, – говорит голос.

– Всем найдется место, – говорит голос.

– Не торопимся, не спешим, заходим в бомбоубежище спокойно, – говорит он.

– Ракеты замечены в Наср-Шайхе, – говорит голос.

– Значит, у вас еще семь минут, – говорит он.

 

Конечно, встревоженные люди не очень прислушиваются к голосу, хотя мы видим, что они явно привыкли к подобного рода налетам. Небольшая очередь продвигается ко входу в убежище – прямо посреди маленькой площади в центре деревушки, – и мы слышим обрывки разговоров.

 

– …ом году такой вот налет четверых забра... – говорит кто-то.

– …ли ты не скажешь, откуда оно у тебя, я все расскажу мам...

– …мой старший служил в танковых войсках, в этот раз они бы стерли Ливан этот сраный с лица земли, если бы не...

– Заткнитесь, быстрее в бункер! – говорит солдат.

– …но ведь это уже седьмой на этой неделе налет!

– ...ова политики предают успехи нашей арми...

– …ей Мириам по секрету сказала, что они с Рухимом ездили на уик-енд...

– ...если бы протирал место ранения спиртом, то конеч...

– …и что она уже не целк...

– Заткнитесь, быстрее же! – кричит солдат.

– …куда смотрит армия, почему не разбомбят эту базу!

– ...эх, знал бы ты, почем там черешня была, в этих Шипотенах, ой ве...

– ...пятый раз уже на этой неделе, куда смотрит Министерство оборо...

– ...тисемиты долбанные, будь моя воля я бы давно уже сбросил ядерну...

– ...атья, здесь же дети!

– …тати о детях, мы уже седьмой день не избавимся никак от кашл..

– Да заткнитесь же!!! Все в бункер быстро!!! – орет солдат.

– …рение, там ведь тоже дети, чем же мы будем отличать...

– ...ас тоже здесь дети! Пораженцам не место в этом кибу...

– ..все не это хотел сказа...

 

Видно, что это вечный разговор, который никогда не прекращался – примерно такие разговоры велись в колоннах, бредущих к Вавилону в пленение, из Египта из пленения, в Стамбул из Испании после изгнания… в газовые камеры в Дахау... И что лучший способ побыстрее с этим покончить, с этой болтовней – просто дать им выговориться. Понимание этого написано на лице солдата, который, воздев очи к небу, вздыхает.

 

– Наконец-то, – с сарказмом говорит он.

 

Последний человек заходит в бункер, и солдат, стоявший последним в очереди, захлопывает дверь, закрывает ее снаружи воротом, похожим на морской штурвал. Изнутри раздается гомон, но мы уже не различаем отдельных фраз. Солдат, перестает суетиться, к нему возвращается его левантийская медлительность. Он сейчас похож на очень кучерявого тигра. Видимо, что-то такое посещает и его голову, поэтому солдат достает из кармана тюбик с кремом для спецопераций – и, – неспешно, на ходу, – мажет себе лицо кремом, отчего становится похож на участника спецоперации, залезшего в джунгли спасать мир от коммунистов и Вьетнама.

 

Кладет на ходу тюбик в карман, снимает с плеча полуавтоматическую винтовку, дает вверх несколько выстрелов.

 

Крупно – ботинки, шуршащий гравий под ними.

 

Солдат останавливается перед чистеньким, аккуратным домом. Дверь полуприкрыта, ее достаточно толкнуть, но солдат почему-то бьет ее изо всех сил. Дверь едва не слетает с петель. Полутьма комнат, на кухне стоит полуголая женщина в переднике. Крупно – глаза, тело, снова глаза. Грудь, бедра.

 

Мы видим, что это сочная, очень красивая женщина лет 35–40.

 

Мы видим крупно потрет Натана в рамке на столе.

 

Мы видим солдата, который, ухмыляясь, отбрасывает на диван ружье, начинает было расстегиваться.

 

– Нет-нет, я сама, – говорит женщина.

 

У нее севший голос. Так в момент страсти говорят женщины, которые ПО-НАСТОЯЩЕМУ любят трахаться. Солдат демонстративно подымает руки за голову, стоит, улыбаясь. Женщина становится на колени – мы видим на ней туфли на высоком каблуке (купленные, очевидно, в том же секс-шопе, что и передник, можно даже ярлычок показать не срезанный с вещей, и срубить денег на скрытой рекламе – прим. В. Л.) – и ползет к солдату. Молодому человеку лет 19, понятно, что это одно из самых ярких впечатлений в его жизни. Мы видим его счастливое лицо.

 

Общий план – смутно, без порнографии, мы все-таки в ортодоксальной стране, – женщина на коленях, голова у паха солдата.

 

Потом – нарезка сцен.

 

…дверь слетает с петель, эта же женщина на кухне, почему-то в чадре, оборачивается испуганно, картинно взвизгивает, солдат набрасывается на нее, борьба, крики, мы видим голые, барахтающиеся ноги...

 

…темная спальня, горят свечи, на кровати – женщина на коленях со связанными руками, дверь распахивается, в комнату врывается солдат в маске как у арабского террориста...

 

…дверь, стук в нее, дверь открывается, мы видим на пороге солдата, который застенчиво улыбается, а за ним стоят еще семеро парнишек в военной форме армии Израиля, смущены, но явно любопытствуют...

 

….крупно лица солдата и женщины... глядят друг другу в глаза. Женщина улыбается, томно облизывает губы, глядит в глаза солдату, не отрываясь, тот размахивается – и не отрывая взгляда от ее глаз, – дает ей сильную пощечину. Она подмахивает, но не отрывает взгляда (прим В. Л. – это очень сложная сцена, взгляд должен сыграть здесь роль 100 порноактеров, если нужен дублер, то я с удовольствием)...

 

…солдат и женщина голые – в синяках, искусанные, исцарапанные, ползут быстро – он к ней, она от него... нагоняет, валит на пол, придушив, бьется на ней, она хрипит, взгляд безумный, счастливый...

 

…она сидит у окна, голая совершенно, курит, он подходит к ней – тоже голый, – кладет голову ей на плечо. Она закидывает руку ему за голову, глядя в окно, слегка царапает спину ногтями... Крупно – окурок, который медленно вжигается в деревянный подоконник. Дерево дымится, но окурок гаснет, он – наполовину в подоконнике... Крупно – маникюр, рука женщины, она вынимает окурок из выжженного следа, сует себе в рот – она вся в поту, дышит прерывисто, волосы растрепаны – и вновь прикуривает...

 

Общий план деревушки. Домик в конце улицы. Раскрывается дверь. Выходит солдат – совершенно измочаленный, еле держится на ногах, – делает несколько шагов. Мелькает тень в окне. Оборачивается. В окне что-то снова мелькает. Улыбка. Что-то белеет. Снова темно. Солдат решительно – если бы в эту минуту его забросили в Ливан, компания бы закончилась безусловным поражением арабов, – поворачивается и возвращается. Дверь не захлопывается. Покачивается. Ветер, песок летает. Небо, хищная птица, силуэт военного самолета.

 

Дикие крики счастливой женщины – из дома.

 

Тишина, общий план местности. Из домика выходит солдат. Выглядит как человек, попавший под каток, и чудом спасшийся. В окне что-то мелькает, но солдат уже не оборачивается. Нечетким шагом идет по дорожке. Поправляет автомат. Останавливается на полпути, “чуть не забыл” – написано на его лица.

 

Снимает с пояса гранату, вырывает чеку, бросает в окно одного дома|, бросается оземь.

 

Камера опускается на дорогу вместе с пылью, которая окутывает голову солдата. Тот поднимается, сворачивает на боковую улочку, проделывает фокус с гранатой...

 

Крупно – солдат в пыли и штукатурке, стоит у бункера. Дверь. Абсолютная тишина.

 

Солдат закуривает, задумчиво, – но жадно, в пять затяжек, – выкуривает сигарету. Бросает окурок на землю, наступает на него. Вспомнив что-то, усмехается. После этого действия

 

Резко хватает штурвал на двери бункера, и рывком крутит его.

 

Дверь распахивается.

 

Крупно – черный проем, из которого, словно грешники из ада, выходят по одному люди. Они уже не так взбудоражены, как перед “налетом”, и фразы звучат резче, четче, внятнее – потому что их говорят по очереди, и не все. Камера поднимается над ними, и мы видим цепочку, выходящую из бункера, сверху:

 

– ...сволочи, когда же это кончится?

– …ная Рахиль, уже пятый раз в этом году и в ее дом.

– ...де, кстати, Циля?

– Эта соня, наверное, опять дрыхла.

– Дуракам везет...

– Ее муж разведчик, может и она... хватит вам языками болта...

 

Крупно – лицо солдата, как спортсмена после хорошей тренировки. Смотрит на людей безо всякого выражения, поворачивается, идет – один раз едва не падает, потому что ноги не гнутся – к своему посту. Выглядит как жертва бомбежки, одежда грязная, изорванная, волосы растрепанные, на щеке ссадины, на скуле – небольшой синяк... Крупно – спина. Крупно – лица людей, провожающих его взглядами. Молчание, шорох гравия под ногами солдата...

 

– Ладно мы, – говорит кто-то.

– Да уж... – говорит кто-то.

– Там-то мы в безопасности, сидим себе, треплемся... – говорит кто-то...

– Можно сказать, побывали на подземном курорте, – говорит кто-то...

– А ОНИ? – говорит кто-то...

 

Снова шуршание гравия, молчание, солдат в проеме двери наблюдательного поста.

 

– Бедные мальчики из ЦАХАЛ, – говорит то-то.

 

Мужчины незаметно распрямляют спины, женщины явно потекли – по крайней мере, глаза точно, дети глядят на солдатика, как земляне на Брюса Виллиса в фильме про астероид...

 

Крупно – реющий флаг Израиля над поселением.

 

Из-за яркого Солнца за флагом нам кажется, что полотнище объято пламенем.

 

***

 

Реет флаг в ночи.

 

Светает, и мы видим, что это флаг Молдавии. Причем мы видим это не из-за цветов флага, а из-за герба посередине (цвета еще не различимы, довольно темно). Камера опускается и показывает Натана, который стоит, ежась, у порога придорожной гостиницы. Он держит в руках какой-то аппарат, похожий на мобильный телефон, у него на голове наушник. Натан похож на Рассела Кроу из того фильма, в котором австралиец еще раз продемонстрировал миру правдивость стереотипа о тупости австралийцев, когда спас Бреда Пита на 89 минуте фильма, хотя даже дебил мог бы сделать это уже на 40-й.

 

Натан говорит, сначала это выглядит странно, но потом мы понимаем – слыша потрескивающие шумы в наушниках, – что он разговаривает с Центром.

 

– Да, по старухе вопрос решен, – говорит он.

 

Треск, шумы, бормотание.

 

– Арик, мы с тобой 40 лет в строю, – с болью и проникновенно говорит Натан (говорит так страстно, прямо как диктор телевидения СССР, и мы понимаем, что предположение о нетрадиционном происхождении автора книги “50 лет в строю” вовсе не абсурд прим. В. Л.).

– Сорок лет на передовой вместе... – говорит он (да и “200 лет вместе”... – В. Л.).

– Ты уверен? – говорит он.

– Млааа бууууу, – достаточно внятно мычит голос в наушниках.

 

Крупно трепещущий флаг Молдавии. Крупно лицо Натана. На его глазах слезы. Он сглатывает, преодолевая себя, говорит:

 

– Хорошо, передай...

 

В гостиничных тапочках идет прямо по улочке – в дом с флагом, – и заходит в приемную. Крупно “мэрия села Калараш”. Поднимается наверх, легким ударом ноги – почти бестелесным, – валит охранника, но тот, почему-то, больше не встает. Поднимается наверх, на второй этаж, выбивает легко – локтем – дверь. Включает свет в кабинете. Оглядывается.

 

Крупно – ковер со Штефаном Великим на стене, национальный флаг – сейчас в цвете, – на стене. Факс. Подходит к факсу, небрежно тычет в него.

 

– Принимать готов, – говорит он.

 

Факс загорается, начинает шуршать, плеваться листами бумаги. Натан не собирает их, они свободно планируют на пол. Натан глядит на это, слушая шумы в наушнике. Наконец, факс выплевывает последний лист. Натан собирает их, читает. Крупно – строки факса, – это распечатки, – которые озвучивает нежный, сладострастный, голос (я бы хотел видеть исполнительницей этой роли Монику Беллуччи – прим. В. Л.).

 

– Этот старый мазохоист меня затрахал, причем в переносном смысле, милый, – говорит она.

– Ежу понятно, что я ему изменяю, ну а как иначе, если его нет дома по семь месяцев, и он сам это знает, и его это ужасно мучает, а он, крестин, только и делает, что пыхтит от злости, да дрочит на мое фото на своем сраном телефоне, – говорит она.

– У старого идиота вечно нет денег, а нечего было брать такую горячую и дорогую штучку, как я, – говорит она.

– Будь осторожен, он треплется про то, что он секретный агент, я думаю, это всего лишь слова, – говорит она.

– Старый пердунишка решил спрятать меня в этом кибуце сраном, можно подумать, я здесь стану девственницей-кармелиткой, – говорит она.

– Но явно работает он в Моссаде, небось, бумажки перекладывает, – говорит она.

– Хотя, конечно, здесь не с кем, так что я все равно верна тебе милый, – говорит она.

– Сижу целыми днями у окошка, и никакие новости сюда, кроме арабских сраных ракет, не долетают, – говорит она.

– Я не подам на развод прямо сейчас, иначе зачем все эти жертвы?! – говорит она.

– У него через полгода пенсия, она большая, они же там себе пироги выписывают, ой вей, – говорит она.

– Думаю, подам на развод, чтобы старый пердунишка оплачивал мою приличную жизнь из своей сраной пенсии, – говорит она.

– Он, судя по количеству денег, явно функционер, – говорит она.

– Но может нажалуется какому-нибудь рембо, мало ли, ты все равно аккуратнее, – говорит он.

– Милый, я так скучаю, – говорит она.

– Милый, я пишу тебе и говорю сейчас со своим пердунишкой, – говорит она.

– Это мне напомнило знаешь что? Ты имел меня сзади, а я лежала полуголая на столе, это еще когда я сказала ему, что поеду к подруге... А ты поддавал мне в этот момент... – говорит она.

 

Натан плачет. Он держит в руках листы с отвращением, но не бросает их. Он выглядит как человек, который поймал ядовитую змею, держит ее под челюстями, и ему очень противно, но бросить гадюку он не может – та подползет и укусит.

 

– А сколько еще было, – говорит она.

– Я никогда не забуду, как ты задирал мне юбку до талии, стягивал блузку и лифчик, и ставил на четвереньки и имел меня, имел, имел..., – говорит она.

– А меня в это время ждали всякие там его сраные коллеги для его сраного корпоратива в его сраном Моссаде, – говорит она.

– Я опаздывала, но мне было по фигу, я всех специально отправила, чтобы ты вдоволь меня потрахал, – говорит она.

– И когда мы пришли ко мне домой, когда он уехал в командировку, еще в Тель-Авиве, в обед, потрахаться, и имел меня и там, – говорит она.

– Потому что не терпелось, потому что мне страшно хотелось взять тебя в рот, взять тебя всего, хотелось почувствовать твой член везде, – говорит она.

– И когда я ждала тебя ...мне нравилось ждать и думать, что вот, вот сейчас мне дадут в рот, вот сейчас он будет весь мой, весь, – говорит она.

– Боже, как это было прекрасно, ты был весь мой, – говорит она.

– …я уже готова, готова кончить тут же, только лишь заглотив твой огромный, и когда ты долбишь меня, имеешь меня, берешь меня, лижешь мою грудь, когда я трусь о тебя вся, я кончаю и кончаю, – говорит она.

 

Вернее, уже стонет. Буквы буквально пляшут. Мы видим, что это пальцы Натана, они дрожат (чего уж там, все мы возбудились – В. Л.).

 

– …обожаю твой..., обожаю проводить по нему сосками, обожаю зажимать его между грудей, тереться..., это самое вкусное, что мне доводилось пробовать, – говорит она.

– Самые изысканные деликатесы не идут ни в какое сравнение со вкусом твоего члена. Он такой... – говорит она.

 

Крупно красное лицо Натана. Он сглатывает. Потом, осознав всю двусмысленность жеста, сплевывает. Но так как Натан плачет, мы уже не можем понять, что это – слезы, сопли или слюна... Буквы, расплывающееся по ним пятно…

 

– Обожаю, когда ты мнешь меня, берешь меня за задницу, когда ты сзади, обожаю, как ты сжимаешь мои груди, играешь ими, когда я сосу тебя, – говорит она.

– …обожаю, как ты властно берешь меня за голову и направляешь мне в глотку, как ты гладишь меня и ласкаешь, тихо и нежно... я совсем мокрая, хочу твой... куда-нибудь, хочу его в рот, в передок, в руки, а лучше везде и в рот, и в передок, и в руки... – говорит она.

– …и между грудей, и еще мне нравится, как ты кончаешь мне на лицо, на груди, на живот, или на спину, водишь по мне сзади, ооооо, как это хорошо... еще я очень люблю высосать тебя... пока он не станет чистым-чистым, выжать из тебя все... – говорит она.

(к концу фразы высота тона нарастает, мы понимаем, что жена Натана кончила)

 

Дверь распахивается, держа руку у лба, в другой дубинку, в кабинет вваливается – почти падая – охранник в отвратительной зеленой форме. Натан вскидывает руку и стреляет ему в лоб. Треск наушников.

 

– Натан? – говорит голос (сейчас мы слышим его четко).

– Натан, это уже двенадцатый ее трахарь в этом году, – говорит голос.

– Плюс, она дала всей воинской заставе в этом сраном кибуце, где ты ее думал спрятать, – говорит голос.

– Только представь себе, ребята жмут на сигнал тревоги, сгоняют всех в бункер, а потом идут к ней, чтобы... – говорит голос.

– Засранцы! – с ноткой восхищения и зависти говорит голос.

– Натан, пойми, – говорит голос.

– Мы уже не можем дать тебе разрешение на ликвидацию очередного любовника твоей жены, даже по дружбе, – говорит голос.

– В прошлом году я тебе три десятка таких разрешений дал, уже появляются вопросы, – говорит голос.

– Мы ценим твой вклад в процветание и независимость государства Израиль, – говорит голос.

– Но мы не можем позволить тебе убивать наших граждан как арабских террористов только потому, что им дает твоя невоздержанная на передок жена, – говорит голос.

– Мы задолбались оформлять нормальных еврейских инженеров и врачей, военных и архитекторов, строителей и дизайнеров... – говорит голос.

– … задолбались оформлять их как палестинских разведчиков, – говорит голос.

– Натан, ты хоть весь Израиль перебей... – говорит голос.

– Натан, она шлюха, – горько говорит голос.

– Я советую тебе развестись, – говорит голос.

 

Натан молча глядит на листы и труп охранника. Вытряхивает содержимое факса на стол, ломает стул, бросает тоже на стол... Поджигает... Языки пламени.

 

– Натан, мой тебе совет, уйди в работу, – говорит голос.

 

Общий план мэрии, она еще черная в утренних сумерках, но кое-где показываются языки пламени. Натан быстро идет от мэрии к гостинице. Площадь пуста. Натан и Иеремия – второй заспанный, явно ничего не понимает, – выкатываются из гостиницы, вскакивают в машину, отъезжают.

 

Крупно – флаг Молдавии.

 

Он трепещет некоторое время на ветру, потом в кадре появляются языки пламени, они беснуются под флагом некоторое время, потом огонь ползет по древку, цепляет, наконец, само полотнище. Флаг Молдавии горит, и пламя беснуется вместе с полотнищем, флага все меньше, огня все больше...

 

Возникает иллюзия огненного флага.

 

Постепенное затемнение.

 

***

 

Общий план – горящая панель автомобиля.

 

Камера отъезжает назад, мы видим, что это был оптический обман, и панель была просто в мигающих огоньках. Стрелка показывает скорость, она не должна быть меньше 200 км, потому что молдаване не ездят с меньшей скоростью по проселочным дорогам. Темный затылок водителя. Крупно лицо Натальи, у нее дрожат губы. Лоринков глядит на нее с легким недоверием, но уже начинающимся проклевываться сочувствием.

