Олег Юрьев

Родился в 1959 году в Ленинграде. Закончил Ленинградский финансово-экономический институт. С 1991 года живет в Германии (Франкфурт-на-Майне). Один из основателей литературной группы “Камера хранения” (1984), куратор одноименного Интернет-проекта. Автор трех стихотворных книг, сборника пьес и пяти книг прозы, публикаций в периодике, в том числе в журналах “Воздух”, “Волга”, “Звезда”, “Знамя”, “Новый берег”, “Октябрь”, “Урал” и др. Переведен на немецкий, французский, чешский и др. языки. Лауреат Премии имени Хильды Домин (2010).

 
СТИХИ И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

 
НА НАБЕРЕЖНОЙ

...а едва из башенки мы сошли
в те накатанные из мягкого дымного льда
небеса, что так сизо-розовы и покаты,
как всё и опять мы увидели, но не так, как с земли:

Цыгане, поклевывающие с моста.

Цыганки, поплевывающие на карты.

Утки, поплавывающие в пенной пыли.

Собачки, курчавые, как борозда.

Младенцы, щекотаны и щекаты.

(И низкие покоробленные корабли.)

(И черные опаздывающие поезда.)

(И белые ослепительные закаты.)
 
*  *  *
Ein verweintes Pferd sah mich aus Linsen an.
Arno Schmidt, “Das steinerne Herz”
Из-за стеклянных наклонных стрел
конь заплаканный посмотрел
сквозь чечевички огня и сна

туда, где сырная ночь ясна.

По наклону из облачных тел
клен заплатанный полетел,
платан заклеенный побежал

туда, где синий лежал пожар
гнутой гаснущей полосой,
а ночь по склону всходила босой,

и, разгораясь, сырая мгла
сквозь черевички ее росла.
 
ТРИ ТРЕХСТИШИЯ ПЕРЕД ГРОЗОЙ

И клены с лапками, и липы с лапотками
и хлопали, и топали на лестнице с лотками,
и нагибались, будто их толкали.

И в свете медленном, дошедшем недосюда,
и петли нам, и полосы чертила мгла-постуда
и поворачивалась посуда.

И воздух поднялся и щелкнул плетью óб стол,
и клены окружил, и плотно липы обстал,
и где был неба тыл – там лоб стал.

 
ТОЛСТЫЙ ФЕТ

Толстый Фет идет вдоль сада;
ночь сквозь прутья палисада
с трех концов подожжена;
и выходит, полосата,
женщина за Шеншина,
оттого что он печален.

И пока она без сна
светит скулкой, как блесна,
в круглой комнате без дна, –
в антрацит ночных купален
насыпается луна.

 
ПЕТЕРБУРГ

Спустился сон еще до тьмы
на сад, закрывшийся руками
своих смутнобелеющих камней.

Мы засыпали стариками,
а просыпаемся детьми
и даже лучше, кажется, – умней.

Над садом шелк небесный туг
и солнечно круглеет боком
над твердым шевеленьем вод –
последний щелк, последний стук,
и вот, как в выдохе глубоком,
корабль, шар и сад и небо поплывет –

тогда очнемся и начнем,
гудя свежеподдутой пневмой,
о человечестве ночном
и о России полудневной.
 

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Д. Ю.
 
Я забыл эту зиму, слюдяную грозу,
от нее даже дыму не осталось в глазу,
даже в горле – намокшего меха.
Двадцать лет я не помнил ни сон, ни слезу,
ни растущую в сердце ледяную лозу,
ни под сердцем жужжащее эхо.

Двадцать лет я не помнил и столько же зим
этот сладкий, прозрачный и плачущий дым
этот запах прощанья и страха.
Двадцать лет мы – почти что незримо – кружим
и над садом седым, и над рядом чужим
в плотном небе слоистого праха.

Что ж, пчела дорогая, теперь ты – сама,
оттого что кончается эта зима,
оттого что исполнились сроки.
Неслучайно опять зазвенело ледком
незнакомое небо, чей холод знаком –
скоро в сердце подтает иззубренный ком,
скоро снова откроется путь над летком –
и свободы шажок неширокий.

 
СТИХИ

Истолченная мгла просыпается
сквозь решетку в стеклянном огне –
это птица-игла просыпается
и летит к истончённой луне.
Растворяется блещущий зрак –
растворяется свищущий мрак.

Здравствуй мгла моя, ясная, зимняя,
здравствуй, ночи светящийся шар –
это птица-игла-Полигимния
возвращается в белый пожар.
Зелен ветер на снежном плацу —
ловит волк роковую овцу.

