Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 2009, 11-12

Облака московского метро

Евгений Никитин. Невидимая линза. М.: Издательство “Икар”, 2009. 128 с.

Вопреки довольно значительному объему, 100 стихотворений, собранных в семь циклов, “Невидимая линза”, вторая книга московского поэта Евгения Никитина, оставляет на редкость цельное впечатление.
Помимо безусловно узнаваемой манеры Евгения, на единство образа работает общий эмоциональный и визуальный ряд текстов. Это очень городская, более того, изумительно московская поэзия. Только поэзия не старого Арбата и уютных двориков, а нынешнего, постиндустриального и доинформационного города: темные провалы переулков, морковный Кремль, скворечники дальних районов, золотые гири дорогих витрин, и метро как единственно возможное для чудес место:

Разлиты в электрическом дыму
железных листьев тонкие сюиты.
Похожие на маленьких муму,
кассирши разноцветные сердиты.
Метро, в твоих раскидистых руках
тепло, как в продуктовом магазине,
где, со снастями юбок и рубах,
все тети, дяди, дети – на резине.
<…>
Нас вынесла огромная волна
и схлынула, но, верно, не людская:
так пафосная звездная война
выносит уцелевшего джедая,
<…>

Вообще, если обратиться к зрительной, колористической составляющей книги, безусловной доминантой будет та самая, андеграундная гамма. Но это не обычная непосредственно наблюдаемая подземка, а стилизованный под арт-объект вагон марки “Яуза”: резкий, почти нестерпимый свет люминесцентных ламп поглощается типовой черно-джинсовой раскраской пассажиров оранжевой ветки. Сами едущие кажутся сделанными из папье-маше; разве что один-два из них действительно живы, и к ним пытается обращаться лирический герой, оказавшийся в том же вагоне. Однако, вглядываясь в кадр чуть дольше, мы заметим, что альтер эго автора отчего-то не отражается в стеклах, а у одного из пассажиров слишком подозрительно блестит запястье между перчаткой и рукавом куртки:

Я исследую череп, словно бы открываю,
где у меня теперь – подбородок, щека, висок.
Найденное хороню под кроватью,
как отрубленную руку Т-800
<…>

Вот сквозь эту жизнь симулякра среди симулякров проходит главная хорда “Линзы”: попытка обрести себя в мире, где другие себя потеряли:

Всё уже, ребята, решено.
Вот и тусклых окон решето,
переулок, пахнущий мочою,
над дворами пепел голубой.
Старый пес поводит головой,
словно электрической свечою.
<…>
Это небо – пиксельный раствор.
Высушил, рассыпал и растер
по холсту ночного монитора.
Эта жизнь – пиратское кино.
То ли по цветам искажено,
то ли дефицит люминофора.

К сожалению, “мысль изреченная есть ложь”, и одно из ключевых стихотворений книги, где мысль о многократной, точнее непрерывной, потере собственного “я” высказана напрямую, проигрывает более тонкому представлению свершившейся утраты в других текстах:

На сайте “одноклассники” не раз
я Вас встречал как некий образ смутный,
как призрак с фотоснимка неуютный,
где наш изображен 9-й класс
<…>
Лишь Оля мне сказала: “Как же так,
неужто сам не узнаешь балбеса –
он был как ты, очкарик и чудак,
стихи писал… Куда теперь он делся?”

Какая-то в словах ее была,
досадная, неявная накладка…
Но имени она не назвала,
а я не понимаю, в чем разгадка.

Дело не в потерянности поколения как таковой все поколения потерянные, но в том, каким образом случилась потеря на сей раз и что именно нужно искать.
Друзей? В поэзии Никитина это, как правило, один друг, чуть выделяющийся из плоского фона персонажей, то ли нарисованных на холсте, то ли зафиксированных на снимке, прошедшем слишком уж жесткую обработку и постепенно с этими персонажами сливающийся:

Следи, мой друг, следи за тем, как профиль твой
становится точней и правильней, и строже.
Как нос похож на клюв, а, может быть, башмак
из кожи бычьей или медную подкову.
Вот это упрощение всех черт
и есть примета приближенья к совершенству.
Еще совсем чуть-чуть, и станешь ты точь в точь,
как оттиски богов и доблестных вождей
с монет старинных – финикийских, римских.
Тогда придет пора, навеянная сном,
и зеркала завесят черной тканью.

В любом случае, лишь единицам дозволено быть “ты” среди окружающего моря “их”. Причем “они” это не взрослые представители враждебного подростку мира, но совершенно иные биологические, а то и просто неживые сущности:

Человеки торчат на ветвях,
как огромные черные птицы
или цифры, что ты второпях
посадила в столбцы и таблицы.

Иногда другие это аллегории в средневековом смысле термина:

А где же мастера? Ушли и не вернутся.
И дымкой золотой подернут мир вокруг.
Краснодеревщик, часовщик, фонарщик
возникли на пороге, но их лица –
мираж, и вот они исчезли торопливо,
как будто кто-то их убрал с доски.

Итак: самоидентификация лирического героя предельно затруднена, окружающий мир либо не существует, либо предельно равнодушен, опора на плечо друга невозможна в силу аморфности этого плеча. Что остается? То, что и было Слово. Высказываюсь, следовательно, существую.
Особенность метавысказывания “Невидимой линзы” честность, явленная в том числе и методом отбора текстов: сюда вошли стихи, писавшиеся на протяжении достаточно долгого периода и затем уже составившие циклы. Вот эта история развития автора и становится доказательством подлинности его бытия. И подлинность слова оказывается возможной все-таки через проекцию себя в Иного:

Старик такой же человек, как ты.
Он путает опята и зонты,
не видит правды в шутке бородатой,
он судорожно дергает струну,
он знает женщин и любил одну,
что приходилась пионервожатой.
Все узнаваемо. Под нами черный снег.
Он скажет: “Брось-ка ты свое занятье”.
Обычный день, февральский человек,
но как пугающе его рукопожатье –
так листья жгут, от смерти устают,
так очи покрасневшие целуют,
так пьют вино, так смотрят и не пьют,
так смотрят в сторону и кошелек воруют.

Эскапизм в слово – при том, что слово остается подлинным – не худший вариант. Это уже и не бегство от реальности, но перекраивание ее на свой лад, попытка из детства, исполненная взрослыми методами. Создание собственного мира и предъявление его не слишком дружественному окружению – безусловно, достойный ответ существованию из более высокого бытийного плана. Модель предъявлена, вопрос ее принятия или не принятия – дело вкуса и собственных познаний реальности.

Версия для печати