 

– Старая семейная история, – горько говорит Наталья.

 

Ретроспектива

 

Горит пламя. Это золотой купол здания в центре Кишиневе. Оттуда раздается звук органа. Величественная музыка. Отъезд камеры, крупно – несколько мужчин, которые стоят на ступеньках здания. На головах мужчин надеты каски – ярко-оранжевые, – и они в них выглядят абсолютными, 100-процентными идиотами, потому что это самый центр летнего, европейского (Советский Союз еще оплачивал молдавские счета – прим. В. Л.) города. Идет смеющаяся молодежь, мужчины в роговых очках, как у Вуди Алена, девушки одеты, как французские киноактрисы. По контрасту с проходом Натальи и Лоринкова по Кишиневу 2010 года, мы видим затонувшую Атлантиду – место, где люди умели одеваться, выпивать, не обблевывая потом тротуары, и даже работать. Это очень похоже на Прагу или даже Париж (само собой, бюджетный вариант этого города – прим. В.Л.). По контрасту с этой самой настоящей довоенной Европой, люди, столпившиеся на ступенях здания, откуда раздается музыка органа, типичные советские служащие. Кирпичные, ничего не говорящие об интеллекте обладателя, лица, обрюзгшие, глаза оловянные... Одеты в костюмы, типичные советские костюмы.

 

Яркая вспышка озаряет лица мужчин.

 

Они расслабляются, снимают каски. Общий план – их только что сфотографировали... Мужчины обращают лица к самому маленькому ростом. Крупный план – у него каблуки сантиметров двадцать, не меньше. По мимике, по жестам мы определяем, что это вожак стаи. Никто ничего не говорит, но у нас создается впечатление, что по любому щелчку коротышки вся группа с удовольствием сделает ему минет, почистит обувь, принесет то, не знаю что, и совершит тому подобные подвиги. Мужчина говорит:

 

– Органный зал Кишинева, товарищи...

 

Снова громкая музыка органа.

 

– Мы первая республика СССР, получившая себе такой зал, товарищи! – говорит коротышка.

 

Собравшиеся радостно и очень Тепло – прямо как читатели Славы Сэ или Марты Кетру, – улыбаются. Мужчина с фотоаппаратом бегает вокруг – все принимают картинные позы советского Обсуждения, – а другой, с немытыми волосами и блокнотом, тщательно все записывает.

 

– Стоит отметить отличную работу Стройтреста товарища Кацмана! – говорит коротышка.

 

Товарищ Кацман – мы узнаем бедолагу-ветерана, который раскроил себе голову в тюрьме, – краснеет, картинно скромничает... (сейчас он похож на писателя Шаргунова, который отнекивается от звания “надежды русской литературы”, которым его наградил писатель Прилепин, за что писатель Шаргунов сейчас назовет писателя Прилепина глыбищей – прим. В. Л.)... делает вид, что он здесь не при чем.

 

– Ну и товарищ Хершель постарался! – говорит коротышка (мы понимаем, что это глава республики).

 

Показан отец Натальи, который тоже картинно скромничает. Коротышки треплет его по плечу. Все заходят в зал. Там, посреди сцены, играет на органе милая девушка, в которой можно уловить черты коротышки. Они явно состоят в родственной связи.

 

– Доча, – ласково говорит коротышка.

– Теперь ты довольна? – говорит он.

– Играй, играй, человеком станешь! – говорит он.

– Па! – капризно дует губы дочка.

– Я в цирке сто лет не была! – говорит она.

 

Короткая ретроспектива. Начало строительных работ. Гигантский котлован. Пачка советских газет: “самый большой цирк СССР в Молдавии!”, “По просьбам трудящихся...!”, “телеграмма Брежневу!”. Снова Органный зал. Папа-глава республики смотрит на дочь ласково... Играет орган... Это Бах... Затемнение...

 

Салон автомобиля – это попутка, которая подбрасывает Наталью и Лоринкова. Играет мрачная музыка.

 

– Это что? – спрашивает Лоринков на румынском водителя (девушка разговаривает с ним на английском – прим. В. Л.)

– Бах, – говорит водитель.

– “Радио – Релакс”, – говорит он.

– Можно чего-то повеселее? – спрашивает Лоринков.

 

Силуэт водителя, пожатие плеч. Протягивает руку к мигающей панели.

 

– Как сталкивались в небе самолеты... – поет певица Мара.

 

Снова Органный зал, причем орган исполняет песню певицы Мары “Самолеты” (такой вот каприз сценариста – прим. В. Л.). Потом, конечно, Баха. Папа-глава республики фотографируется на сцене с дочкой, потом с мужчинами – они опять надевают каски, отчего сюрреалистичность происходящего лишь усиливается, – и спускается в зал. Садится. Видно, что он наслаждается Органным залом, как игрушкой. Так мужчина, купивший первый автомобиль, прыгает на сидениях и открывает-закрывает двери, крутит руль, хвастается напропалую...

 

– Чистое золото! – говорит он хвастливо корреспонденту.

 

Тычет пальцем в потолок зала. Лепнина и правда позолоченная.

 

– Товарищ Кацман расскажет... – говорит глава республики снисходительно, как Мисс Мира, передоверившая пообщаться с “Радио Зимбабве” конкурсантке, занявшей второе место.

– Да мы что... – смущается товарищ Кацман.

– На украшение Органного зала МССР ушло 30 тонн золота, – говорит он.

– Это на 10 тонн меньше, чем на дворец Долмабахче в Стамбуле, – говорит он.

– Только если роскошь Долмабахче доступна лишь нуворишам Турции, – говорит он.

– То наш Органный зал доступен всем трудящимся... – говорит он.

 

Ретроспектива. Цепочка людей, разгружающих самосвал с кирпичиками. Один из кирпичиков блеснул на солнце, и мы понимаем, что это золото... Реторты... Напыление... Внезапно руку одного из людей в цепочке останавливает другая рука. Крупно показано, что она в перчатке. Типичная “рука злодея”.

 

– А занимался непосредственно напылением товарищ... – говорит Кацман.

 

И тут показано крупно лицо самого неприметного из группы. Типичный молдаванин 70-х. Усы подковой и удивленные глаза человека, к которому в дом ворвались незнакомцы, которые, вместо того, чтобы убить и ограбить, побелили стены, починили унитаз, поставили новую мебель, и заставляют чистить зубы два раза в день. То есть, смесь обиды, удовольствия, удивления, недоумения... Он коротко кивает, улыбается, блестит его золотой зуб...

 

Отъезд камеры. Это блеск лампочки на панели.

 

Черная, несущаяся за окном дорога. Мельком указательный знак. “GRADINARI” написано на указателе.

 

– Градинарь... – говорит горько Наталья.

– Градинарь, который украл все тридцать тонн, – говорит она.

 

Лоринков молчит, видно, что он верит истории все больше, ведь он, как и все жители Молдавии, не понаслышке знаком с особенностями менталитета местных жителей. Окно машины. Несутся полосатые столбики. Крупно – полосатый столбик. Отъезд камеры. Это маленький шлагбаум у ворот кишиневской тюрьмы. Дикий крик из окна. Камера въезжает в кабинет через окно – за криком, – и мы видим товарища Кацмана, который кричит:

 

– Нет, нет, нет, нет!!!! – орет он.

– Я ветеран Курской дуги, я, вашу мать, герой войны!!! – орет он.

– Да чтоб я, хоть грамм золота вашего гребанного!!! – орет он.

 

Тяжело дышит. Утирает пот. Следователь смотрит на него с доброй улыбкой. Говорит второму, с такой же доброй улыбкой.

 

– Еврей не украл ни грамма золота, – говорит он.

 

Следователи заразительно смеются. Кацман, побагровев, вскакивает и головой наносит следователю удар в подбородок. Мужчина отлетает к стене, бьется в нее затылком. Второй прыгает сверху на Кацмана, дальше следует неприятная сцена избиения пожилого человека двумя молодыми и крепкими. Шмякание, удары, брызги крови покрывают штукатурку, попадают на портрет Дзержинского... Кацман стихает. Крупно лица следователей, показаны снизу, глазами жертвы избиения.

 

– Кацман, сука, – говорит следователь, которого ударил Кацман.

– Ты на вышку пошел, – говорит он.

– Но я тебе еще и конфискацию повешу, – говорит он.

– Дети твои и внуки, и жена твоя, вся твоя мля семья, – говорит он.

– По миру пойдете, – говорит он.

– Вы знаете... – шепотом говорит Кацман.

– Что я не... – говорит он, еле шевеля разбитыми губами.

– … не брал... – говорит он.

 

Глаза Кацмана заплывшие, крупно... Отъезд камеры, это Кацман, который повесился на батарее камеры. Грохот сапог...

 

…тот же кабинет, сидит напротив стола отец Натальи. Следователь глядит на него выжидающе.

 

– … нет, нет, я не понимаю, – говорит совершенно искренне отец Натальи.

 

Следователь вздыхает, как Дзержинский, который все видит, все знает, и который слушал эти белогвардейские штучки уже сто раз (по крайней мере, если верить товарищу Юлиану Семенову, который работал в конторе товарища Дзержинского в свободное от советской литературы время, – прим. В.Л.). Нажимает на звоночек. Дверь в кабинет раскрывается. Отец Натальи глядит недоуменно. В проеме двери – тот самый молдаванин с усами подковкой.

 

– Ну и? – говорит недоуменно отец Натальи.

– Он тоже здесь не при чем, – говорит он.

– Здравствуйте, товарищ Градинарь, – говорит он (Градинарь – с легким акцентом, намекающим на будущую эмиграцию – В.Л.)

– Расхититель государственного имущества мне не товарищ, – говорит Градинарь холодно, не глядя на отца Натальи.

 

Крупно – ошеломленное лицо отца Натальи. Крупно – торжествующая, гадкая улыбочка Градинаря. Общий план суда: несколько десятков человек стоят, судья зачитывает...

 

–... высшая мера наказания...

– … цать пять лет с конфискацией...

– … сшая мера...

 

Крупно – потолок суда в лепнине. Отъезд камеры. Это уже Органный зал. Коротышка-глава республики. Он очень бледный. Рядом с ним группка мужчин, у которых очень Деловые лица. Мужчины, не обращая на самого могущественного человека Молдавии внимания, колупают стену.

 

– Товарищ Бодюл, тридцать тонн золота поменяли на сорок тонн распылителя, – говорит кто-то.

– Преступная халатность, – говорит кто-то.

– Придется ответить перед товарищем Брежневым... – говорит кто-то.

 

Мужчины ходят у стены, меряют что-то сантиметром складным, ошалевшего главу республики толкают, не замечают практически – только если бросить какой-то вопрос, обвинение или ничего не значащую фразу, – и он на наших глазах становится еще меньше. Он похож на президента Медведева, к которому за полгода до окончания полномочий зашел премьер Путин и стал измерять кабинет для будущего переустройства и новой меблировки.

 

– Товарищи... – растерянно говорит он.

 

Хроника съезда в СССР, на трибуне выступает Брежнев (не маразматический поздний Брежнев, а еще молодой, хищный и опасный – вся сцена, как и предыдущие, напоминает нам о том, что номенклатура СССР была опасна, как банда гангстеров, это не были лохи из анекдотов про колбасу и партбилет, а если вы в это не верите, то почему они поставили вас раком, а не вы их? – В.Л.).

 

Крупно – понурый человечек в кресле. Он выглядит как человек в опале. Хроника перемежается с крупными планами растерянного мужчины, который умудряется – оставаясь в одном кресле, извертеться как уж на сковородке.

 

…камера отца Натальи. Грохот дверей. В проеме стоят двое мужчин в форме. Отец Натальи бледнеет. На лбу крупно показаны капельки пота.

 

Салон автомобиля. Лоринков глядит расширенными глазами на Наталью. Крупно – глаза. Крупно – глаза отца Натальи, который идет по коридору – желательно, чтобы он был застелен ковролином зеленого цвета, – и под руки его держат люди в форме.

 

Маленькая комнатка. Крупно – шероховатый цемент. Лицо отца Натальи. Снова стена.

 

На стене – безо всякого звука – появляются красные брызги.

 

Камеры медленно сползает вниз, упираясь в пол. Затемнение.

 

Темная ночь, две фигуры в свете фонаря. Наталья плачет, Лоринков неловко гладит ее по спине, дорога пустая. Все еще обнимая девушку, он поворачивает ее, и идет с ней в сторону ближайшего дома. Стук в ворота, лай собаки. Пауза, дверь открывается, мы видим типичного сельского молдаванина – добряка, любителя выпить, полного, глаза веселые. Лоринков и Наталья стоят несколько минут – из-за шума ветра мы не слышим разговора – после чего заходят.

 

Ворота закрываются.

 

***

 

Комната с узкими цветастыми коврами.

 

Камера все показывает медленно, взглядом уставшего человека, который думал уже было, что переночует в поле, но чудом попал к людям.

 

Наталья, – жалкая, с красным носом и глазами, выглядит отвратительно, как и все женщины, которые плакали, – сидит на кровати, пьет чай из большой кружки. На стене – традиционный набор. Фотографии, вымпелы, значки, и – примета охотника – ружье. Лоринков сидит у печки, греет ноги. Хозяина нет, – можно показать, как он бредет по двору к подвалу с кувшином, – и возле Натальи стоит крестьянка лет 65, глаза добрые, красивые, хоть и морщинистые, а вообще она, конечно, некрасивая (красивых пожилых крестьянок не бывает, поишачьте на земле 50 лет, и я на вас погляжу – прим. В.Л.). Стоит пригорюнившись. Ловит взгляд Натальи, говорит:

 

– Побил, небось?

– Извините, я не говорю по-румынски, – говорит Наталья.

 

Дальше разговор так и идет: Наталья на английском, бабуська – на румынском.

 

– Ну ничего, значит доля такая твоя, терпеть, – говорит старушка.

– Извините, я вас не понимаю, – говорит, улыбнувшись, Наталья.

– Мой тоже, бывало, выпьет, я его пилю, пилю, – говорит старушка, усевшись на край постели.

– А он бедняга, как не выдержит, да как даст мне в ухо, – говорит старушка, показывая на ухо.

– Говорить громче? – говорит Наталья.

– Но я же все равно говорю по-английски, – говорит она.

– Вот я и говорю, терпеть надо, – говорит старушка.

– Доля наша женская, обычная, – говорит она.

– Эх, сколько глупостей по молодости делаешь, – говорит она.

– Эвон, знать бы все с молодости, умнее бы была, по-другому бы себя вела, – говорит она.

– Да, конечно, – говорит Наталья.

 

Треск пламени. Лоринков, улыбаясь, слушает этот удивительный диалог. Наталья, как типичная американка, не выдерживает молчания. Говорит:

 

– Здесь очень мило, классно, – говорит она, выговаривая слова отчетливо, как если бы это что-то меняло.

– Ну а что делать, ты в церковь сходи, поплачь, легче-то и станет, – говорит старушка.

– Вы давно здесь живете? – говорит Наталья, показывая рукой на дом.

– Да, богатый, – говорит старушка, – всей семьей строили.

– Ну так и ты заканчивай по дорогам-то шляться, – говорит она.

– Замуж выходи, да стройте дом, – говорит она.

– Кольца-то не вижу, – говорит она.

– Главное это СЕМЬЯ, – говорит она.

– Мы в браке уже 50 лет и мы счастливы! – говорит она.

 

Показывает руку с обручальным – как в Молдавии положено, массивным и огромным просто, – кольцом. Это Наталье понятно, она смотрит на свою руку без кольца и пожимает плечами. Старушка осуждающе качает головой.

 

– Да расписаны мы, расписаны, – говорит Лоринков на ломаном румынском.

– Свадьбу просто еще не устраивали, как полагается, – говорит он.

– Вот в село к своим и едем, – говорит он.

 

Старушка одобрительно кивает головой. Наталья растерянно – она не понимает ничего – улыбается.

 

Дверь раскрывается, в проеме возникает хозяин с кувшином.

 

Крупным планом – красное вино льется в стаканы.

 

Четыре стакана, две руки – молодые, две – морщинистые, старые.

 

Лица всех четверых после первого стакана. Они, говоря прямо, выглядят удовлетворенными. Потом еще сдвинутые стаканы. Стол с едой... Затемнение.

Крупно – Наталья и Лоринков стоят на пороге комнаты. Лица растерянные. Дверь за ними закрывается. Поворачиваются друг к другу.

 

– Не мог бы ты лечь на полу? – спрашивает Наталья.

– Это крестьянский дом, – говорит Лоринков.

– Izba – говорит он.

– Тут полы на земле прямо, – говорит он.

– Но... – говорит Наталья.

– Слушай, ты не слишком много значения этому придаешь? – говорит Лоринков.

– Ну... – говорит Наталья.

– Господи, какие вы, евреи, зануды, – говорит он.

 

Пожав плечами, проходит на другой конец комнаты, ложится со своей стороны кровати. Наталья сердито говорит:

 

– Между прочим, мы, ев... – говорит она.

– Половину золота мне, – говорит Лоринков, вспомнив о чем-то.

– Нет, – говорит Наталья.

– Уговор есть уговор, – говорит она.

– Пять штук зелени за сорок тонн золота?! – говорит Лоринков, рассмеявшись.

– Пять штук зелени? – говорит недоуменно Наталья.

– А, не бери в голову, – говорит Лоринков.

– Бери в рот, – говорит он.

 

Общий план постели сверху. Оба одетые. Наталья сердито глядит в потолок. Лоринков тихо смеется своей пошлой шутке. Общий план комнаты, где были посиделки. Остатки еды на столе, на заднем плане хлопочет старушка.

 

Затемнение.

 

***

 

Камера отъезжает от стола с едой. За столом Иеремия, отламывает себе кусок хлеба, жует, поворачивает голову. Он смотрит в сторону постели, на которой сидят крестьянин с женой. Они сидят как перед фотографом: руки на коленях, прямая осанка. Похожи на меннонитов, которые решили сфотографироваться всей семьей, и папа с мамой уже сели, а 123 ребенка запаздывают.

 

Перед ними – Натан с ружьем.

 

– Ну что там, Натан? – говорит Иеремия.

– Зреют, – говорит Натан.

 

Пауза. Крупно стена, значки, вымпелы, фотографии. Место от ружья на ковре – выцветшее. Крупным планом – только они. Во время разговора глядят в камеру, друг на друга не посмотрели ни разу. Крестьянин очень тихо и спокойно – с достоинством – говорит жене (говорят по-румынски). Они вообще говорят с достоинством. Как два вождя сиу, которые решают – открыть сезон охоты на бледнолицых дьяволов или нет.

 

– Аурика, тебя не убьют, меня убьют, – говорит он.

– Как все кончится, поищи вот что, – говорит он.

– У печки, в шкатулке, лежит золотой браслет. Помнишь? – говорит он.

– Помню, Корнел, – говорит жена.

– Помнишь, мы собрались подарить его Нине, твоей племяннице, на ее свадьбу, которая состоится на следующей неделе, – говорит он.

– Помнишь, Аурика? – говорит он.

– Помню, Корнел, – говорит она.

– Ты, конечно, не будешь дарить его Нине, – говорит он.

– Конечно, нет, Корнел, мы же решили, что оставим этот браслет себе, потому что он слишком хорош для Нины, – говорит она.

– Да, это хорошо, что мы так решили, потому что тебе нужны будут деньги на мои похороны, – говорит он.

– Ты ведь так уже подумала, Аурика? – говорит он.

– Так я и подумала, Корнел. Прости меня, – говорит она.

– Ничего, Аурика, наоборот, ты молодец, ведь похороны даром никто не сделает, – говорит он.

– Так ты, наверное, отвезешь его, браслет этот, в город, да, Аурика? – говорит он.

– Конечно, Корнел, в ломбард, что у центрального автовокзала, – говорит она.

– А что, там мало дают за золото? Отвезти его в какое-нибудь другое место, где за него больше дадут, Корнел? Ты скажи, я отвезу, – говорит она.

– Не надо, Аурика, ты не вези его никуда, потому что он не из настоящего золота, а из поддельного, – говорит он.