 
ХОЛОД, пятнадцатистишие

В снегах отечества лелеять знобких муз...
К. Н. Батюшков. ИЗ ПИСЬМА К А. Н. ОЛЕНИНУ от 4 июня 1817 г.
сыпкий ссыпался графит
в реку с высохшей доски
зыбкий луч сумрак графит
полосует на куски

зря мы сердце леденим леденим
хоть изрезан ледерин ледерин
свод небесный неделим

лучше выйти покурить в юный дым
к нелюдимым звездáм молодым

попросить у сонных мурз
сердцу вылечить озноб
пожелать у знобких муз
в спелом небе белый сноп белый сноп

что ж мы сердце леденим
свет над бездной неделим

 
ОДА РАССВЕТУ

хоть небосвод насквозь померк
сквозит из его дуг и падуг
какой-то страшный фейерверк

зеленый блеск и белый сверк
как сад где только дуб и падуб

по скользким лестницам зари
как за медузою медуза
сплывают света пузыри

ночное мужество замри
дневному ужасу обуза

 
ЛУНА, четырнадцатистишие

На шаровидной колеснице
Хрустальной, скользкой, роковой
Г. Р. Державин, ода “На Счастье” (1790)

 
Гляди-ка, у луны соосной
Подбито нижнее крыло –
По набережной светоносной,
В траве нескошенной стоостной,
Оно волóчится тяжело.

И всё волóчится и волóчится,
И волочúтся по мостовой,
Пока не всклочится и не всклокочется,
Не скособочится вниз головой,
Пока до остова не раскурочится
Стоостой тенью мостовой,
До острого пока не сточится,
Над остановленноü Невой –
Хрустальной, скользкой, роковой.

 
ГИМН ВЕСНЕ

Смертью горло полоскали
Дуры-горлинки во сне,
Из пылающих клёвов плёскали
В голые глаза весне –
Золотыми полозками
По воспаленному стеклу
И вспылёнными полосками
На расплавленном полу.
Вот сад, где ртутная вода
Стекала всю ночь тройным уступом
В темнеющее никуда
По темно-голубиным купам –
Сквозь пыль и пыл стекла, сюда;
И ночь за ночь ее труда
Оплачена тройным сюркупом:
Медведки скрылись, и волчцы
Шипы зеленые надели,
Седеют в гробе мертвецы,
Когда еще не поседели,
И смертью дурни-горлецы
Полощут горло в самом деле.
 
*  *  *

Что будет музыкой в аду?
Пила в разветвьях голотелых
И колоченье оголтелых
Косилок на холостом ходу?

Что будет золотом в аду?
Ветчины узкие магнолий?
А злотым медным – не стегно ли
Медведки, вытомленной во льду?

Что будет пóтом в полом сне?
Что будет Тютчевым и морем?
Что – истомлением, что – горем?
И что потóм, куда и мне..?
 
МАЙ

Дóждь был. Деревья отжали
с острых воскрылий крахмал.
Шершень споткнулся на жале
и тяжело захромал
по опаленной ступеньке
на опыленную тьму –
шелка лоскутья, как деньги
розы роняют к нему.

Здравствуй, пустая природа –
мытые мая сады,
древ золоченая рота
у серебреной воды,
осы, и красные шершни,
и моховые шмели,
черви, латунные стержни,
выросшие из земли...
мертвые в каплях стрекозы...
крыльев потерянный шелк...
дикие майские розы...

...Дóждь был. И снова пошел.


А КАК Я ВЫШЕЛ, БЫЛ ПОЛОН САД

(два одиннадцатистишия)
...а как я вышел, был полон сад
огней сдвоений, теней строений;
был сразу клетчат, затем полосат,
и пáром из облачных строений
окачен с краю, где неба скат...
...когда б я знал, что уже пора,
что в яблоке юном достанет воска
на тающий в небесах укус,
я в дом бы вернулся, что был как куст,
кем-то срубленный без топора
у предпоследнего перекрестка.

...но кто у въезда на нéбо стоял
средь ягод бело- и чéрноплодных
и был, как столиц небесных столяр
и как плотвиц стоместных плотник? –
стамеской он тьму от тьмы отслоял...
...когда б я знал, что уже июль,
что сада счетверена занавеска
свеченьем со всех небесных сторон,
я вышел бы úз дому, сел в паром
и пó небу, белому как от пуль,
поплыл бы – в забытой руке стамеска.