– В ломбарде над тобой только посмеются, – говорит он.

– Как же так, Корнел? – говорит она.

– Я, когда поехал в город, сказал тебе, что купил его за три тысячи леев, помнишь, Аурика? – говорит он.

– Помню, Корнел, – говорит она.

– Так вот, Аурика, я тогда тебя обманул, потому что купил браслет не в магазине “Золото-серебро”, а на центральном рынке, у цыган. Купил с рук. И заплатил за него сто леев, – говорит он.

– Корнел, как это? – говорит она.

– Так получилось. Мне просто стало жалко денег на подарок для этой дуры набитой, твоей племянницы Нины, – говорит он.

– Корнел, не смей так говорить, – говорит она.

– Это твои родственники все как один – олухи царя небесного, – говорит она.

– Да? А кого тогда выгнали из университета на втором курсе? Не твою ли дуру-племянницу, которая, к тому же, еще и шлюхой оказалась: залетела неизвестно от кого? – говорит он.

– Как неизвестно от кого... Корнел, какая же ты все-таки свинья, – говорит она.

– Прямо как все твои родственники, – говорит она.

– Я же тебе говорила, что она забеременела не “неизвестно от кого”, а от Василия, который на ней и женится, – говорит она.

– Женится он потому, что она обещала на него в суд подать, – говорит он.

– Ох, Корнел, хоть бы ты закрыл свой рот, который ничего от мусорной ямы не отличается, – говорит она.

– Говорила мне мать, не ходи замуж за этого скота и тупицу. Впрочем, чего ждать от уроженца села Градинары, ведь у вас все мужчины – конокрады, бабники, и злоязычные воры, – говорит она.

– Я вор? Шлюха и дура, вот кто твоя племянница, Аурика, – говорит он.

– И, боюсь, это у вас семейное по женской линии, – говорит он.

– Да чтоб глаза твои лопнули, Корнел, говорить такое женщине, которая воспитала семерых твоих детей, пока ты шлялся по кабакам, подвалам и разведенным курвам, – говорит она.

– Ох, Аурика, боюсь, что из этих семи как минимум один не мой, а твой и твоего дружочка Санду, с которым ты полтора года сожительствовала до того, как я тебя подобрал из грязи и сделал порядочной женщиной, – говорит он.

– Скотина, – говорит она.

– Дура, – говорит он.

– Так куда ты дел оставшиеся две тысячи девятьсот леев, которые, как ты сказал мне тогда, потратил на золотой браслет, который оказался вовсе не золотым? – говорит она.

– Пропил со шлюхами, настоящими шлюхами, с которыми путаешься всю жизнь, – говорит она.

 

Веселое, недоумевающее лицо Иеремии. В этой избе он выглядит оккупантом, пришедшим устанавливать власть Третьего Рейха. Стопроцентному совпадению мешает только кипа, которая на нем, почему-то, надета. Иеремия с аппетитом ест вареную картошку, и – кинув быстрый взгляд в сторону Натана (тот держит на мушке стариков и не отвлекается), – кладет ложку сметаны на кусок буженины. Заглатывает в один миг.

 

– Постыдился бы, гой, – презрительно говорит Натан, не отрывая взгляда от стариков.

– В окне все отражается, – говорит он.

– Оаааааа яяяэээ нееее ээ, – пытается сказать Иеремия.

 

Справляется с гигантским куском, глотает его. На глазах от усилия – слезы.

 

– Еврей это состояние души, а не формальности! – говорит он.

 

Натан слегка прикасается ружьем к подбородку крестьянина.

 

– Так куда они поехали? – говорит он.

– Ночью ушли, мы спали, – говорит крестьянин.

 

Натан с усилием – видимым, чтобы напугать, – прикасается к курку.

 

– Ты уж прости меня за браслет, – говорит крестьянин.

– И это все, что ты хотел мне сказать? – говорит жена.

– Предостеречь тебя от ломбарда, и попрощаться, – говорит он.

– Прощай, Аурика, – говорит он.

– А на какие шиши я буду тебя хоронить, Корнел, – говорит она.

– Продай дом, Аурика, – говорит он.

– Вот еще, я брошу тебя в поле, и пусть собаки тобой закусывают, – говорит она.

– Аурика, мы же христиане, как ты можешь говорить, что не предашь мое тело земле, как это принято у добрых молдаван? – говорит он.

– Да какой ты добрый, какой ты молдаванин, зверь, скотина, насильник, сколько раз ты меня бил, когда домой пьяный, среди ночи заваливался, – говорит она.

– Умолкни, женщина, – говорит он.

 

Натан стволом ружья чешет подбородок крестьянину.

 

– Ох, ты уж прости меня, Корнел, тебя убивать сейчас будут, – говорит она.

– Да не собираюсь вас убивать, если скажете, куда они ушли, – говорит Натан.

– Мы не знаем, куда они ушли, – говорит крестьянин.

– Тогда убью, – говорит Натан.

– Конечно, мне тебя будет не хватать, хоть у нас в жизни было и много плохого, – говорит она.

– Но ведь и хорошее было, Аурика, помнишь июль перед нашей свадьбой? – говорит он.

– Конечно, помню, а помнишь сад яблоневый, он тогда совсем маленький был, а сейчас как разросся… – говорит она.

– Помню, Аурика, а помнишь, как целовались ночью в этом саду? – говорит он.

– Ох, Корнел, что ты вечно глупости вспоминаешь, и это при ком, при молодом человеке, можно сказать, при юнце, – говорит она.

– Ай, брось, нынче такие молодые пошли, что стариков за пояс заткнут, – говорит он.

– Ой, да уж не прибедняйся-то, тоже мне старик нашелся, седина в бороду, бес в ребро, говорят, так у тебя, судя по седине, три беса в ребрах завелись, – говорит она.

– Да, я мужик хоть куда, – говорит ветеринар.

 

Молчание. Крупным планом ковер. Потом снова семейная пара.

 

– …Если уж погибать, то, скажу тебе, Аурика, я ни одной твоей подруги мимо не пропустил, но любил, конечно, всегда только одну тебя, – говорит он.

– Это каких таких подруг, Корнел, уж не Марчику ли, или Иляну? – говорит она.

– Ну, и их, понятное дело, тоже, – говорит он.

– Уж не Веронику ли с Розанной, – говорит она.

– Ну… – говорит он, и мы впервые видим тень удивления на лице женщины.

– Порознь, это да, конечно, – говорит он (удивление пропадает).

– А про то, что Вероника приходится нам с тобой кумой, ты не подумал, жирный боров, – говорит она.

– Кого угодно бы тебе простила, только не Веронику, чтоб ты сдох, конь холощеный, – говорит она.

– Какой, – говорит он.

– Что, обидно, да, так вот, чтоб ты знал, первенец наш и впрямь не от тебя, – говорит она.

– Не от меня, – говорит он.

– Не от тебя, – говорит она.

– А от кого, – говорит он.

– А от него, – говорит она.

– От мужчины, настоящего мужчины, который любил меня, руки целовал, на руках носил, – говорит она.

– То-то он, тебя обрюхатив, смылся, тоже мне мужчина, – говорит он.

– К таким подонкам только ты и липла, пока я тебя порядочной не сделал, – говорит он.

– Я непорядочная, – говорит она.

– Ох, Корнел, хоть бы ты закрыл свой рот, который ничего от мусорной ямы не отличается, – говорит она.

– Говорила мне мать, не ходи замуж за этого скота и тупицу, – говорит она.

– Впрочем, чего жать от уроженца села Градинары, – говорит она.

– Ведь у вас все мужчины – конокрады, бабники, и злоязычные воры, – говорит она.

– Я вор? – говорит он.

– Шлюха и дура, вот кто твоя племянница, Аурика, – говорит он.

– И, боюсь, это у вас семейное по женской линии, – говорит он.

– Да чтоб глаза тои лопнули, Корнел, говорить такое почтенной женщине, матери большого семейства, подонок ты, скотина, сво…

 

Грохот. Вьется дымок. Мы видим, что на кровати сидит только крестьянин. Жена лежит, перина быстро меняет цвет на красный. Крестьянин степенно поворачивает голову в сторону жены, потом глядит на Натана. Говорит:

 

– Спасиб...

 

Грохот. Дымок.

 

Иеремия почти синхронно с выстрелом, быстро и жадно швыряет себе в рот еще кусок буженины, намазанный сметаной.

 

Крупно – жующее лицо. Он похож на кота, которого поймали в то время, когда он царапает обувь. И стыдно и страшно, а все равно в кайф.

 

Кровать – с двумя лежащими лицом вверх телами. Лица – смазано (в них стреляли), просто кровавые пятна.

 

Картинка размывается.

 

***

 

Крупно – лицо Натальи и Лоринкова.

 

Камера отъезжает, мы видим, что они лежат в стогу сена, посреди поля. Наталья выглядит уставшей, но очень желанной – как, в принципе, любая женщина на сеновале. Крупно показана солома у нее в волосах. Она лежит, и мы видим силуэт фигуры, проступающий через одежду. Мы впервые задумываемся о том, что она хорошо выглядит. Даже Лоринков выглядит умиротворенным (обычно он кусает губы, морщится, бормочет что-то, в общем, мимика постоянная, сейчас этого нет – прим. В.Л.). Камера приближается, мы слышим разговор.

 

–... знаешь, ничего... – говорит Наталья задумчиво.

– Ну вот, – говорит Лоринков лениво.

– Ни хера вы, американцы, не понимаете, – говорит он.

– Дети блядь асфальтовых джунглей, – говорит он.

– Но в доме-то все равно теплей, – говорит лениво Наталья.

– Ты пойми, – говорит он.

– Я мля 15 лет в газете криминальную хронику вел, – говорит он.

– Если ты правду сказала про сорок тонн золота, это... – говорит он.

– Правду, честно, – говорит она.

– Ну если так, то нам нужно постоянно следы путать, – говорит он.

– Сорок тонн золота за пятьдесят лет, – говорит он.

– Не может быть, чтобы еще кто-то не узнал, – говорит он.

– Их, наверное, вообще уже забрал кто-то, – говорит он.

 

Но мы видим, что он в это не хочет верить, и говорит так просто потому, что боится сглазить. Глядя в небо – показаны крупные, яркие, жирные бессарабские звезды, – сует руку в нагрудный карман, вытаскивает пачку. Руки крупно – они дрожат. Сует сигарету в рот.

 

– Ты же бросил, – говорит Наталья и поднимает руки за голову.

 

Пара в дороге уже два дня, – всякое было, – Лоринков мечет быстрый взгляд на девушку, и мы должны буквально Почувствовать запах, которым на него повеяло. Запах женщины. Лоринков раздувает ноздри, прикрывает глаза. Подкуривает.

 

– Табак бросил, – говорит он.

– Аа-а-а-а, – говорит Наталья с улыбкой.

 

Глядят друг на друга. Тихо смеются.

 

– О-ла-ла, – говорит Лоринков.

– Ты чего, француз, – говорит она.

– Нет, молдаван сраный, – говорит он.

 

Смеются.

 

– Дай, – говорит она.

 

Протягивает руку, вынимает папиросу из зубов Лоринкова. Жест очень... домашний. Так жена в многолетнем браке снимает с плеча мужа чужой волос – осторожно, не желая устраивать скандал. Просто устраняет причину возможного конфликта. Очень интимный жест. Лоринков глядит на ее лицо, на ее руку. Она тоже глядит ему в глаза. Смущенно переводят взгляд в небо (стало быть, на камеру – она берет их сверху).

 

Наталья затягивается. Задерживает дым. Выпускает.

 

– Папа бы не одобрил, – говорит она.

– Ну да, с мужиком в стогу, еще и трав... – говорит Лоринков.

– Маша, ты куришь?! – дурным голосом спрашивает Наталья.

 

Тихо смеются (здесь отсыл к очень известному анекдоту, который слишком неприличный, чтобы я его здесь рассказывал – прим. В. Л.).

 

– Сколько тебе? – спрашивает Лоринков.

– Двадцать три, – говорит она.

 

Протягивает папиросу Лоринкову и осторожно – как брала – сует ее спутнику в рот. Буквально мгновение глядят друг другу в глаза. Уже не отводят.

 

– А настоящая фамилия у тебя какая? – спрашивает Лоринков.

– Хершлаг, – говорит она чуть смущенно.

– Ну, Наталья Хершлаг, – говорит он.

– И почему ты здесь сама? – говорит он.

 

Наталья глядит на него, потом выдыхает дым. Тот, струясь, поднимается над стогом.

 

Мы видим общий план – целое поле в стогах, звезды...

 

***

 

Деревня в свете звезд. Красивый полумесяц, еще очень тонкий. В лунном свете – купол церкви, на нем крест, внизу которого полумесяц (получается что-то вроде якоря, но это не якорь – прим. В. Л.). Лица агентов, которые стоят у машины, ежась. Одеты очень по-летнему, в шортах, это вещи, которые одевают на пикник без ночевки. Машина – “Жигули”.

 

– Натан, какого хера у них полумесяц на куполе? – говорит Иеремия.

– Они тут с мусульманами много лет воевали, – говорит Натан.

– Как мы? – говорит Иеремия.

– Намного больше, – говорит Натан.

– Это они их так морально уничтожали, – говорит Натан.

– Жалко мля, всех не уничтожили, – говорит Иеремия.

– Это точно, – говорит Натан.

– Ну что за люди... – говорит Иеремия.

– Иеремия, я агент Моссада и тучу раз ходил в рейды к ара... – говорит Натан.

– Да я о молдаванах, – говорит Иеремия.

– Дикари мля, разве это толерантно? – говорит он.

– О чем ты, Иеремия? – видно, что Натан (случай редкий) искренне заинтересован ходом мыслей коллеги.

– Ну в смысле символ чужой религии, и под свой, – говорит Иеремия.

– Ты же только что... – озадаченно говорит Натан.

– Ты только что говорил что жалко, что они не убили всех мусульман, – говорит он.

– И в то же время, – говорит он.

– Ты считаешь их дикарями за то, что они ставят символику мусульман ниже своей... – говорит он.

 

Иеремия ослепительно – в светел луны белые зубы блестят, как алмазные, – улыбается. Он выглядит очень довольным. Очень похож на французского интеллектуала или чиновника Госдепа США, который призывает к соблюдению законов рынка и чтобы русские не назначали свою цену на свой газ сами, и не видит в этом никакого противоречия.

 

– Иеремия, это же противоречие?! – говорит Натан.

– В чем?! – искренне удивляется Иеремия.

– Это мля двойные стандарты! – говорит Натан.

– В чем?!!! – восклицает Иеремия.

 

Натан изумленно качает головой. Сплевывает и открывает багажник.

 

– Вот дерьмо, – говорит Иеремия.

– Никогда не думал, что скажу тебе это, – говорит он.

– Но... обязательно нужно было убивать этих придурков? – говорит он.

– Сейчас-то как раз да, – говорит Натан.

 

Короткая цветная ретроспектива. Практически на обочине дороги расстелена скатерть. Громкая музыка – молдавская эстрада, – “Жигули”. На скатерти огурцы, помидоры, лук, брынза, вино, колбаса. Несколько толстых женщин, пара мужчин, детишек пять-шесть. Крупно – лица агентов, которые виднеются в кустах у обочины. Агенты переглядываются. Натан чуть кивает. Камера взмывает вверх – успев показать, как агенты выходят пружинистым шагом из кустов, – и мы видим ясное небо, слышим крики, визг, выстрелы. Снова ночь. Село.

 

– Уже поздно строить из себя мля пионеров, Иеремия, – говорит Натан.

– После того, как за нами пустили ОМОН, нужно действовать быстро, – говорит он.

– У нас дай Бог чтобы еще сутки-двое были, – говорит он.

– Сейчас жертвы дело десятое, – говорит он.

– Кстати, ОМОН спустили за нами из-за одного мудака, – говорит он.

– Который завалил трупами всю дорогу, – говорит он.

 

Иеремия смущенно молчит. Натан сердито вынимает из багажника пулемет, тащит к воротам. Это старый, немецкий пулемет, но еще работающий (не стали бы же они возиться с реквизитом, так ведь? – прим. В.Л.). Иеремия ударом ноги сбивает замок с дверей церкви. Натан говорит, копаясь в багажнике.

 

– Ну и машина... – говорит он.

– Натан, а если они не... – говорит Иеремия.

– Малыш, – говорит устало и по-отечески Натан.

– Ставки уже невероятно выросли, – говорит он.

– На кону под триста миллионов, – говорит он.

– Задание Центра, – говорит он.

– Кстати, Центр от нас отказался, – говорит он.

 

Короткая ретроспектива. Показаны Натан и Иеремия, бегущие по лесу, треск в наушнике. Голос.

 

– Розалия, идите вы на хрен, – говорит он.

– Это не шифр, это прямой текст! – говорит он.

– Вы там вообще обезумели, мудачье, – говорит голос.

– Сорок три трупа мля! – говорит голос.

– Это им за Холокост! – говорит Иеремия, задыхаясь.

– Кретин, Холокост устроили румыны, а не молдаване! – говорит голос.

– Хо-ло-кост... вооб-ще... уст-ро-и-ли нем.-цы... – говорит в такт бегу Иеремия.

– Да в общем какая на хрен разница, – говорит голос.

 

(На заднем плане – крики и шум погони, щелкают выстрелы, Иеремия и Натан пригибаются.)

 

– Ну что, мясники, – говорит голос.

– Вы там мля доигрались до того, что вас приняли за банду маньяков, – говорит голос.

– Посол еле-еле узнал, и не был рад выполнить для нас эту работу, – говорит голос.

– Впрочем, какой еврейский посол не служил в Моссаде, – говорит голос с буквально ощутимой улыбкой.

– Вы мля, звери, – суровеет голос.

– Из-за вас в МВД их сраном не спят пятый день, – говорит голос.

– Как вы могли вырезать всю мэрию провинциального города?! – говорит он.

– За вами пустили весь республиканский спецназ, причем как полицейский, так и военный, – говорит голос.

– Скорее всего, вам пришел окончательный капец, – говорит голос.

– Дипломатический скандал будет, если вы попадетесь, говнюки, – говорит голос.

– Так что живыми не сдавайтесь, а если попадетесь, то вы не агенты Моссада и даже не израильтяне, – говорит голос.

– А кто мы? – говорит Иеремия.

– Покажете свои обрезанные поцы, и свалите все на арабов, – говорит голос.

– Все понятно, – говорит Натан, задыхаясь.

– И, кстати, деньги, – говорит голос.

– Вы теперь нам никто, но 300 миллионов чтобы блядь вынули и полОжили, – говорит голос.

– Плюс, вы должны стране по пять тысяч каждый за командировочные, – говорит голос.

– Да вы чего там, вообще охренели?! – говорит Иеремия.

– Это вы нам долж... – говорит он и падает, потому что его прижал к земле Натан (очередь сверху срезает листья).

– Сынок, – говорит голос.

– Не спрашивай, что твоя страна должна для тебя, – говорит голос.

– Лучше спроси себя, что ты должен для своей страны, – говорит голос.

– Какой страны? – говорит Иеремия.

– Моя твоя не понимать, моя обрезать в лагерь в Пакистан, – говорит он.

– Вот так-то лучше, – говорит голос, и смеется.

– Хорошие мальчики, – говорит голос.

– Умрите, но сделайте, – говорит голос.

– Переходим в режим радиомолчания, – говорит голос.

– Мы верим в вас, – говорит голос.

 

Натан коротко и зло смеется. Вскакивает, тянет за собой Иеремию, они снова бегут, тени. Кусты, листья, луна... Снова Луна, но уже больше – это Натан и Иеремия день спустя, после того, как обзавелись “Жигулями”, – во дворе церкви. Иеремия ногой же – как и ворота – выбивает дверь в саму церковь.

 

Крупно показан проход по храму, иконы, суровые лица святых, Иисуса, Бога-отца. Церковь разрисована в ново-молдавском стиле, довольно ярко, пошло, и неожиданно аутентично – почему-то вспоминаются именно ранневизантийские храмы. Иеремия устанавливает пулемет в самом центре церкви.

 

– Быстрее, быстрее, – торопит Натан, глядя со двора.

 

Крупным планом – несколько машин – боевые машины спецназа – несутся по ночной дороге.

 

Крупным планом – блестящие глаза бородатого человека, которого Натан рывком вынимает из багажника. Это священник в рясе. Натан несет его – мы видим, что агент неожиданно силен, – к церкви, и говорит:

 

– Созывай.

 

Священник, оглядываясь, покорно идет к колоколу на перекладине (такие ставят, когда нет колокольни). Общий план села. Звук колокола. Камера отъезжает от месяца. Развилка трех дорог. Армада (ну, по молдавским меркам вполне – В.Л.) из двадцати машин останавливается резко. Из первой машины выскакивает человек, в котором мы узнаем капитана, опрашивавшего Лоринкова и Наталью.

 

– Господин капитан, – подлетает к нему кто-то из подчиненных.

 

Петреску, отмахиваясь, подходит к развилке и глядит напряженно и внимательно в каждую сторону. Крупно – асфальт, выбоины, ямы... Потом – несущиеся по дороге колеса. Общий план сверху. Колонна разделилась. Снова ночное небо. План церкви общий сверху. Небольшая очередь растерянных, сонных людей. Их немного, село – мы видим это сверху – небольшое. От силы человек сто. Негромкие разговоры, удивленные лица. Кого-то колотит от ночного холода. Церковь внутри. Уже горят свечи, много свечей. Полное помещение. Резкий скрип дверей, это Натан закрывает двери на засов. Поворачивается, идет чуть в сторону. Сцена: замершие жители села, священник у алтаря. Смотрят – люди на попа, поп на них. Священник говорит:

 

– Простите меня, люди добрые, – говорит он.

 

Он ведет себя с достоинством, хотя явно понимает, чем все кончится. Мы понимаем, наконец, причины уважения сельских общин к священнослужителям. Священники – как и военные – много лет нас объедают и обпивают, но зато в один прекрасный для нас (но не для них) день возвращают долг сторицей.

 

Сильный толчок в спину. Поп летит в толпу, общий возглас удивления. Мы видим Иеремию, стоявшего за спиной батюшки. Агент одет нелепо и потому, почему-то, страшно. Модный блестящий ремень, присланный молдаванином из Италии, шорты, майка “Ай лав Нью-Йорк”... В руках пулемет. Мы, наконец, понимаем, на кого похож Иеремия, когда камера берет общим планом и его и стену храма за ним. Там икона с Гавриилом. Архангел и Иеремия на одно лицо – холодное, наглое и почему-то уверенное в том, что уж он-то в курсе, что такое справедливость.

 

Иеремия и селяне молча глядят друг на друга. Яркое пламя свечей...

 

Отъезд. Это горят фары несущихся машин.

 

Внезапно две фары резко смещаются влево, шум, грохот, общий план – одна машина перевернулась. К ней бросаются люди из остановившихся автомобилей, вытаскивают бойцов из пострадавшей машины, кому-то делают массаж сердца... Возня у машины, она на крыше, колеса крутятся вхолостую... Лейтенант Петреску, присев на корточки, глядит на шипы ленты, которой полиция останавливает машины во время операций захвата. Улыбается криво. Переводит взгляд на автомобиль. Ярко – фары...

 

…отъезд камеры, мы видим пляшущие язычки пламени свечей. Натан, стоя рядом с Иеремией, говорит:

 

– У нас очень, очень мало времени.

– Мы убьем всех, если вы быстро не покажете нам, – говорит он.

– …где 68 лет назад немцы расстреливали евреев, – говорит он.

 

Селяне глядят молча. Это нормальная сельская община: сюда может приехать любой засранец, сказать, что он посланник Господа Бога, и начать собирать налоги. Одна бабка говорит:

 

– Но господин, здесь никого не расстре...

 

Мягко опускается на пол. Ложится ничком. Это Натан выстрелил ей в сердце.

 

– Мы знаем, – говорит он спокойно.

– Что здесь, в селе Ларга, что на севере, 68 лет назад, – говорит он.

– Расстреливали евреев, – говорит он.

– И не один год, – говорит он.

– Поэтому вы или покажете нам место, где происходили расстрелы, – говорит он.

– Или... – говорит он.

 

Иеремия поднимает пулемет и дает очередь в первый ряд. Толпа подает назад, человек десять падают. Крупно – иконы, свечи, кровь.

 

– Мы ничего не зна... – кричит кто-то.

– Натан, давай по одному, так мы точ... – говорит Иеремия.

 

Натан выхватывает у него из рук пулемет и стреляет. Стреляет долго, примерно половина собравшихся остается лежать. Церковь маленькая, сельская, прятаться тут просто негде, на двери замок, и в пространство у двери Натан стреляет прежде всего. Дым от ствола. Дым от крови. Купол церкви, Иисус как бы благословляет зрителей.

 

Примерно минуту мы видим только Иисуса, и слышим крики и очереди, которые сменяются резкими криками (что именно уже кричат, нам неважно, важна тональность – прим. В.Л.).

 

Камера поднимается к куполу, и мы видим пол церкви, каким видит его изображение Христа. Пол покрыт телами, весь в крови. Посреди тех стоят – в шортах, подчеркнуть это (пусть будет кровь на ногах – прим. В.Л.) Натан и Иеремия. На другом конце – маленький мужчина лет сорока. Он молча глядит на убийц. Те – на него.

 

– Ну? – говорит Натан.

– Ей Богу, – говорит мужчина.

 

Медленно крестится.

 

– Именем Бога, всем что есть святого клянусь, – говорит он.

– Да сюда и немцы-то не зашли ни разу, – говорит он.

– Здесь посл... – говорит он, но останавливается.

 

Глядит вниз, камера опускается со взглядом – по животу расползается большое красное пятно. Валится набок, успев укоризненно – видно, что человек не врал, – покачать головой. Крупно – разъяренное лицо Натана. На заднем плане свечи, церковь... Все это должно напоминать иллюстрации к сказкам Крянгэ про солдата, который заночевал в церкви, чтобы изгнать оттуда Дьявола (у молдаван спрашивать не надо, они своих классиков не читают, лучше спросить у меня, это “Солдат и волшебная табакерка”, да и иллюстрации рисовал русско-украинский художник Богдеско – прим. В. Л.).

 

– Натан, – говорит откуда-то сзади Иеремия.

– Да? – говорит Натан.

– Мля, Натан, – говорит Иеремия.

 

Натан – все еще невидящий взгляд, – поворачивается к источнику звука. Расфокусировка проходит. Мы видим растерянного Иеремию, который стоит в окровавленных шортах у алтаря и держит в руках церковно-приходскую книгу. Крупными буквами на титуле на латинице:

 

“LARGU”

 

Несколько минут глядят друг на друга.

 

– Может... – говорит Натан.

 

Иеремия вместо ответа молча качает головой.

 

Глядят друг другу в глаза – в руках Натана по-прежнему пулемет, – и внезапно Иеремия прикрывает лицо руками, он выглядит как ребенок, которого вот-вот накажут. Показан общий план (до сих пор мы видели только лица) – это Натан поднял пулемет и направил его на напарника.

 

– Мудила, – свистящим шепотом (общий план стены за Натаном, там показан змей-искуситель) говорит Натан.

– На конце “U”, а не “А”, – говорит он.

– Мудила гребанный, ты перепутал сёла, – говорит он.

– Я... – жалко говорит Иеремия.

 

Несколько секунд Натан близок к тому, чтобы оставить в церкви и напарника. Потом мы – его глазами – улавливаем укоризненный взгляд из-за спины Иеремии (тот все еще прикрывает лицо руками в ожидании неминуемого). Это глаза Богородицы. Она глядит печально, тихо, и нежно, как глядит всегда вот уже 2000 с лишним лет после того, как узнала Новость. Придурок, что всё это в сравнении с тем, что пережила я, как бы говорит она Натану.

 

И Натан очень медленно опускает пулемет.

 

В это время – крупным планом двери церкви – раздается грохот, и засов с замками буквально гнется.

 

Натан, резво отвернувшись, бросается к алтарю, и на ходу говорит Иеремие:

 

– Ну, хоть дверь ты на этот раз закрыл, – говорит он.

 

Крупно – огни свечей.

 

***

 

Отъезд камеры.

 

Мы видим, что это огонек сигареты, которую докуривает Лоринков.

 

–...зывал его папа, “мистер Черняшка”, – говорит она.

– … ех пор и одна, – заканчивает свою историю Наталья.

– Ну, а ты? – говорит она.

– А что я, – спрашивает Лоринков.

 

Это обычная фраза-маячок, которая употребляется в душевных разговорах, чтобы оттянуть неизбежное – ответы на интимные вопросы – перед тем как случается еще одно неизбежное (имеется в виду секс – прим. В. Л.). Оба это прекрасно понимают, поэтому то Наталья, то Лоринков украдкой облизывают губы, как все, кто давно не целовался, и собирается вот-вот это сделать.

 

– Ты, ты, – говорит Наталья.

– Почему ты один? – говорит она.

 

Приподымается на локоть. Подумав, спутник честно отвечает:

 

– Я не знаю, – дает он единственно честный ответ на такого рода вопросы.

– Может, у нас не так много мулаток, как у вас, – пытается он отшутиться.

– Я не знаю, – говорит он еще раз с глубоким вздохом, потому что у Натальи лицо человека, которому ПРАВДА интересно.

– Так бывает... – говорит он, Наталья молча смотрит.

– Так... ну когда долго не можешь выбрать... – говорит он.

– Была одна девушка, – говорит он.

– Ну, и, конечно, жена... – говорит он.

– Ну... – говорит он.

– Ну и это… – говорит он.

– Думаю... – говорит он, и для нас становится открытием его косноязычие.

– А сейчас вряд ли одна из них меня помнит, – говорит он эту фразу так, как будто до этого сказал что-то осмысленное и понятное.

– Так что я один, – говорит он.

 

Откидывается на спину (приподнялся, чтобы ответить, глядя в глаза) и глядит в небо. Вид сверху. Мы видим, что Наталья положила голову ему на грудь. Оба выглядят спокойными, но – судя по тому, как не подымается грудь ровно у обоих, – они волнуются и у них прерывистое дыхание. Снова звездное небо. Потом – затемнение неба, которое идет с одного края (как при затмении), – полная темнота, план сверху снова – это девушка наклонила лицо над спутником, они целуются. Как джентльмену и положено, Лоринков переворачивает Наталью на спину (я всерьез рассматриваю возможность своего участия в съемках – В. Л.), гладит девушку по руке.

 

Двигаются неловко, видно, что оба давненько этого не делали.

 

Общий план поля...

 

Общий план сельского пейзажа, нарисованного на стене церкви. Мы не сразу понимаем, что это не картинка сельской Молдавии, а роспись в церкви. Бредут три человека в странных хламидах, на другом конце стены домик, там лошади, коровы, и женщина с младенцем. Над этим – большая, яркая, желтая, почему-то шестиконечная, звезда. Сельский художник нарисовал Вифлеем, каким его представлял. Внезапно звезда и пейзаж покрываются какими-то черными точками. Все больше и больше, беззвучно. Потом появляется звук, мы понимаем, что это пули. Общий план стены.

 

Под звездой стреляют в сторону двери Натан и Иеремия.

 

– Иеремия, это вообще не Ларга! – кричит вдруг Натан.

– Она пустила нас не по тому следу! – кричит он.

– Кто, девчонка, которая в жизни ни хера, кроме черного хера и студии актерского мастерства не видела?! – орет Иеремия.

– Она же умная еврейская девушка, – кричит Натан.

– Я же говорил, – кричит он.

– Это точно не Ларга, – кричит он.

– Так что я не сержусь на тебя больше, – кричит он.

– Если бы мы вырезали Ларгу, это было бы так же бессмысленно, – кричит он.

 

(Над ними картинно разлетаются гильзы, все как в хороших боевиках, где обязательно есть сцена перестрелки в церкви – прим. В. Л.).

 

Агенты перебегают к другой стене, бросают гранату. Облака пыли... Дальше все показано в замедленной съемке, но без звука вообще. Искаженное лицо Петреску... Ряд бойцов спецназа, которые выстроились у двери... Несколько пулеметов, которые пытаются подавить сопротивление агентов Моссада... Бойцы несколько раз вот-вот готовы броситься в дверь, но каждый рез перед броском она буквально взрывается фонтанчиками пуль, и цепочка отступает, вновь выбегают пулеметчики и те, кто их прикрывают щитами... Общий план сверху – церковь окружена полностью... Церковь внутри... Пляшут огоньки свечей... Потом начинают гаснуть...

 

Сотни свечей горят, и гаснут – по одной, по две, по несколько штук сразу... Потом гаснет чуть ли не половина... Кричащие лица Натана и Иеремии...

 

Потом – только свечи, и они гаснут все разом, как при сильном сквозняке.

 

Такой бывает, если резко распахнуть дверь в помещение...

 

***

 

Общий план сверху.

 

Горящая церковь сверху напоминает крест. Камера опускается ближе к пламени, и в искрах мы спускаемся в окошечко, а оттуда заглядываем внутрь храма. Там уже стена пламени с одной стороны, падает сверху – в замедленном режиме, – гигантская люстра, отстреливается, пытаясь сбить другой рукой пламя на себе, Натан...

 

…стог, ярко горящие над ним звезды, Наталья со спутником целуются, все лучше и лучше – мастерство, что называется, не пропьешь, – все жарче и жарче, мы видим россыпь искр от папиросы (вернее, окурка), которую выбросил Лоринков... мы видим тонкие и красивые пальцы Натальи, которыми та безуспешно пытается вцепиться в отсутствующую шевелюру Лоринкова (тот обрит наголо, потому что какая, собственно, разница – прим. В.Л.). Поцелуи все жарче, мы видим, как мужская рука сползает вниз...

 

…крупным планом в горящей церкви – икона Богоматери. Она смотрит на бушующее в храме пламя бесстрастно, ну, может быть, с тем же легким сочувствием. Богоматерь изображена в ослепительно белом платье, и на его фоне искры, которые кружатся у иконы, похожи на золотую пыль, окутавшую какую-то чудесную фею... Искры кружатся и кружатся, лик Богородицы бесстрастен...

 

…стог сверху, мы видим, что Наталья обнажена по пояс. Спутник девушки, отстранившись, молча смотрит на грудь девушки, – у него, как и у нас, перехватило дыхание, – потом медленно снимает с себя рубашку и, глядя Наталье в глаза, прижимается своим торсом к ее. Плотно-плотно, мы должны почувствовать, что между ними и лезвие не пройдет. Глядят друг друга в глаза. Потом начинают страстно целоваться. Крупно – сено в волосах Натальи...

 

…раскрытый рот Иеремии, который, уже почти весь объятый пламенем, вскакивает и дает очередь в сторону двери, и та, наконец, слетает с петель, замок падает на пол, поднимает вихрь искр, за упавшей дверью в храм вваливаются люди в черной форме, в шлемах, первые – с щитами, крупно показано их защитное снаряжение, они очень похожи на стамбульских полицейских, которые вышли громить безобидных лохов-коммунистов на первомайский митинг, буквально, люди-роботы...

 

…стог сверху, мы видим, что Наталья и ее спутник полностью обнажены, мы видим его голым сверху, девушку мы почти не видим, только руки на спине, и одна нога, которая вытянута вдоль Лоринкова, а потом медленно – словно организм сам по себе, – поднимается все выше и выше, к пояснице мужчины. Стон.

 

…белоснежное платье Богородицы чернеет, от края, к поясу, а потом и плечам... икона горит, но выглядит это так, словно каким-то чудом Богородица переодевается в траурное платье – оно меняет цвет прямо на наших глазах, – при этом выражение ее лица не меняется... Ровно до тех пор, пока на лике не выступают капли – понятно, что это лак или краска из-за жара, но мы видим это как слезы...

 

…крупно лицо Натальи, на нем слезы... Она прижала свою щеку к мужской, больше мы ничем не видим, тел в кадре нет, но по ритму легких сотрясений голов все, в общем, понятно (меня точно нельзя взять на роль? – В. Л.), ритм ускоряется...

 

…икона уже объята пламенем, Богородица вся в черном, ее лик начинает исчезать... сноп искр... общий план сверху... Натан и Иеремия вскакивают оба, и стреляют в сторону двери, люди со щитами расступаются, и мы видим крупно дула автоматов (ну и пусть будет парочка пулеметов, чтобы совсем уже неприятно – В.Л.)...

 

…крупно – Лоринков и Наталья, лежат друг на друге, лица крупным планом, это очень напоминает сцену из кинофильма про джунгли и драгоценный камень (там где играл молодой еще Майкл Дуглас, которому сказочно повезло на старости лет с Зетой), – глаза ОЧЕНЬ широко раскрыты у обоих, и внезапно оба издают скорее жалобный стон... вид у Натальи – как у женщины, которая очень не хотела, чтобы в нее спустили, и которая слишком хотела кончить, чтобы вовремя вывернуться, когда в нее спускали... примерно та же гамма чувств – сожаление, обреченность, признание свершившегося факта – на лице Лоринкова... это был слишком сладкий миг, чтобы его прервать, говорят их лица... возможно, нам придется расплачиваться за это годами, говорят их лица. В общем, нормальное начало 80 процентов браков.

 

…Натан медленно и глубоко вдыхает – очевидно в последний раз, – пальцы спецназовцев на курках уже надавлены... стены пламени... чада... вихри искр... все это напоминает ад в изложении византийских иконописцев... чтобы подчеркнуть стилистику заимствования, крупно – выгорающие буквы на старо-греческом на стене церкви... – Натан уже начинает опускать руки... как вдруг посреди мертвых тел на полу появляется растрепанная голова батюшки... тот, абсолютно ничего не понимая, встает, весь в крови, контуженный, ничего не соображает...

 

…Наталья, как женщине и положено, первая примиряется с ситуацией, и жестом женщины, в которую все же спустили, обнимает мужчину, прижимается к нему... оба дрожат, – но чуть-чуть, – и мы видим, что, в принципе, они оба молоды и красивы...

 

…Натан, ухватив священника захватом профессионального террориста или агента Моссада – что, в принципе, одно и то же, – идет к выходу из церкви, спецназ отошел метров на двадцать, на лице капитана Петреску (единственный не в маске) легкая растерянность, Натан оскалился, улыбается, что-то кричит радостно, он выглядит – по контрасту с Натальей, – как несогласная женщина, в которую вот-вот должны были спустить, но, по каким-то невероятным причинам, этого не случилось. Счастливцем и миллионером выглядит Натан. Выражение его лица меняется, лишь когда он, выйдя за двери, оборачивается, и видит...

 

…стог, Наталья хихикает, глядит вниз. Глаза расширяются, она присвистывает. С невольным уважением, – совсем как администрация Белого дома в отношении стран, которые ДЕЙСТВИТЕЛЬНО сопротивляются, – говорит:

 

– Ого-го, какой большой...

– Да, – гордо говорит Лоринков

 

(и я горжусь тем, что могу сыграть и в этой сцене без дублера – В.Л.). Наваливается на девушку...

 

…стог сверху, Наталья обнаженная – наконец-то мы видим все в деталях, – лежит рядом с Лоринковым и спит. Никаких голливудских одеял до груди, никакой маскировки сеном. Оба голые. Мужчина не спит, смотрит в небо. Звезды, как искры, кружат...

 

… крупным планом – горящая церковь, уже одно пламя, мы еле угадываем в нем тело в шортах, это Иеремия, он пытается приподняться на локте, но валится на спину, глядит на Натана странно (и я хочу, чтобы актер смог посмотреть так же, как Богородица, и мне все равно как, недаром же им платят миллионные гонорары, – прим. В.Л.) и снова пытается встать... Натан глядит в горящую церковь... На спецназ...

 

…стог, Лоринков невероятно аккуратно выкручивается из-под головы Натальи – видно, затекла рука, – и, не дав девушке проснуться (гладит по голове, что-то бормочет), снова смотрит в небо... Потом на Наталью... Еще на Наталью... Гладит сначала тихонечко, потом все жаднее... Впивается в губы спящей... Глаза девушки – раскрывшиеся...

 

…Натан вываливается из церкви, он сумел проделать невозможное: под мышкой левой руки у него Иеремия, а в кисти этой же руки – борода священника, которым агент прикрывается, – а в правой руке он держит автомат, который приставил к шее священника... отступающий к забору спецназ... бледнеющее небо...

 

(Дальнейшее нужно показывать глазами Иеремии, то есть человека, ослабшего от ранения, который то отключается, то приходит в себя – В.Л.)

 

Чернеющий на фоне светлеющего неба забор...

 

Черный ряд спецназовцев, которые срывают с себя маски, у них ужасно раздосадованные лица, они глядят в камеру с яростью и ненавистью...

 

Сноп искр на месте церкви... Качающийся на ветру колокол, очень похожий на повешенного из баллады Вийона (“О люди, братья, мы взываем к вам” – “Баллада повешенных” – я начитаю в стиле реп – В.Л.)... Ворон, спускающийся на столб, к которому прикреплен колокол... Черные крылья... Темнота...

 

…свет... небо... тряска, все прыгает... окно машины... боком – ошалевшее лицо священника, воротничок которого в крови... он трогает голову жестом человека, который не рад бы, да уже знает, что у него в постели змея... затемнение...

 

Пейзажи Молдавии (нужно показать их невероятную, дикую, опасную красоту, которая притворяется домашней – показывать их нужно как дагеротипы – да, мы снова возвращаемся к “Мертвецу”) – мы видим тополя, выстроившиеся вдоль небольшого озера, по которому идет рябь... виноградник... холмы, клены, холмы... орешники вдоль дорог... все черно-белое, никакого цветного маразма про МССР, песни и пляски...

 

…постепенно мы видим, как пейзажи из черно-белых становятся чуть красноватыми – добавлен красный цвет в гамму (и все!) и от этого Молдавия становится еще удивительнее, мрачнее и загадочнее, мы понимаем, наконец, в чем была фишка Влада Цепеша... красного становится все больше... пейзаж багровеет... затемнение...

 

…открытая дверь машины, вылетевший на обочину священник глядит в нашу сторону – сам все уменьшаясь (машина уезжает), причем даже не радостно, он просто вообще ничего не понял, с головы на асфальт капает кровь, причем она-то исключительно черная – красный цвет только в пейзаже.. – и снова пейзажи... они сливаются во что-то темно-красное... просто пятно... мельком – лицо Натана, который, очевидно, что-то спрашивает...

 

***

 

Пепелище на месте церкви. Несколько машин скорой помощи и полиции. У забора мы видим крупного, вальяжного мужчину в хорошем костюме. Рядом – автомобиль с флагом Израиля на бампере. Мужчина отрицательно качает головой, глядя на фотографии, которые ему показывает полицейский Петреску. Сам нападает – видно по жестикуляции, – тычет в газету, на первой странице которой мы видим фото еврейского кладбища... Садится в машину. Салон.

 

– Гребанные чекисты, – с ненавистью говорит посол.

– Чекисты это разведка, – говорит водитель.

– Легавые это МВД, – говорит водитель.

– Я про разведку! – с ненавистью говорит посол.

– Гребанный Моссад! – говорит он.

 

Водитель молчит. По лицу видно, что он осуждает посла, и мы понимаем, что распространенное заблуждение, будто все технические сотрудники посольств чекисты, не такое уж и заблуждение. По лицу посла видно, что, во-первых, он придерживается одного с нами мнения, и, во-вторых, ему глубоко по херу, осуждает ли его водитель-чекист.

 

Снова пепелище. Резво тормозит машина. Выскакивают люди в форме, открывают дверцу, вытаскивают оттуда священника. К нему подходит Петреску. Молча треплет по плечу. Над мертвым селом появляется вертолет. Он барражирует (я не знаю, что это такое, но обожаю, как и “экзистенциализм” – В.Л.). Капитан смотрит на священника, вроде бы собирается что-то сказать, но потом, слегка покачав головой, поворачивается и идет к автомобилю, говорит что-то в рацию. Священник смотрит на пейзаж: вороны, пепел, дым, мертвые улицы, река вдали, – взгляд невидящий, и потом вдруг идет к церкви. Снимает с себя большой золотой крест – какими обычно жж-юзеры, хипстеры, читатели “Афиши” и педерасты (напоминаю, что все это одно и то же – В.Л.) попрекают Православную церковь и с какими обычно обожают фотографироваться воцерковленные педерасты, – и начинает размахивать им. По сути, использует крест вместо кадила. (Почему? Спросите у него. А вообще – человек-то в шоке, да и кадило сгорело – В.Л.) Все, кроме него, замирают, глядят с недоумением.

 

Крупно – летающий на цепи крест.

 

– Многомилостиве и Всемилостиве Господи, Владыко и Судие живых и мертвых, – говорит священник.

 

…над стогом взлетает вверх сено, мы видим поднятую к небу женскую руку с растопыренными пальцами...

 

– …дивный и неисповедимый в судьбах Своих Боже наш! – говорит священник.

 

…пальцы сжимаются – медленно и сильно – в кулак, рука дрожит...

 

– Ты зриши печали, скорби и болезни, обдержащия ны зело, и воздыхания наша слышиши, и гласу нашему внемлеши, – говорит священник.

 

…рука вновь раскрывается – как цветок солнцу, и Солнце и правда, пусть и краешком, показывается над полем, – и медленно опускается, мы опускаемся с ней вниз, на спину мужчины, и рука опускается по этой спине, и оставляет след – пять глубоких царапин...

 

– Како убо во многих скорбех наших обрящем утешение и покой душам нашим, аще не Твоим благопоспешеством, Всесильне Спасе наш, Ты бо еси Бог наш, и разве Тебе иного не знаем, – говорит священник.

 

…спецназовцы и водители скорой помощи, по одному, сходятся к месту, где висит колокол, и снимают шлемы, шапки, фуражки... вьется над пепелищем дымок...

 

– Приими, Человеколюбче Господи, молитву нашу, юже приносим Тебе от всего сердца нашего и от всея души нашея, – говорит священник.

– Веси, Господи, яко не довольны есмы достойную принести Тебе молитву; но Сам, Всеблагий, научи нас, како подобает молитися Ти, – говорит священник.

 

Он меняется буквально на глазах, это уже уверенный в себе человек, который исполняет свой долг: как Натан и Иеремия, которые убивали людей, как капитан Петреску, который ловил людей, которые убивали людей, как Лоринков, который трахает женщину, потому что он мужчина. У всех них одно и то же выражение лица – человека, который делает, что должно. По ходу молитвы за усопших камера постепенно спускается вниз, и мы начинаем глядеть на священника снизу вверх (как, в принципе, и надо смотреть на хорошего священника – В.Л.).

 

– Согрей сердца наша теплотою Духа Твоего Святаго, да не тща будет молитва наша за души от нас преставльшихся раб Твоих, – говорит священник.

– ...и даждь убо нам со дерзновением и неосужденно смети призывати Тебе, Небеснаго Бога Отца, – говорит он.

– …яко Ты еси упование наше и прибежище; припадаем пред Тобою, – говорит священник.

 

…мужчина медленно ведет пальцем по лицу Натальи, та, зажмурившись, слегка дрожит... палец обводит губы... Наталья раскрывает рот – о, эти американские зубы, – и слегка прикусывает палец. Начинает бесстыже, в общем-то, его сосать. Открывает глаза...

 

– …Троице покланяемый и прославляемый Боже наш, и Тебе единому приносим молитву нашу в скорбех и болезнех наших, в радости и печали, – говорит священник, и мы видим, как над стогом поднимается, с вытянутым носком, нога девушки.

– …яко ты еси утешение наше, радование наше, сокровище наше и жизни нашея Податель: от Тебе бо исходит всяко деяние благо и всяк дар совершен, – говорит священник, и нога медленно – медленно сгибается в колене...

– … сего ради дерзаем взывати к Тебе нашими бренными устнами: услыши нас, Боже, услыши нас грешных, молящихся Тебе; приклони ухо Твое к молению нашему и вопль наш к Тебе да приидет, – говорит священник, и мы слышим дикий, Настоящий, крик Натальи.

– …приими, Преблагий Господи, молитву нашу за души усопших раб Твоих, яко благовонное кадило, Тебе приносимое, – говорит священник, и собравшиеся крестятся...

– …отжени от нас весь помысл лукавый; созижди в нас, Боже, сердце чисто и дух сокрушен; всели в нас, Боже, корень благих страх Твой в сердца, – говорит священник, и мы видим те тела, которые не сгорели...

– …наши; виждь слезы наши, виждь сетование наше; зри скорби наша, зри горько плачущих о преставльшихся к Тебе рабах Твоих, – говорит священник, и мы снова видим стог, и снова слышим дикий вопль.

– …и упокой их Царствии Твоем, яко Ты еси живот, воскресение и покой усопших раб Твоих, и Тебе славу возсылаем, яко Безначальному Отцу, – говорит священник, и мужчины в форме снова крестятся...

– …со Единородным Твоим Сыном и Всесвятым и Благим и Животворящим Твоим Духом всегда, ныне и присно и во веки веков, – говорит священик.

– Аминь, – говорит священник.

 

…мы видим стог, из которого торчат ноги – как в карикатурах, – две женские стопы пальцами вверх, две мужские – стопами вниз...

Камера отъезжает, и мы видим Натана, который стоит, пошатываясь, у обочины шоссе, в долине под которым и расставлены стога, на одной руке у агента автомат, на локте – сумки с боеприпасами, на спине – рюкзак, на другой руке – Иеремия, а машина, с перевернутыми колесами, находится километрах в десяти (это можно показать планом сверху)... Натан глядит в поле... Крупным планом – пятки Натальи и Лоринкова... Крупным планом – лицо Натана... Крупно – Иеремия, почти без сознания, но еще держится за счет выучки... Снова – пятки, Натан, Натан, пятки.

 

Общий план долины и мужчин у дороги.

 

Натан, подняв голову к небу, издает торжествующий, страшный, дикий вопль.

 

Скатывается вниз, не бросив ни автомата, ни сумок, ни Иеремии.

 

***

 

Крупным планом – стога.

 

Потом – над ними взмывает вихрь сена – примерно как искр в церкви, – и показано замедленно, как все это кружится в воздухе, и над одним из стогов появляются головы Натальи и Лоринкова. Удивленные лица, Наталья явно не врубается в ситуацию, Лоринков соображает быстрее, толчком корпуса сбивает девушку в стог, видно со стороны, как они там копошатся...

 

…с другого конца поля бежит, стреляя – (конечно, у него не кончаются патроны, почему во всех фильмах можно, а в этом нет? мы же все-таки не для Тарковского пишем сценарий, да Тарковский и не потянул бы такой ритм, мне подавай Коэнов – В. Л.) – Натан, который волочит за собой Иеремию...

 

…Лоринков и Наталья выныривают из стога – с обратной от Натана стороны, – и сначала ползут, а потом бегут, петляя, Лоринков держит девушку за руку, пытается нести ее на руках, но они быстро понимают, что это затея глупая, так их даже Натан с раненным догонят, так что Наталья падает на землю, поднимается и бежит сама, Лоринков за ней...

 

…крупно – взмывающие над полем верхушки стогов, трава, комки земли...

 

Лоринков и Наталья, задыхаясь, ныряют с края поля в рощицу (так в Молдавии обычно и высаживают – прим. В.Л.) а уже из нее перебегают в лес погуще, солнечный свет пропадает, деревья большие, толстые, это уже Кодры. Девушка с мужчиной бегут, падают, хрустят сучья, крупно – белка метнулась… крупно – гриб, на него наступает Наталья, гриб лопается... Камера поднимается к кронам деревьев. И показывает лучик света, который пробивается через листву... Один лист падает – все-таки осень, – и камера опускается вместе с ним...

 

Опускается прямо к раздавленному грибу. Но теперь мы уже видим, что рядом с грибом нога Натана. Камера поднимается по ней вверх – мы видим травинки на волосах (он в шортах по-прежнему) – и показывает лицо Натана. Тот смотрит на гриб, качает головой. Отъезд камеры. Мы видим, что к дереву сидит, – очевидно, что его прислонил Натан, – Иеремия. Тот еле дышит, у него красные грудь и живот, кровь течет и изо рта.

 

– Следов на роту, – говорит Натан.

– Далеко не уйдут, лохи, – говорит Натан.

 

Улыбается поощрительно Иеремии. Тот говорит – с трудом, – делая большие паузы между словами.

 

– Пристрели... – говорит он.

– Меня... – говорит он.

– Натан... – говорит он.

 

Натан показно-бодро смеется, крутит пальцем у виска. Подходит к Иеремии, задирает майку, стараясь сделать это как можно аккуратнее. Глядит, лицо его все такое же безмятежное, но глаза становятся намного серьезнее. Опускает майку. Начинает делать носилки, стругает палки, снимает с себя майку... Затемнение...

 

…свет пробивается сквозь тьму. Это кроны деревьев и солнце за ними, мы видим небо глазами Иеремии. Общий план: Натан тащит Иеремию на носилках примерно под углом в 45 градусов, носилки оставляют след, это очевидно беспокоит Натана. Иеремия в забытьи...

 

…Натан весь в поту, закусил губу, но идет – хоть уже значительно медленнее, чем поначалу, – потом вдруг резко останавливается. Слабый стон за спиной. Натан быстро оборачивается, и мягко – и очень далеко – прыгает за дерево. Глядит вперед. Мы видим небольшую опушку, домик – скорее, охотничий, чем жилой, – и старого бородатого мужчину, который возится с ножом и картошкой перед домиком. Мужчина очень похож на бомжа. Сходство усиливается, когда мы видим ряд пустых пластиковых бутылок у стены домика...

 

…Наталья и Лоринков бегут по лесу. Рыжая под ногами земля. Это уже хвойные деревья пошли. Наталья задыхается. Присаживается на корточки, жестами показывает, что хочет отдохнуть. Внезапно раздается стрекот. Лоринков хватает девушку и вместе с ней прижимается к столбу ели. Молча глядят сквозь хвою, показан пару раз мельком вертолет, он летит над лесом, но не зависает над ним... Лоринков и Наталья глядят друг на друга, дождавшись, когда стрекот затихает, выбираются из-под ели и идут дальше…

 

…Натан глядит на домик внимательно, показана маскировочная ткань сверху, это явно веселит агента, он, наконец, выходит к бомжу. Крупно обувь агента. Потом ноги. Потом лицо – то есть, бомж поднял взгляд. Несколько минут глядят друг на друга. Наконец, бомж слегка отодвигается на пенечке, дав место....

 

…бомж и Натан хлопочут над носилками с Иеремией, осторожно втаскивают в домик, стаскивают майку...

 

…бомж выходит из леса, держит в руках охапку листьев, ягод каких-то, травы, грибов. Натан глядит на него с немым вопросом...

 

…Лоринков и Наталья уже идут – бежать сил нет, падают, поднимаются, почва рыхлая, идти неудобно, – показаны их лица в поту, красные... Внезапно Лоринков, идущий перед Натальей, исчезает. Девушка вскрикивает. Общий план – лес глазами беглянки.... Потом вдруг из-под ног у нее появляется голова Лоринкова, в рыжих иголках... Глядит на Наталью недоуменно. Потом с улыбкой снова исчезает... Появляется, но уже в вытянутой руке – череп...

 

Наталья улыбается растерянно...

 

Показана крупно ель, в глубине хвои которой ярко светятся глаза совы.

 

Затемнение.

 

***

 

Глаза совы горят очень ярко.

 

Камера отъезжает, это уже ночь.

 

Показан домик бомжа, свет Луны, никакого огня нет. Бомж сидит рядом с Натаном. Разговор в разгаре.

 

–..бще, кандидатом наук был, – говорит он.

– … золота, конечно, не было никакого, – говорит он.

– Но умерли почему-то один за другим, вот я и испугался, – говорит он.

– У нас нервное от прабабки, та с ума сошла еще до Первой мировой, – говорит он.

– Ну а потом пошло, поехало, – в который раз, судя по тону, говорит бомж.

– Пьянки, гулянки, катер сначала пропил, потом квартиру, – говорит он.

– Второй, третью, а там и жена с детьми отвернулись, – говорит он.

– Ушел в лес, – говорит он.

 

Короткая ретроспектива – мы видим лицо бомжа, только намного моложе, без бороды, – и узнаем в нем одного из 12 человек, которые присутствовали в квартире раввина при ложном обряде жертвоприношения... Натан кивает задумчиво. Потом, – осознав, – поворачивается и глядит пристально. Потом снова садится в позу ожидания – руки между ногами, спина согнута... Мы видим тонкий дымок у них под ногами. Бомж наклоняется и приподнимает кусок дерна – под ним мы видим огонь, это подземный костер, – отчего мужчины становится похожи на чертей, обслуживающих маленький ад. Сходство усиливается, когда Натан криво улыбается. Бомж говорит:

 

– Пора...

 

Камера показывает общий план полянки, видно, что рядом с мужчинами лежат носилки, на них раненный. Бомж сует под дерн какой-то длинный предмет, достает – светящийся набело, – и прикладывает к тем местам, на которые показывает Натан (тот что-то делает с коллегой раскаленным ножом). Иеремия, – хоть и без сознания – не кричит, просто грызет кусок коры, которую ему сунули в рот. Видно, что спецназовцы бывшими не бывают, особенно если кусок коры привязать, чтоб не выплюнул.

 

Заканчивают возиться с телом. Бомж берет в руки дымящуюся чашу и аккуратно переливает настой в рот Иеремие – того держит за голову Натан, – пока камера поднимается к вершинам деревьев, чтобы показать все это сверху. Потом – Луна – размыто – глазами Иеремии...

 

Потом – затемнение…

 

Потом – та самая долина, где были расставлены стога. Она почему-то в красных тонах. Над долиной тускло светит Луна, вокруг стогов почему-то стоят люди. Мы видим, что это жители деревни, которую, в лучших традициях израильских военных операций, вырезали Натан и Иеремия. Люди стоят молча, у них равнодушные лица. Мы видим их так, словно обходим поле. Раздается резкое шипение. Показана земля внизу, она вся в змеях, их очень много, буквально все поле покрыто змеями.

 

Крупно показана голова одной из змей. У нее глаза Натана.

 

Змея шипит и бросается в камеру. Она отшатывается. Земля, копошащиеся змеи, небо, Луна, лица мертвых... Стог... Сено... Потом – снова поле, на этот раз земля чистая, видная каждая травинка. Да и мертвые куда-то пропали. Пейзаж начинает напоминать мексиканский, только вместо кактусов – стоги... на краю поля видна фигура мужчины. Камера – это все видение Иеремии, так что мы видим сцену его глазами – подходит осторожно к фигурке. Та не поворачивается, мы слышим тихое бормотание.

 

Крупно – полянка. Над Иеремией, который мечется в беспамятстве – руки ему держит Натан, – склонился бомж, и читает что-то по книжке с ликом святого на обложке. Что именно бормочет бомж, мы не слышим.

 

– А поможет? – говорит Натан.

– Да, – просто и уверенно говорит бомж.

– Ровно на день, – говорит он.

– Потом придется расплачиваться, – говорит он.

– Двадцать первый век, – говорит, покачав головой Натан.

 

Но, почему-то, именно бомж смотрит на Натана, как представитель внеземной цивилизации на дикаря, а не наоборот... Бомж читает, мы слышим тарабарщину, судя по всему, это молитва наоборот.

 

…снова залитое мертвой Луной поле. Иеремия стоит возле фигуры, которая одета – свет луны упал на фигуру, так что мы различаем, – в костюм индейского шамана. На голове у него традиционный индейский головной убор (если верить югославским фильмам с Гойко Митичем, конечно, но мы же не кошмарим аудиторию аутентичностью? – прим. В. Л.), и рога быка...

 

Иеремия молча смотрит на фигуру. Она начинает медленно поворачиваться, что-то бубня...

 

– Бубу-убубубу, – тихо бормочет бомж.

– Чушь какая-то, – шепчет Натан, но глядит с интересом.

 

…фигура в видении Иеремии поворачивается все больше и больше, это НЕВЫНОСИМО страшно, лицо фигуры в темноте, мы различаем только аксессуары – кончики рогов (но это головной убор шамана, все честно), какие-то зубы на ниточках, клыки на воротнике, Иеремия пытается двинуться, но не может... фигура поворачивается... поворачивается... очень быстро – калейдоскопом – сцены из жизни Северной Америки почему-то: белоголовый орел... прерия... кактусы... пустыня... гремучие змеи... пляшущие индейцы... лосось идет на нерест... медведь, бросающийся в воду из укрытия... медведь в реке, держит в пасти лосося, тот бьется... снова прерии... рев и мычание каких-то музыкальных инструментов... ритмичная музыка первобытная, которая все больше похожа на чей-то бубнеж...

 

– Бубубубубу, – шепчет бомж.

 

… крупно лицо Иеремии в лунном свете. Наконец-то мы увидели, что ему страшно.

 

– А-а-а-а-а-а-а!!!!!!!!!!!!!!!!! – кричит он.

 

…Иеремия на полянке кричит и пытается вырваться из рук Натана и бомжа, бьется буквально, как лосось в пасти медведя... Натан, хоть и держит коллегу профессионально, в мертвом захвате, но лицо у него совершенно ошарашенное, он смотрит на его живот. Кожа гладкая. Абсолютно целый. Никаких ранений.

 

…В лунном свете показаны кубики идеального пресса Иеремии.

 

***

 

Рассвет. Сквозь листву пробивается лучик солнечного света. Капелька скатывается с листика. Паутинка дрожит, потом, когда капелька, перетекшая на нее с листика, падает вниз – (рассыпаясь сотней мелких жемчугов, конечно же – В. Л.) – и камера стремительно разворачивается от кроны к земле. Капелька летит, мы видим прекрасный, осенний, молдавский лес – еще наполовину зеленый, но уже тронутый порчей, тронутый ржавчиной, тронутый разложением. Мы чувствуем запах прелых листьев и грибов, которые вовсе не грибы, потому что грибы это грибницы, раскинувшиеся под землей на сотни метров... (Дальнейшее вы можете прочитать в учебнике биологии. Описание сцены более подробно вы также можете взять из какой-нибудь книги Паустовкого или Пришвина про лесные прогулки – В. Л.). Мы возвращаемся к капельке. Она летит, – словно пуля, такая же налитая праведным стремление к цели, – вниз, и мы видим лесной покров. Хвоя, листья. Полная, абсолютная идиллия. Играет классическая музыка, что-то из репертуара “Радио-Оттава”.

 

Капля падает, фонтан маленьких брызг, которые, сверкая, издают такой сильный свет, что зритель невольно жмурится. Потом – снова кроны деревьев. Мимо – без звука, – пролетает вертолет, черный, почти незаметный. Он показан крупно через паутинку, и похож на муху, запутавшуюся в сетях... Еще это похожа не прицел какой-нибудь электронной игры, в которую нынче прожигают жизнь наши дети (ну, вот и я начал гундосить про детей, здравствуй, старость, – В. Л.).

 

Внезапно что-то дымящееся прорывает паутинку, и мы видим маленький вертолет в чистом – чистом небе.

 

Потом мы видим, что вертолет – буквально, мушка, сходство усиливается из-за того, что лопасти вращаются медленнее, и они похожи на лапки мушки, – вздрагивает.

 

Мы видим, как вертолет чуть наклоняется вперед, потом назад. Мы видим, что от него – словно душа – отходит дым.

 

Мы видим, как он начинает кружиться, словно муха, на которую брызнули дихлофосом (о нет, нет, они умирают не сразу – В. Л.), сначала медленно, потом все сильнее, потом снова медленно.

 

Мы видим, что вертолет, разваливаясь на части, падает вниз.

 

Мы видим чистое небо в кружочке над полянкой.

 

Крупный план полянки. В центре – три фигуры. В противовес идиллии природной сцены, которую мы только что видели, фигуры выглядят не умиротворенными, а, напротив, напряженными. Нет слов, нет движений, но оно подразумевается всеми позами. Их как будто поставили на опушку позировать скульптору для какой-нибудь “Триады дискоболов”.

 

В центре – словно Лаокоон, – стоит, привязанный к столбику, – бомж. Он обнажен. В его груди торчит что-то, – камера подъезжает ближе, – мы видим, что это самодельная стрела. Еще такая же торчит из горла бомжа. Несмотря на то, что он грязен и оброс бородой (чтобы подчеркнуть его единение с природой, я бы хотел, чтобы из нее торчало несколько ягодок и мох, как у Моховой Бороды из сказки, написанной эстонским писателем в старом добром СССР, где каждый братский народ мог развивать свою культурно-национальную идентичность, а русские кретины за все это платили – прим. В.Л.), бомж выглядит отчасти прекрасным.

 

Это красота тела в анатомическом театре.

 

В лесу все же не зажируешь, и мы видим, что бомж скорее худощавый, у него приличная фигура, хотя отвратительная кожа – алкоголь делает свое дело, – на нем набедренная повязка, на рту повязка из какой-то тряпки.... Бомж глядит в небо, и мы видим на его лице страдания и надежду на избавление, которая унеслась куда-то вместе с остатками сбитого вертолета.

 

Вторая фигура (напоминаю, все еще играет хорошая классическая музыка – В. Л.) это Иеремия, который стоит на другом конце опушки, и натягивает лук, явно самодельный, но вполне приличный для самодельного, он похож на лук, которым Рембо расстрелял три полка советских и вьетнамских солдат в третьей части этой потрясающей трилогии. Иеремия движется замедленно, на его лице улыбка зла, но в ней нет торжества маньяка. Это просто легкая, снисходительная улыбка господина, который забавы ради мучает жертву – так улыбалась графиня Батори при истязаниях челяди, или папа Климент, слушая, как вопят зашитые в мешки кардиналы, которых топят в море.

 

ВАЖНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ. (Говоря прямо и честно, без обычных плоских шуток, перед нами человек Реформации. Человек, который осознал себя венцом творения и Центром мира. Он прекрасен и завораживающ, но это уже не человеческая красота. Это новое существо, человек, лишенный вины и чувств Средневековья, прекрасный, как язычник, который знает, что умрет – По-Настоящему – всякий, кроме Бога или Героя. Разумеется, эта сцена прямо отсылает нас к “Мукам Святого Себастьяна”, и если вы только что хотели это сказать, значит, вы довольно продвинутый хипстер, у которого дома есть альбом репродукций. Я вас с этим поздравляю – В. Л.).

 

Третья фигура – это Натан. Он стоит на одном колене, опуская к земле что-то, похожее на трубу – разумеется, это ПЗРК, и мы прямо видим буквы “ПЗРК” на трубе (аббревиатуры обычно ужасно убедительны – прим. В. Л.) – и как раз опускает ее к земле. Он глядит в маленький просвет над полянкой, и на его лице торжествующая улыбка, он медленно поворачивает голову в сторону Иеремии – тот обнажен по пояс – и бомжа, и одновременно с этим Иеремия, натянув лук, пускает стрелу прямо в несчастного.

 

Крупным планом отчаянно зажмуренные глаза.

 

Крупным планом – идиллия леса (в чем-то фон Триер, шельма, был прав – В. Л.).

 

Крупным планом – торчащая, колеблющаяся – с немыми криками жертвы, – стрела...

 

Классическая музыка сменяется шумом ветра, листвы... Нарушает молчание Натан, встав, и отбросив трубу.

 

– Торопись, Иеремия, – говорит Натан.

– Вряд ли они ринутся в лес сразу, подумают, что здесь три батальона “Аль-Каиды”, – говорит он.

– Но когда соберут силы, здесь будет бойня, – говорит он.

– У нас не больше двух часов, – говорит он.

 

Иеремия берет еще одну стрелу из самодельного – из пустой пластиковой бутылки – колчана, и пускает ее в несчастного. Стрела втыкается прямо в глаз, жертва задирает голову, стрела торчит к небу... Дикий вопль из-под тряпки. Натан и Иеремия, с обычным терпением садистов, секретных агентов и зубных врачей, дождавшись, когда бомж откричится, подходят к нему.

 

Иеремия развязывает узел на затылке бомжа.

 

– Я... нет... нет… ниче… – говорит тот.

– Где золото? – говорит Натан.

 

Бомж начинает быстро говорить, видно, что его прорвало:

 

– Тут, в лесу, в лесу, – говорит он.

– Думал всех кинуть, ахаха, – говорит он.

– В лес ушел, отшельник, аха-ха, – говорит он.

– Но я не знаю, не знаю, не знаю, не знаю, – говорит он быстро, мельком увидев поднятую руку Иеремии.

– Точно не знаю где, – говорит он.

– Знаю, что в лесу, а где, – говорит он.

– Тридцатый год ищу, – говорит он.

– План был у Эрлиха, Копанского и Хершеля, те друг друга все перебили, – говорит он.

– Хершель уцелел, – говорит Натан.

– Убейте, убейте, убейте его! – говорит бомж с яростью, рычит просто.

– Обязательно, – говорит Натан.

– Дальше? – говорит Натан.

 

Бомж открывает рот.

 

Ретроспектива

 

…пустая квартира. Лежит на кровати девушка с распущенными черными волосами. Она лежит на спине, ноги согнуты в коленях, ночнушка задрана. На девушке нет нижнего белья, она дрочит. Извивается, стонет слегка. Все в пределах нормы. Крупно – кровать, рука, – мы буквально ощущаем запах, так все крупно и... ммм... аппетитно показано, – простыни, ножка кровати, пол, дверь в комнату, кухня, мисочка... мы видим все это глазами кошки, которая бежит по квартире. Потом резкая остановка. Поворот в сторону двери. Та приоткрывается слегка. Камера бросается в сторону, мы видим четыре ноги из-под обувной стойки... Голоса:

 

– ...ли по очереди, а не в ро... – говорит голос.

– А я тебе говорю, сама даст, больные они та... – говорит отец Натальи.

– ...ко таких, как бы не цепануть сифо... – говорит голос.

– ...рвативы на что?! – говорит отец Натальи.

– ...нул вынул и пошел, – говорит он.

– …му дверь открыта? – говорит голос.

– ...на ж больная мля, – говорит отец Натальи.

– ...рь лучше закрыть, а то мамаша вернет... – говорит голос.

– ...вай... – говорит отец Натальи.

 

Крупно – дверной проем из комнаты, где лежит сумасшедшая. В нем возникают отец Натальи и еще один искатель сокровищ, Кацман (его еще не заложили – прим. В.Л.). Они выглядят смущенными и растерянными, как двое советских туристов, которые пришли в загранпоездке в публичный дом (и это не представители среднего и высшего партийного звена, то есть, реально новички – прим. В.Л.). В руках отец Натальи держит букетик цветов (три гвоздики, на одну больше, чем полагалось умершему Товарищу и Большевику – В. Л.), а Кацман – тортик и бутылочки вина “Днестровское” (но всего одну, не две! от двух “Днестровского” начинаешь блевать – В. Л.). Мужчины смущенно кашляют, глядят то в стену, то, – похотливо, хоть и быстро, – на девушку...

 

– …мы, собственно... – говорит Кацман.

 

Девушка, все так же лежа, и не прекращая орудовать пятерней – именно пятерней, по-взрослому, – стонет, глядя на них, показана крупно ее шея, лицо... Они идут красными пятнами...

 

Экран в пятнах. Отъезд камеры. Фокусировка становится четче и мы видим, что пятна это Кацман и девушка. Ветеран войны трахает сумасшедшую, его зад скачет между ногами девушки, штаны спущены к щиколоткам (в общем, даже трахались они по-советски, не эстетично – В.Л.), он наяривает, девушка подмахивает, отец Натальи читает на кухне книжку.

 

Крупно титул. “Валька и его пионерская дружина”.

 

Отец Натальи выражением лица – трогательно-добродушным – в этот момент очень похож на литературного критика В. Нестерова, который обожает артефакты затонувшей советской Атлантиды вроде книг про “Вальку”, покряхтывая при этом о том, Какие Люди Жили и Творили (впрочем, если Нестеров вернется из идиотского издательского проекта про андроида Марусю в отдел критики Газеты.ру, я прошу вычеркнуть эту ремарку – В. Л.)

 

Комната девушки. Кровать трясется. Задрожав, ветеран прижимается к несчастной (ну или счастливой, как посмотреть – В.Л.) и замирает. Встает, отдуваясь, говорит – причем видно, что он начинал это говорить до того, как начать акт, ну, чтобы преодолеть смущение:

 

– … ну, значит, вот так, дочка, – говорит он.

– Теперь мля что ни начальник райкома, то мля голова, – говорит он.

– А ты его спроси, цемент почем с песком мешать-то? – говорит он.

– Или вот... опалубка, – говорит он.

– Если на полметра, то откуда-то гравий? – говорит он.

– Да ты спроси, спроси, – говорит он.

– Ни один мудак не ответит! – говорит он.

– Одно же мля дело бумажки сраные раздавать, – говорит он.

– Другой дело делом заниматься епыть, – говорит он.

– Я тебе, доча, вот что скажу, – говорит он.

– Самое последнее дело нынче бездельничать, – говорит он.

– Молодежь вся на стройках, деньги зарабатывает, – говорит он.

– У меня одна малярша за сезон полторы тысячи подъемными... – говорит он.

– За сезон!!!! – говорит он.

– Полторы тыщи!!! – говорит он.

– Так что может и ты это... – говорит он.

– Того... – говорит он.

– А что, коллектив у нас молодой, дружный, – говорит он.

– Один я из стариков, – говорит он.

– Но старый-то конь борозды не портит, ха-ха, – говорит он.

– Опять же, поварись в коллективе... приглядись, – говорит он.

– Присмотрись, – говорит он.

– То, се, путевку в жизнь дадим, направление в институт выпишем, – говорит.

– Пойдешь, как рабочая молодежь, на инженера, – говорит он.

– То се, пятое десятое, – говорит он.

 

Все это время – по ходу монолога, – Кацман одевается, застегивает на груди рубашку, надевает штаны, застегивает было штаны, потом махнув досадливо рукой... (Семен Семеныч! – воскликнут при этом совки, помешавшиеся на цитировании своих сраных не смешных фильмов, и это действительно отсыл к их сраной “Брильянтовой руке” – В.Л.) …расстегивает ширинку, возится там руками, и выбрасывает в угол презерватив, который забыл снять, а сейчас снял... снова застегивается... наклоняется, обувается...

 

Крупным планом девушка на постели... глядит в стену... само собой, она не подавлена и не расстроена, это дурочка... крупно показаны ее красивые ноги, роскошная грудь... пустые, бессмысленные глаза... если бы Кацман хотя бы чуть-чуть имел дело с сумасшедшими, он бы понимал, что присутствует при легком штиле перед бурей...

 

– Ну... значит... я это... – говорит он у двери.

 

Крупным планом белая стена. Потом – проем двери. В нем появляется отец Натальи, тот расстегивается на ходу... Крупным планом дрожащие пальцы...

 

Камера отъезжает. Мы видим, что это пальцы Иеремии, который подвязывает рану бомжа, чтобы тот раньше времени не истек кровью. Тот говорит взахлеб и сделал паузу, чтобы набрать воздуху... Натан и Иеремия глядят на бомжа гадливо.

 

– А ты, значит, сука, там не был? – говорит Натан.

– Нет, конечно!!! – восклицает бомж.

 

Короткая черно-белая ретроспектива: мы видим входную дверь глазами кошки, и у двери, конечно же, три пары ног... Снова опушка. Иеремия нежно берет бомжа за подбородок одной рукой, – крепко держит – и, вкладывая палец в раскрытую рану на груди (для публики попроще это будет обыгрывание сцены с мучениями жертв в “Молчании ягнят”, для тех, что посложнее – история Фомы и перстов в ранах Иисуса – В. Л.), говорит:

 

– Дальше...

 

Расфокусировка поляны: это взгляд бомжа, которому ужасно больно... белые и серые пятна... снова нормальная резкость. Мы видим на кровати девушку, которая все так же лежит, – бесстрастно, как Пенелопа Круз в роли Кармен, давшая потрахать себя нелюбимому мужчине, – а на ней скачет отец Натальи. Тоже штаны собраны в районе щиколоток. Лицо у отца Натальи немножко недовольное. Ему явно хотелось бы какого-то встречного движения. Пока что он похож на вышедшего в тираж поп-певца, который приехал в город Нижневартовск и пытается расшевелить всех 126 посетителей своего “невероятного концертного шоу” криками “а теперь все вместе... в ладоши” (кстати, что именно в ладоши? – В. Л.).

 

Отец Натальи приостанавливается и глядит на лицо девушки.

 

– В транс, что ли, впала? – говорит он ей.

 

Та молча глядит в стену, не шевелится.

 

– Кацман, она тебе подмахивала? – говорит отец Натальи в сторону кухни.

– Еще как! – говорит Кацман с кухни.

– Под жопой заяц мог пробежать! – говорит он.

 

(Это старое сравнение из французских фаблио, использованное еще в сборнике рассказов Маргариты Наваррской, – а именно новелла про батрака, учившего служанку быть женой, – и оно погружает искушенного зрителя в атмосферу легкого, пикантного разврата Франции Средневековья, а неискушенный просто посмеется над словом “жопа” – В.Л.).

 

Отец Натальи хмыкает. Продолжает. Девушка глядит в стену.

 

– Мля, да вздохни ты хоть, – говорит отец Натальи.

 

Девушка переводит взгляд на него. В ее глазах – испуг и удивление. “Кто это”, – читаем мы в ее глазах. Это редкий момент просветления.

 

– К-к-то вы? – говорит она

– Да, от так вот, – шипит отец Натальи.

– Я правда не... – говорит она.

– Да, да, мля, – говорит отец Натальи.

 

Размахнувшись, дает девушке пощечину.

 

Строителю Кацману фантазии бы на такое не хватило, нам становится понятно, почему именно отец Натальи нашел себя на загнивающем Западе. БДСМ, все такое. Но, увы, пощечина срабатывает как катализатор истерики.

 

Девушка начинает биться и страшно кричать. Отец Натальи затыкает ей рот одной рукой, другой прижимает к кровати. Крупно – сжатые челюсти девушки, потом – стремительно растекающееся по простыне красное пятно, гневное лицо мужчины, поднятый кулак, звук серьезного удара...

 

– Сука! – хрипит отец Натальи.

– Руку прокусила, мля, – хрипит он.

 

Нижняя часть тела мужчины при этом продолжает ритмично двигаться (вот и не верь после этого анекдотам про “второй мозг” – В.Л.). Девушка кричит, плачет, бьется, в комнату вбегает Кацман, становится в изголовье, хватает ее за руки, прижимает к кровати, отец Натальи, силой заведя ноги девушки за плечи, в спешке заканчивает. Крупно – его лицо, сладострастное мычание... Он сливает. Девушка, с широко раскрытыми глазами и волосатой ладонью Кацману на рту, пытается вертеть головой, едва-едва поворачивает ее к стене. Крупно – побеленная стена...

 

Отъезд камеры. Побеленная стена, палата, плитка, несколько женщин с животами. Среди них и девушка. За дверью, в коридоре, старушка и врач.

 

– …здно, мамаша, да и опасно уже, – говорит он.

– Который раз-то уже? – спрашивает он.

– … – бормочет что-то старушка.

– Однозначно, рожать, – говорит доктор.

 

Женщины с животами переговариваются о чем-то, девушка с большим животом лежит, глядя в стену палаты. Стена расплывается...

 

…фокусировка, это бомж стоит, молча, весь в крови. Натан и Иеремия смотрят на него с некоторым отвращением.

 

– Ну, а золото-то здесь при чем? – говорит Натан.

– Я... ну как бы... ну я... – говорит бомж.

 

Он похож на игрока “Что? Где? Когда?” по фамилии Друзь, который ни хрена не знает ответ, очень хочет выглядеть по-прежнему самым умным в НИИ во время обеденного перерыва, когда весь отдел разгадывает кроссворд, и тянет время до окончания перерыва, чтобы тайком сбегать в библиотеку и узнать ответ. Проще говоря, он выглядит как игрок “Что? Где? Когда?” Друзь как обычно.

 

Иеремия тычет стрелой в ребра бомжу, тот взвизгивает, ускоряется.

 

– В общем, я думал, золото это найти, и ребеночку-то… – говорит он.

– В искупление типа… – говорит он.

 

Это так неправдоподобно и лживо, что даже Натан и Иеремия смеются.

 

– Натан, этот гой гребанный тянет время, – говорит Иеремия на иврите.

– Какой же он гой, они все были евреи, – говорит Натан.

– Именно что были, – говорит Иеремия.

– Этот гой, изнасиловавший еврейку, недостоин называться евреем, – говорит Иеремия.

– Редкий случай, когда я с тобой согласен, – говорит Натан.

– Он, правда, говорил, что его там не было, – говорит Натан.

– Это такая же гнусная ложь, как его сказки про искупление, – говорит Иеремия.

– Согласен, – говорит Натан.

– Мля, когда я слышу от еврея сказки про искупление, у меня начинает ныть задница... – говорит Иеремия.

– Тебя это возбуждает?! – говорит Натан.

– Нет, я просто понимаю, что ничем хорошим это для других евреев не закончится, – говорит Иеремия.

– Иеремия, а вот тут ты не прав, – говорит Натан.

– Этот твой мелкий, булавочный укол христианства... – говорит он.

– Я тебя умоляю, – говорит Иеремия (говорит нормально, человек реально умоляет, без этих жаргонных “ой я тя умляю” – В.Л.).

– Ты читал последнюю книгу российской писательницу Улицкой? – говорит Натан.

– Нет, а что там, – говорит Иеремия.

– Она дает своеобразную трактовку христианства в призме взаимоотношений с еврейским наро... – говорит Натан.

– Антисемитка небось? – спрашивает враждебно Иеремия.

– Да нет, она сама еврейка, – говорит досадливо Натан.

– Почему она тогда российская, а не израильская?! – говорит Иеремия враждебно.

– Иеремия, ты просто псих, – говорит Натан.

– Все вы националисты одинаковы, – говорит он.

– Я не националист, я сионист, – говорит Иеремия.

– Ладно, – пытается говорить спокойно Натан.

– Книга называется “Зеленый шатер”, – говорит он.

– Как же... зеленый это же цвет исламистов, – говорит Иеремия.

– Точно антисемитка мля, – говорит он.

– Да нет, она там деликатно опускает христиан, – говорит Натан.

– Деликатно?! – говорит Иеремия.

– Ну, какие тогда вопросы, – говорит.

– Она точно нас ненавидит, – говорит он.

 

Натан глядит в небо с молчаливым укором.

 

Потом мельком глядит на живот Иеремии. Видно, что он уже спокойнее относится к тому, что случилось ночью. Может, обознался, может, просто кровь на живот попала, написано на лице Натана. В конце концов, тот, кто убил примерно с полтысячи человек, в чудеса не верит.

 

– Кончай эту херню нести, – говорит он.

– Давай, валим его и уходим, – говорит он.

 

Отходит к краю полянки, поднимает сумку с оружием. Камера – с ветерком – стремительно возвращается к Иеремии и бомжу. Те выглядят как семейная пара с большим стажем брака перед расставанием. Еще они похожи на приятелей, решивших обсудить следующую встречу. Нам прямо-таки слышится “…в шесть часов вечера после войны у Чаши”. Глаза бомжа крупно. Ветер. Развевается борода. Лицо Иеремии бесстрастно. Очень красивое лицо. Не хватает только длинных черных локонов, чтобы...

 

– Ну, прощай, папочка, – говорит вдруг очень тихо Иеремия, и на русском...

 

Нам внезапно становится близка и понятна легкая сумасшедшинка в его глазах.

 

Глаза бомжа широко-широко раскрываются... Отъезд камеры, – она отступает от жертвы вместе с Иеремией, – и мы видим, что бомж стоит с воткнутым в живот ножом, глядит вниз, потом в камеру, опускается на колени, потом на бок... Замирает в позе младенца...

 

На тело падают несколько сухих листиков. Потом еще и еще...

 

Начинает дуть сильный ветер.

 

***

 

Абсолютная темнота. Потом – светлое пятно. Мы приближаемся к нему, пока белый слабый свет не сменяется ярким и желтым.

 

Крупно – лица Натальи и Лоринкова, как у шахтеров, чумазые, на лицах свет желтый. Они в пещере. Перед ними – куча золота.

 

Слитки, россыпи, монеты, зубы, броши... Крупно – несколько предметов по очереди... есть и камни....

 

Само собой, свет дает не золото, которое вовсе не ярко-желтое, как в мультфильмах. Светится фонарь, который Лоринков нашел в углу и зажег. Потом он его гасит, но, к удивлению парочки, в пещере все равно достаточно светло. Это потому, что она не полностью подземная, а с выходами на поверхность (в таких живут колонии летучих мышей).

 

– Сколько мы прошли... – говорит Наталья тихо.

– Километров девять... – говорит Лоринков.

– Ходы такие узкие… – говорит он.

– И вот, на тебе… – говорит он.

– Сколько же здесь... – говорит тихо Лоринков.

 

Общий план пещеры. Это очень большая шахта – в Молдавии такие есть, только в них добывали не уголь, а камень, – с белыми, как мы можем различить, стенами. Крупно – стена, на ней ракушка, это известняк. Пещера большая, вдали брезжит свет, но слабый, – очень высокая, похожа на сталактитовую. Все пространство на земле (полу?) сколько видно – покрыто предметами из золота и просто теми слитками, в которые успел переплавить золото Соломон. Слитки – в ящиках.

 

– Ну, сорока тонн тут точно не будет, – говорит Лоринков.

– Но тонн двадцать, да, – говорит он.

– Дурак он, этот твой Градинарь, – говорит он.

– Столько сокровищ в пещере прятать... – говорит он.

– Да на них спелеологи сраные эти чудом за 50 лет не наткнулись, – говорит он.

– Градинарь? – говорит Наталья удивленно

 

Глядят друг на друга недоуменно. Потом Наталья вспоминает.

 

– А, ну да, – говорит она.

 

Лоринков, принявший это за легкий шок и усталость, присаживается на корточки. Крупным планом – брошь с камнями. Очень крупно... Голова петуха. Тело жабы. Хвост змеи. Крылья летучей мыши...

 

– Что это? – говорит Лоринков (мы слышим голос, видим лишь брошь).

– Василиск, – говорит голос из-за наших спин.

– Это которой из пламени появляется всякий раз? – говорит Лоринков.

– Нет, пламя это Феникс, – говорит Наталья.

– А это что? – говорит Лоринков.

– Василиск, он взглядом убивает, – говорит Наталья.

– Ну тогда не смотрю, – говорит Лоринков с улыбкой, и приподымается, держа в руках брошь.

 

Встает, потягивается. Поворачивается. Крупно – рука, которая разжимается, и из нее на землю падает брошь.

 

В нескольких метрах – Наталья, в вытянутых руках пистолет.

 

Молча глядят друг на друга. Крупно – глаза девушки, глаза мужчины. Крупно – голова василиска.

 

Со стен и потолка пещеры срывается гигантское черное облако летучих мышей.

 

Затемнение.

 

***

 

Черное облако оседает, и мы видим, что в пещере значительно посветлело.

 

Наталья держит пистолет, руки у нее слегка дрожат, но не из-за волнения, а от усталости.

 

– Вот так так, – говорит Лоринков, потому что нужно же хоть что-то сказать в такой ситуации, разве нет.

– Какая же ты все-таки дура, – говорит он.

– Говорил мне отец, что любая баба – дура, а я, идиот, не верил, – говорит Лоринков.

– Твой отец был наверняка такой же антисемит и хам, как и ты, – говорит Наталья.

– Это еще почему? – говорит Лоринков.

– Разве мог другой человек вырастить такого, как ты?! – говорит Наталья.

 

Видно, что девушка пытается себя завести, говорит все это не всерьез. Она похожа на израильского представителя в ООН, который пытается найти обоснование очередной бомбежке Газы.

 

– Ты мля знаешь на кого сейчас похожа? – говорит Лоринков.

– На израильского представителя в ООН, который пытае..

– Ни слова больше! – кричит Наталья.

– Мне ОСТОХРЕНЕЛИ шуточки про евреев! – говорит она.

– Теперь ты похожа на израильского представителя в ООН еще больше, – говорит Лоринков.

– Заткнись! – взвизгивает Наталья и стреляет.

 

Она никогда не делала этого раньше, поэтому ее великолепная идея заставить Лоринкова замолчать, прострелив ему ступню, терпит полный крах. Пуля едва не попадает Лоринкову в лицо, она чертит по его щеке багровую полосу (никаких замедленных планов, просто лицо крупно. А потом – оно же с багровой полосой и кровью, которая потекла).

 

– Ай, – испуганно взвизгивает Наталья.

 

Первым ее порывом было – броситься в мужчине. Но она совладала с собой, ее ноздри раздуваются. Она похожа на тигра, который попробовал крови (в представлении людей, которые ни разу не видели ни тигра, ни крови, моем, например, – В. Л.). В глазах Натальи – их показывают крупным планом – ни тоски, ни любви, ни жалости, совсем как в фильме “Сволочи”, откуда взят этот слоган, и, как и в фильме “Сволочи”, в глазах Натальи нет ни капли здравого смысла. Мы видим лишь отражения летучих мышей, которые вылетают из пещеры вслед за основной стаей.

 

– Твою мать, – говорит ошарашенно Лоринков, которого чуть было не пристрелили.

– Руки вверх, – говорит Наталья.

 

Лоринков послушно поднимает руки.

 

– Отвернись, – говорит Наталья.

– Это еще зачем? – говорит Лоринков.

– Я свяжу тебе руки, – говорит Наталья.

– А дальше что? – говорит Лоринков, не отворачиваясь.

– Оставлю тебя здесь, и через сутки ты выберешься, – говорит она.

– Ты уверена, что сможешь меня убить? – говорит Лоринков.

– Ну, не случайно, а вот так, в затылок, – говорит он.

– Ну, как эти ваши еврейские комиссары убивали всех образованных русских людей, – говорит он.

– Да какой ты образованный! – говорит Наталья негодующе.

– Пьяница, только и знаешь, что лакать! – говорит она.

– Зато из тебя комиссар получился что надо, – говорит Лоринков.

– Сука, – говорит он беззлобно.

 

Молча глядят друг на друга.

 

– Тебе придется или поделиться со мной или меня убить, – говорит Лоринков.

– Вывезти сейчас все это ты не сможешь, – кивает он на сокровища.

– Остается выбраться отсюда, уехать… – говорит он.

– А потом вернуться и все спокойно вывезти, – говорит он.

 

Наталья молчит.

 

– Классный план, только одно “но” в нем, – говорит он.

– В смысле, я, – говорит он.

– Я же не буду здесь мля ждать год-два, пока ты сможешь спокойно за всем этим вернуться, – говорит он.

– Значит, моя роль в этом плане – сыграть покойника, – говорит он.

 

Наталья молчит. Крупно – голова василиска.

 

– Значит, ты собралась стрелять мне в спину, когда я отвернусь, – говорит Лоринков.

– Расчетливо, обдуманно, – говорит он.

– Ну и кто ты после этого? – говорит он.

 

Наталья молчит.

 

– Кто. Ты. После. Этого? – говорит Лоринков, опустив руки, но не двигаясь.

– Нацистка гребанная, – говорит он.

– Вы мля, евреи, хуже нацистов! – говорит он.

– Вы мля у них понахватались, – говорит он.

– Еще и проститутка! – говорит он.

– Ты трахалась со мной... спала... – говорит он.

– Подмахивала, целовала... везде! – говорит он.

 

(я возбудился – В. Л.)

 

– Получается... не просто так, – говорит он.

– Не потому, что я тебе нравился, а только лишь... – говорит он.

– Ради того, чтобы меня обмануть, ради денег сраных, – говорит он.

– Так чем ты, мля, отличаешься от проститутки? – говорит он.

– А ничем, – говорит он.

– Подлая тварь, – говорит он.

– Мля, неудивительно! – говорит он.

– Вы же мля древние сраные семиты только и делали, что детей сжигали! – говорит он.

– Карфаген, то, сё, – говорит он неуверенно.

– Это были финикийцы, – не очень уверенно отвечает Наталья.

– Так это же мля одна волна! – говорит Лоринков.

 

Наталья молчит, ей все же совестно настолько, чтобы дать выговориться жертве (но не настолько, чтобы ее не пристрелить).

 

– Правильно вас римляне раздолбали! – с ожесточением говорит он.

– Впервые в жизни горжусь тем, что мы мля, наша солнечная Молдавия, была колонией Рима! – говорит он.

– Ты просто антисемит, как все молдаване! – говорит Наталья.

– Мне папа говорил, что... – говорит она.

– Твой папа? – говорит Лоринков.

– Какой мля папа? – говорит он.

– Что ты наплетешь мне ЕЩЕ? – говорит он.

– Курва, дешевка, – говорит он.

– Ты стонала, шептала “еще, да”, ты… – говорит он.

– Хуже нет суки, которая имитирует любовь ради денег, – говорит он.

– Ну, если на то пошло, – говорит он.

– Мне не очень понравилось, в постели ты ни черта не умеешь, – говорит он.

– Так что зря старалась, сраное ты бревно, – говорит он.

– Еще и одета, как кошелка! – говорит он.

– Это значит не как проститутка?! – говорит Наталья.

– Как ваши телки здесь одеваются?! – говорит она.

– Молдаванки одеваются как проститутки, зато любят даром! – говорит Лоринков.

– А ты и есть настоящая проститутка! – восклицает он.

– Еще и одета, как мля пенсионерка! – говорит он.

 

Наталья молчит. Лоринков умолкает и демонстративно сунув руки в карманы, отворачивается к стене. Глядит в потолок. Насвистывает песню “Хава нагила”.

 

– У меня три сестры, – говорит Наталья.

– И они не такие красивые, как я, – говорит она.

– Им всем нужно замуж, – говорит она.

– Что они будут, в баки с бензином ссать, как я ссала? – говорит она.

– Девочкам нужно в колледж, в университет, – говорит она.

– Мама шлюха никчемная, за черными бегает, – говорит она.

– Папа вот-вот умрет, – говорит она.

– Прости, – говорит она.

 

Лоринков молчит.

 

– Ну вот скажи мне, зачем тебе деньги, – говорит она.

 

Лоринков зло смеется.

 

– Только представь себе, – говорит он.

– Я думал, мы уедем, и... – говорит он.

 

Молчит. Наталья тоже молчит. На его и ее глазах слезы. Показано, как одна катится по щеке, оставляя след на грязной коже. В то же время Наталья поднимает пистолет все выше. Мы видим, что некая доля правды в грязных инсинуациях Лоринкова относительно жестокого национального характера девушки все же присутствует. Она тщательно целится и палец на курке напрягается...

 

Раздается выстрел. Пистолет падает из рук Натальи, она сжимает окровавленную кисть между коленями – потому что присела от боли и неожиданности, и вскрикивает. К ней бросается развернувшийся Лоринков. Одновременно с этим раздается крик:

 

– Стоять мля!

– Иеремия, да он же без оружия, – говорит голос Натана.

 

Мы видим двух агентов, которые доковыляли – у Натана ранение в ногу, они в крови, грязные, очень устали, – до главной пещеры этого лабиринта.

 

– Ай да Соломон, ай да крот, – говорит Натан восхищенно.

– Да нет, – говорит Иеремия.

– Думаю, это природные пещеры, не мог же пацан все это выры... – говорит Иеремия.

– К стене, мля – говорит Натан парочке.

 

Лоринков и Наталья пятятся к стене, держась плечом к плечу. Натан поднимает пистолет, смотрит на него – пуля как раз попала в курок, – отбрасывает далеко. Иеремия смеется.

 

– Сказал бы кто, не поверил, – говорит он.

– Девчонка и сраный алкоголик, – говорит он.

– Девчонка и сраный алкоголик едва не срывают операцию Моссада, – говорит он.

– Спокойно, они не из Моссада, – говорит Наталья Лоринкову, держа его за руку.

– Агент Моссада никогда не скажет, что он из Моссада, – говорит Наталья тихо.

– Деточка, это живому мы никогда не скажем, – говорит Натан.

– А с мертвыми мы всегда можем поделиться, – говорит Иеремия.

– Не бойся, это ТОЧНО не агенты Моссада, – говорит Наталья.

– Агенты Моссада никогда не убивают евреев, – говорит она.

 

Натан и Иеремия искренне, от души, смеются. Они похожи на детей, которым сказали, что в комнату вот-вот зайдет Дед Мороз с подарками. Сходство усиливается благодаря одежде парочки агентов: они все еще в шортах, а на голове Иеремии вообще – панамка. Несмотря на то, что они похожи еще на обитателей дома престарелых дебилов, решивших переодеться в детскую одежду. По ним-то видно, что это как раз те евреи, которые Запросто убьют любого еврея, да и не только.

– Избавьте меня от этих ваших сраных семитских разборок, – говорит Лоринков с отвращением и ненавистью, видно, что мыслями он все еще в разговоре с Натальей.

– Заткнись, антисемит сраный! – восклицает Иеремия.

 

Подбегает к Лоринкову и бьет того ногой в прыжке в грудь. Лоринков падает. Наталья бросается к нему.

 

– Отлично, Иеремия! – говорит Натан.

– Стой там, – говорит Натан.

– А? – весело говорит Иеремия, полуобернувшись.

– Я говорю, стой там, – говорит Натан сухо.

 

Иеремия меняется в лице. Он выглядит как супруг, преданный после 30 лет брака, причем не на вечеринке для свингеров (дело-то житейское), а по-настоящему. Глядит в сторону Натана, оттуда на него глядит ствол.

 

– Натан? – говорит Иеремия.

– Иеремия... – говорит Натан.

– На кого ты работаешь? – говорит Иеремия.

– Арабы? Франция? – говорит Иеремия.

 

Натан пожимает плечами.

 

– Не будь идиотом, – говорит он.

– Я работаю сам на себя, – говорит он.

– Меня не существует, что, забыл? – говорит он.

– Да и тебя тоже, – говорит он.

 

Наталья оттаскивает Лоринкова, которому нездоровится после удара в грудь, чуть подальше. Она склонилась над ним, и глядит на него с любовью. Трудно предположить, что минутой раньше девушка собиралась застрелить мужчину... Противоречивая, как все женщины, Наталья гладит Лоринкова по лицу и что-то шепчет.

 

– Я с сегодняшнего дня на пенсии, – говорит Натан, грустно улыбаясь.

– Натан, ты устал, – говорит Иеремия.

– Тебя обидело отношение Центра, ты не по... – говорит Иеремия.

– Мне надоело быть презервативом на обрезанном поце государства Израиль, – говорит Натан зло.

– Тридцать пять лет я мечусь по миру, убиваю людей... – говорит он.

– В благодарность за это меня мля отправляют на пенсию с окладом, на который я не смогу содержать жену, – говорит он.

– Еще и бросают у черта на куличках с целой армейской группировкой на пятках, – говорит он.

– Государство... Государство как идея... Сраное государство, – говорит он.

– Государство, Иеремия, это аппарат принуждения! – говорит он.

 

Натан очень похож сейчас – на словах, на словах, – на представителя левацкой группировки Франции. О-ла-ла, свобода, равенство и братство, ну и, конечно же, полное отсутствие логики и полная непредсказуемость действий. Иеремия следит за стволом, и на его лбу выступает пот.

 

– Натан, это все она... – говорит Иеремия.

– Она сбила тебя с пути... сука эта… – говорит он.

– Все беды евреев из-за баб, – говорит он.

– Вспомни только, царь Давид, пророк Иоанн, – говорит он.

– Саул, и этот, как его, которого остригли, – говорит он.

– Даже этот вот, – говорит он, кивнув в сторону Лоринкова.

– Я не еврей! – возмущенно хрипит тот, как будто это имеет какое-то значение за несколько минут до смерти.

– …лиаф, ребе Талмезаро из Толедо, – продолжает, как ни в чем не бывало, Иеремия.

– Наконец, ты, – говорит он.

– Агент Моссада Натан... чье имя я даже сейчас не назову во избежание, – говорит он.

– Твоя жена... – говорит он.

– Эта сука сбила тебя с пути, она как песок, ты можешь вылить в него океан, но песок останется сух, – говорит он.

– Ей всегда будет мало денег, – говорит он.

– Она шлюха, она слаба на передок, она всегда будет тебе изменять, ты никогда не сможешь купить ее, – говорит он.

– Она вроде международного одобрения нашей позиции по Ближнему Востоку, – говорит он с горькой усмешкой.

– Хоть мы раком встань, международное одобрение ускользнет от нас, как скользкая гнусная змея, – говорит он.

– Твоя жена хуже Совбеза ООН! – говорит он.

– Натан, ты крутой спецназовец, – говорит Иеремия.

– Во имя десанта ВВС Армии Обороны Израиля, – говорит он.

– …во имя Моссада, во имя нашего боевого братства, – говорит он.

– Я умоляю тебя, Натан, одумайся, – говорит он.

– Опусти ствол, и я даю слово, что забуду все это, – говорит он.

– Опусти ствол, замочим этих придурков, обозначим место, – говорит он.

– Вернемся в Израиль, замочим твою суку-жену, – говорит он.

– Получим отпуск, премию, – говорит он.

– Кутнем, снимем шлюх украинских, – говорит он.

– Отомстим им за Холокост Хмельницкого, – говорит он.

– Сколько же у вас холокостов, – говорит с издевкой Лоринков.

– Заткнись, – говорят ему хором Наталья, Натан и Иеремия.

– Натан, одумайся, в тебя просто бес вселился, – говорит Иеремия.

– Изгони его, – говорит он голосом опытного переговорщика от полиции (который вошел в ваше положение, прослезился, подружился с вами на всю жизнь... в общем, сделал все, чтобы подойти поближе, вырвать ружье, освободить заложника, повалить вас на пол, и впаять вам пожизненное – прим. В. Л.).

– Изгони беса, Натан, – говорит он.

 

Натан чуть приспускает ствол. Иеремия с облегчением переводит дух. Тут Натан вновь поднимает ствол. Крупно – дуло изнутри. Пещера изнутри – общий план. Летучие мыши, по одной, а потом по две, и все большими группами, начинают залетать в пещеру обратно. Общий план пещеры сверху. Это река (Прут), возле которой мы с высоты птичьего полета можем увидеть лишь слабый намек на пятно в земле. К нему сползаются черные точки... Мы видим все это в окуляр бинокля – деления, цифры, все как в первом фильме Шварценеггера, на который онанировал весь совок (нет, не то порно – там-то онанировать не на что, я про “Коммандос” – В. Л.), – видим, что это летучие мыши, видим вход в пещеру. Крупно – вертолет, в нем сидит – как во Вьетнаме, – на открытой площадке, – капитан Петреску, машет что-то рукой, показывает пилоту... Ветер треплет волосы... Пещера изнутри. Иеремия сидит связанный, рядом Наталья и Лоринков, привязанные друг к другу спиной. Напротив них – метрах в пяти, Натан. Мы попадаем в середину монолога.

 

– ...устал, Иеремия, – говорит Натан.

– Кровь, убийства, слезы, – говорит он.

– Ты говоришь, мы должны Израилю, – говорит он.

– Но я знаю этот старый прикол, который придумали наши ребята из отдела НЛП в 58 году, – говорит он.

– И который наши по дружбе подарили американцам за поддержку в Суэцком кризисе, – говорит он.

– Ну, про страну, которая тебе ни черта не должна, а ты должен ей и спроси себя, – цитирует он известное изречение, которое оказывается, придумал не Кенеди.

– Ух ты, – говорит Лоринков с интересом.

– Натан, я прошу тебя, не при гое, – говорит Иеремия.

– Пейсатая морда! – говорит Лоринков Иеремии, стриженному под полубокс…

– Идиоты! – говорит Наталья.

 

Натан тихо смеется.

 

– Бойкий, – говорит он, кивнув на Лоринкова.

– Зачем ему? – говорит он.

– Он писатель, – говорит Наталья.

– Пейсатель, – говорит Иеремия, все, кроме Лоринкова, смеются.

– А, – говорит Натан.

– Ну, в этой жизни тебе не пригодится... – говорит он.

Все вспоминают, чем, собственно, дело сейчас закончится. Мрачнеют.

 

– Иеремия, нас много лет кормят сказками, – говорит Натан.

– Нам говорят, вот, есть Израиль, умри за него, потому что евреям нужна страна, – говорит он.

– Но разве ее у них нет? – говорит он.

– У нас уже ЕСТЬ страна, – говорит он.

– У Израиля есть все, процветающая экономика, пляжи, армия, секс-шопы, – говорит он.

– …хасиды, ракеты, танки, культура, машиностроение, медицина, – говорит он.

– У Израиля есть ВСЕ, – говорит он.

– У него И ТАК уже есть ВСЕ, – повторяет он (видно, что этот монолог Натан сотни раз произносил про себя, все реплики подаются автоматически, сейчас Натан просто выговаривается – В.Л.)

– Все это благодаря нам, тем, кто отдавал за него жизни, – говорит он.

– Настала пора подумать о себе, – говорит Натан.

– Я устал, мне нужен отдых, мне нужны деньги, мне нужно маленькое шале, море, пляж... – говорит он.

– Если у моря, то правильно сказать бунгало, – говорит Лоринков.

– Заткнись, антисемит, – говорит Натан.

– Мне нужна Свобода, – говорит Натан.

– И моя жена, – говорит он.

 

Гладят с Иеремией друг другу в глаза. Иеремия качает головой.

 

– И ради этого ты убьешь своего напарни... – говорит он и умолкает.

 

Потому что совершенно понятно, что ради этого Натан убьет, не задумываясь, своего старого напарника. Да еще и парочку в придачу.

 

– Ну, – говорит с тяжелым вздохом Лоринков.

– Осталось вызвать Бога из машины, – говорит он.

– Это у вас, гоев сраных, Бог в машинах, – говорит Иеремия.

– А у нас, евреев, Он везде, – говорит Иеремия.

– Заткнитесь вы, – говорит Наталья.

– Историю про говно знаешь? – говорит Иеремия.

– Про ваше, сионистское? – говорит Лоринков, который заметно осмелел после того, как Иеремию связали.

– Что за история? – говорит Натан.

– Ну, значит, в концентрационном лагере еврей убирает говно, – говорит Иеремия.

– И немецкий офицер спрашивает его, ну, а где твой Бог, – говорит Иеремия.

– Ну и? – говорит Лоринков.

– А еврей ему и отвечает, он тут, – говорит Иеремия.

– В смысле где? – спрашивает Лоринков.

– Немец тоже так спросил, а еврей ему и говорит, – говорит Иеремия.

– Мой Бог здесь, со мной, в говне, раз я в говне, – говорит Иеремия и его глаза влажнеют.

 

Несколько мгновений все молчат. Глаза Натальи и Натана тоже влажнеют. Играет музыка из фильма “Пианист” (не путать с “Пианисткой”, там про садо-мазо – В. Л.). Музыка прерывается словами Лоринкова.

 

– Я не понял смысла истории, – говорит Лоринков тупо.

– Туалет, говно какое-то... – говорит он.

– В смысле, ты в туалет, что ли, хочешь? – говорит Лоринков.

 

Показано лицо Натальи, которая качает сокрушенно головой. Снисходительная улыбка Натана. Первые признаки ярости на лице Иеремии...

 

Крупно показан вход в пещеру. Он темнеет. Это не летучие мыши, а, кажется, наступающие сумерки.

 

Иеремию начинает потряхивать. Сначала слабо, потом все сильнее. Он покрывается потом. Натан смотрит на него...

 

Раздается оглушительный грохот... Дальнейшее показывается в замедленной съемке.

 

…Валятся с потолка камни... взмывают вверх, а потом на выход – тянутся сплошной черной полосой – летучие мыши... у ухода в пещеру появляются фигуры в черном, это спецназ...

 

…цепочка людей забегает в пещеру, стреляя сразу же – огоньки у стволов – раскрытые в крике рты агентов, Натальи и Лоринкова...

 

…пыль, обрушения, поднятые вверх взрывами ящики со слитками, лицо капитана Петреску, который стреляет в сторону агентов...

 

…показана фигура Иеремии, которая Преобразилась... он как будто вырастает на несколько метров, заслоняет собой вход в пещеру (может, и правда чудо случилось, а может, камера сняла его снизу) и размахивает руками, как крыльями... агент Иеремия похож сейчас на ангела смерти... вполне вероятно, что он таковым и является – мы видим в замедленной съемке, как гигантская фигура хватает маленькие фигурки спецназовцев и ломает их, как ребенок жука – с хрустом, легко, бездумно...

 

…искаженные ужасом лица Натальи и Лоринкова, лицо Натана спокойное – он понял, что происходит, – и клубы пыли, фонтанчики от пуль... парочка перетирает веревки о камни...

 

…Лоринков, который хватает Наталью за талию, рывком бросает ее себе на плечо и бежит в сторону выхода... мечутся люди и летучие мыши...

 

…среди черных фигур, мечущихся по пещере, выделяется резко одна – приближение камеры – это темная (в тени) фигура с ореолом вокруг головы, как от оперения индейского головного убора (но из-за пыли и темноты не разберешь толком, может, это кто из спецназа) и тоже большого роста... в руках фигуры нет оружия... она медленно идет по направлению к Иеремии, и, по мере того, как фигура все ближе, Иеремия, напротив, все слабее...

 

…широко раскрыты глаза Натана, в которых отражается все: фигура подходит – мы видим, что это подобие танца, – к Иеремии, и они сливаются в одну… еще грохот, страшный рык, невероятный взрыв (хотя с чего вдруг, непонятно), и фигура Иеремии, сотрясаясь, уменьшается...

 

…Иеремия, согнувшись, падает оземь – и мы видим, что это агент в прежнем его состоянии, да, хорошо развитый, но все же в пределах допустимого, мужчина, – и у него разорванный ранениями живот... спокойные глаза Натана...

 

…Натан, бросающий в стену пещеры сумку с зарядами... бегущий к нему спецназ...

 

…еще один взрыв, стена пещеры расходится – крупным планом быстро Лоринков и Наталья наверху, они уже переваливаются через камень у входа, – и в пещеру гигантской стеной идет вода реки...

 

…водоворот...

 

…крутящаяся свастика на броши...

 

…крутящаяся свастика из света...

 

… просто свет...

 

***

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

 

(закадровый голос принадлежит, что совершенно очевидно, Лоринкову, но читает текст актер Хабенский – только он один умеет создать теплую, доверительную атмосферу советского капустника в произведениях уровня “Король Лир” – В. Л.)

 

– Вот и вся моя история... – говорит голос.

– Ну, не только моя, – говорит голос.

 

…показана пустая еврейская деревня. Ветер бросает песком в дома. В окне – женщина в чулках, ярко накрашенная... Это вдова Натана... Она явно творчески подошла к осмыслению слова “траур”... Лицо солдата, стоящего напротив... Лица еще нескольких солдат, которые стоят рядом с ним... Все – солдаты и вдова Натана – улыбаются...

 

Дом крупным планом... пустая улица... Ритмично пошатывающаяся стенка дома, стоны... Крики, которые внезапно прерываются мощным ударом. Камера дрожит. Все пляшет...

 

Все дрожит так сильно, что картинка сливается в одно пятно.

 

…камера снова фокусируется. Мы видим абсолютный пустырь. Площадь в несколько километров, покрытую штукатуркой, обломками (но мелкими, чтобы было видно, что поселение реально сровняли с землей). Из обломков поднимается один из солдат – остальные мертвы, показать крупно кровь, уже запекшуюся на известке, кишки, конечности... – и жена Натана. Волосы у них белые, они в пыли, тело солдата исцарапано... От чулков на жене Натана одно воспоминание... Ошарашенные лица. Они явно не ожидали налета.

 

Бредут молча – пустой пейзаж, хищная птица в небе – к центру пустыря... Солдат наклоняется резко, крутит дверь, рывком поднимает дверь.

 

…очередь жителей селения, вылезающих из бункера. Небольшая толпа. Все – пустыми глазами – глядят в сторону полуголого солдата и голой жены Натана. Солдат вдруг кладет руку на плечо женщины и – глядя на толпу, – жестом хозяина и защитника притягивает к себе. Та прижимается головой к его груди.

 

Становится понятно – если парень не будет ревновать ее к прошлому, их ждет счастливая и сексуально разнообразная жизнь.

 

Камера взмывает ввысь, ярко-синее небо.

 

– Капитану Петреску тоже повезло, – говорит закадровый голос.

 

…камера планирует вниз, к разрушенной пещере, которая соединилась с руслом реки. Бурный водоворот выносит из грязи и воды тело человека в форме, с силой бросает на островок (таких посреди Прута много – В. Л.), рядом с телом вода бросает фуражку. Крупно фуражка. Отъезд камеры... Воды реки – бурлящие – и огромное количество костей, черепов и ювелирных украшений... На грудь капитана шлепается что-то, и он открывает глаза. Скашивает вниз – голова василиска...

 

– Мы с Наташей этот день с тех пор празднуем как день рождения, – говорит голос.

 

…Лоринков и Наталья грязные, в изорванной одежде, бредут вдоль дороги, в руках Лоринкова большая сумка, крупно показано, что там – слитки золота и монеты в грязи и тине, подобрали у реки, – машут рукой, но ни один автомобиль не останавливается... потом парочку закрывает от нас небольшой грузовичок с сеном... грузовик трогается, и мы не видим у дороги Наталью и Лоринкова. Камера догоняет грузовик – они лежат в кузове. Глядят друг на друга. Целуются...

 

– Правда, порознь, – говорит голос грустно.

 

…аэропорт, полицейские вымогают вино в пластиковых бутылках у гастарбайтеров с рейса Кишинев-Стамбул, таксисты кучкуются у входной двери, носятся туда-сюда девушки в униформе пограничниц, сумки, иностранки... обычная суматоха аэропорта (насколько в таком маленьком аэропорту вообще может быть суматоха). Крупно – Наталья. Она одета как нормальная молдавская девушка. На ней высокие сапоги, короткая юбка... Видно, что наряд ей слегка в диковинку, но нравится. Рядом стоит Лоринков. Они смущенно улыбаются друг другу, стоят чуть в сторонке, наверху (где зал ожидания, там обычно пусто – В. Л.). Вдруг Лоринков стремительным броском буквально прибивает Наталью к стене. Глядят друг другу в глаза.

 

Дальше крупно – только лица.

 

Верхняя губа Натальи чуть приподнимается и мелко дрожит. Она облизывает губы. Лоринков свои закусил. Глядят в глаза (не отрываясь, до конца сцены – В. Л.). Голова Натальи чуть содрогается, как будто ее толкают. Потом – крупно – пальцы Лоринкова, которыми тот медленно и очень напряженно проводит по губам и щеке девушка. На них остается мокрый, влажный, скользкий след (у меня опять встал – В. Л.). Глаза Натальи чуть подернуты тем, что в дамских романах называется дымка. А по-простому, она поплыла (ну и потекла – что, в общем, синонимы – В. Л.).

 

Закончив чертить по лицу Натальи, Лоринков приближает свое лицо к лицу девушки и несколько мгновений буквально ВБИРАЕТ в себя запах женщины. Наталья – мы видим ТОЛЬКО ее лицо – явно кончила.

 

Лоринков медленно ведет языком по следу на лице девушки...

 

Потом – они просто глядят друг другу в глаза...

 

Показано небо в стеклянном – на всю стену – окне. На солнце наползает туча, и светило поблескивает, словно монетка на дне морском. Оба, не говоря ничего, глядят на небо в этот момент. Потом друг на друга. Целуются... Наташа, оторвавшись, протягивает что-то Лоринкову, тот тоже как раз что-то хочет дать...

 

Глядят друг на друга, в протянутой руке каждый держит старинную золотую монету, которую хочет подарить на память...

 

Улыбаются, снова целуются... Облака...

 

– Да, она улетела... – говорит голос.

 

Взмывающий в небо самолет. Лица Натальи и Лоринкова порознь. Они выглядят как грустные, но счастливые взрослые люди, которые сохранили самый красивый роман на свете, лишив себя его (а других способов сохранять романы наука, увы, не знает, – В.Л.). Они плачут, но улыбаются.

 

– С тех пор дела у нее пошли в гору, – говорит голос.

 

Нарезка из трех свадеб. Носатые девушки в белых платьях, женихи в кипах, торты, шампанское, умное, неожиданно Взрослое лицо Натальи на заднем плане, там, где гости. Видно, что мужьям ее сестер, в случае чего, придется иметь дело с опасным противником.

 

– Денег хватило и на учебу ей самой, – говорит голос.

 

…Наталья выходит из здания в шапочкой, дипломом, вынимает из сумочки мобильный телефон, говорит что-то... Наталья танцует в наряде балерины (дальше можно показывать Натали Портмен, потому что это она и есть – В.Л.). Наталья танцует у шеста (фильм про стриптизершу – В.Л.). Наталья стоит на сцене в наряде, держит в руках “Оскар”...

 

– Она все такая же... неистовая, – говорит голос с улыбкой.

 

Наталья на сцене, вспышки фотокамер, девушка с выражением крайнего негодования на лице говорит:

 

– Я горжусь своим еврейским происхождением! – говорит она.

– Модельер Гальяно просто-напросто chmolota! – говорит она.

 

Бриллианты, позолота, страницы “Экспресс-газеты”, красные дорожки, в общем, нарезка кадров из жизни звезды.

 

– …а я? – говорит голос.

 

Показан кишиневский парк в центре города (парк Пушкина).

 

Все черно-белое. Парк выглядит ожившей картинкой Венецианского карнавала. Медленно кружатся рельефные листья... играют под деревьями дети... Вид сверху – фонтан, по воде плывут листья тоже, – сверху облака. Облака тоже рельефные, чуть темные по кромке, а вообще белые, – на фоне серого неба, медленно плывущие по небу (я хочу именно такой пейзаж, договаривайтесь как хотите – В.Л.).

 

Лавочка – добротная, с металлической чеканкой у поручней, – на ней сидит серьезный мужчина в пальто, брюках, туфлях. Все прилично, скромно, со вкусом. Сейчас Лоринков выглядит как гламурный редактор Усков, вздумай тот поумнеть, помолодеть, заняться спортом, бросить нюхать кокаин и вести дневник в “живом журнале”, и родиться великим писателем. Рядом с мужчиной на лавке небрежно – но с любовью, – брошенная пачка машинописных листов... Титул крупно – “Копи Царя Соломона”

 

Лоринков глядит в небо, на облака...

 

У него вид человека, который Уцелел и На Этот Раз.

 

– …я в порядке, – говорит голос.

 

…все еще черно-белая картинка, но уже – дворец старинный, северное море, люди в смокингах, телекамеры... Это Швеция, королевский дворец... Из гигантских ворот дворца выходит Лоринков в смокинге, идет от дворца прямо к морю – вид сверху – идет долго, снять проход красиво, в руке сжимает трехлитровую (стекло, стекло, не пластик, это же интеллигент, как я – В.Л.) бутылку белого вина, – и останавливается, зайдя в воду по колено. Показаны удары волны о берег... Пена вод... Облако наползает на солнце...

 

Лоринков льет вино в воду, маленький водоворот...

 

Изредка прекращает, и, подняв бутылку, салютует небу, и отпивает чуть-чуть. Никто, кроме нас, не понимает, за кого пьет и что вспоминает новоиспеченный лауреат Нобелевской премии по литературе. На берегу моря щелкает толпа фотографов...

 

Камера отъезжает – та же толпа фотографов, но это уже Нью-Йорк, балкон отеля, где отмечают вручение “Оскаров”... Наталья с шампанским, глаза задумчивые и светлые, поднимает бокал, и, глядя в небо, – там как раз облако наползает на солнце, – далеко-далеко, в толпу фотографов, бросает монету. Та летит, сверкая, фанаты бросаются к ней... легкая давка... вспышки... Наталья отпивает глоток шампанского, салютуя небу... И только мы понимаем, за кого она пьет (наши глаза увлажняются, женщины кладут головы на плечи мужчинам, хруст поп-корна прекращается – В.Л.).

 

Лоринков достает из кармана монету, бросает в море... Небо... Море... Блеск.

 

Это монета на камнях на дне моря...

 

Титры.

 

КОНЕЦ