Опубликовано в журнале:
«Волга» 2009, №1-2

100 лет спустя. Письма нерожденному сыну

Роман

Родился в 1957 году в с. Чкаловское Саратовской области. С 1968 по 2000 год жил в Саратове. По образованию филолог, работал учителем, теле- и радиожурналистом, редактором журнала «Волга». Автор около 40 пьес ("Вишневый садик", "Пьеса № 27", "Не такой, как и все" и др.), многих романов ("Я – не я", "Первое второе пришествие", "День денег", "Они", "Пересуд" и др.). Четырежды финалист премии "Букера", лауреат (1-я премия) Первого европейского конкурса пьес. Широко известен как теле- и киносценарист ("Остановка по требованию", "Участок", "Ирония судьбы. Продолжение" и др.). Живет в Москве.

 

100 ЛЕТ СПУСТЯ

Письма нерожденному сыну*

 

*Журнальный вариант

 

Настоящему, чтобы обернуться будущим, требуется вчера.

Иосиф Бродский

 

Меня любили.

Даниэль Дефо, «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс…»

 

 

 

 

Письмо первое

 

Дорогой мой нерожденный сын! Я долго негативилась, что ты не родился. Особенно прискучивалось мне по тебе в золотые пятидесятые, когда могла заказать любого ребенка любого возраста – даже старше себя, как нравилось некоторым. Но я хотела по старинщине. То есть conceive[1] в себе от семени твоего отца, выносить и родить. Именно родить, пусть ученые и доказали полноценность потомства, полученного из любой части отца и матери. Общего ребенка также могли иметь и два мужчины или две женщины. Или один человек сам от себя. Или группа человек. Дошло до того, что каждый при желании мог иметь потомство от себя и произвольного биологического существа, хоть любимой собаки, хоть дорогого сердцу кактуса.

А потом я перестала из-за этого страдать, то есть из-за нерождения и отсутствия тебя, даже радовалась, что ты не увидел того ужаса, который нас догнал, нет, тут другое слово, не помню, вспомню потом.

Я хочу рассказать тебе о жизни твоей мамы, а именно – меня. И объяснить, почему ты не появился на свет и почему лучше, что ты не появился, хотя иногда все равно жаль.

У меня всё провалами и всё попуталось. В моей голове похоже на то, будто мерцает электричество, полная темнота сменяется тут же яркостью, но так быстро переход, что от света я слепну больше, чем от темноты. Только начинаю видеть – опять темнота. И я не успеваю. Электричество я вспомнила не контактно с действительностью, электричества давно нет. Я пишу днем где-нибудь без людей, чтобы не отняли бумагу. А иногда ночью при свете chip[2], но редко, chip достать не очень легко.

Я отвыкла чертать буквы. Это легко понять: почти всю жизнь я это делала клавишами компьютера и кнопками коммуникативных устройств. Потом голосом. Потом мысленными импульсами. Потом много лет вообще ничем: исчезла необходимость. И вот опять составляю письменные слова, это так же трудно, как долго лежавший учится ходить. Учти еще мой возраст – сто двадцать четыре года. Нет, это не так уж и много, но отсутствие реплантантов делает мои перспективы бесперспективными. Учти и то, что я не перфектно знаю родной русский язык, потому что приходилось в слабость жизненных обстоятельств говорить на многих других – и на арабском, и на китайском, и на английском, который стал вторым, а иногда и первым языком для меня. Ну, и еще с десятками полторами языков я имела знакомство: такова была моя деятельность.

Но главное не трудности держания в руке пишущей палочки, содержащей красящую жидкость, не выведение ею букв, не путаность в языках, главное – отсутствие под руками систем поиска. Это многих людей так выбило из… как это… след, оставляемый движущимся колесным средством… в общем, выбило из привычек, они растерялись и без помощи этого поиска не могут не только ничего сказать, но даже подумать. Как было раньше? К примеру, я забыла слово «молоток», потому что этот предмет исчез из моего обихода, как и у многих других людей. Я иду немедленно в электронную поисковую систему, то есть иду не ногами, это такое выражение, я иду образно. И ищу это слово по его значению, по описанию. Например, я описываю для искания: «То, чем забивают гвозди». Но сложность в том, что для того, чтобы составить это описание, нужно знать слово «гвозди». Поэтому сначала ищем «то, что забивают». Но при этом можешь наткнуться на выражения вроде «забить гол», «забить на всё», «забить стрелку», «забить косяк», «забить барана», значения которых я абсолютно не понимаю, хоть сейчас вот и вспомнила неожиданно. Но ясно, что тут о забитии гвоздя нет и речи. И это еще хорошо, но, бывало, человек не знал даже слово «забивать». Как поступить в этом случае? Объяснить знаками? Да, такая система была в позжее время: человек сидел перед монитором и камерой и показывал, что он хочет найти. Если он показывал предмет, фотографию или что-то другое, результат появлялся тут же. Если он показывал жестами, предлагались варианты. Но как ты можешь показать, как забивают молотком гвоздь, если не помнишь ни что такое молоток, ни что такое гвоздь, ни что такое забивают, а самое главное – зачем забивать гвоздь молотком и зачем ты вообще это искал?

Сейчас у меня нет Интернета, как и ни у кого, пример о молотке и гвозде я помню случайно, подобно многих других случайных вещей, засевших в моей голове вместо необходимых. Поэтому я буду, как уже начала, некоторые слова заменять иностранными, если помню, или описательными оборотами и тюремить[3] их в…

Вот, оказывается, я и это забыла! Вот это – ( ). Как это называется? Это такие загнутые знаки, которыми с двух сторон обставляли слова и предложения, которые почему-то выбивались из текста.

Господи, как же их… Их открывали и закрывали. Дверцы? Калитки? О, какое древнее я вспомнила слово, «калитка»! Отвори потихоньку. Кажется, это пословица: «Отвори калитку потихоньку». «Не спешишь – людей не смешишь». «Тише будешь – дальше уедешь». А вот как называются знаки ( ) – не помню! Откуда-то вдруг выскочило: «степень ответственности андеррайтера в новой эмиссии». Что это такое? Я не понимаю собственных мыслей![4]

Итак, я буду вставлять в них описания, а потом вернусь и, может быть, вспомню слова.

Я плохо помню, что было вчера, еще хуже, что было позавчера и совсем иногда не помню, что было неделю назад, зато отлично помню ту эпоху столетней давности. Что ж, известный любому старому человеку парадокс.

Какое это было время, когда ты не родился, но мог родиться и даже собирался?

О, это было чудесное время! Конечно, не сравнить с пятидесятыми в смысле цивилизационного развития, но была зато спокойная патриархальность, мирная гладь перед Первой энергетической революцией, освободившей человечество от проклятия органических энергоносителей. Правда, как потом выяснилось, благоденствие пришло не навсегда, ибо большие возможности порождают гигантские проблемы.

Жизнь была в общем и целом приятной. Люди передвигались очень неторопливо, имели изобилие натуральной пищи, уделяли большое внимание культуре, науке, искусству. Ты не поверишь, Никита, несмотря на то, что они жили втрое и вчетверо меньше возможного, им не жаль было времени на усвоение и потребление музыки или книг в формате 1х1. То есть, чтобы ты понял: если симфония длится 1 ч. 30 мин., то и слушали ее 1 ч. 30 мин. В результате человек получал примерно около 5% информации по сравнению с той, что он мог освоить за то же время в развитые годы. Хотя в таком on-line environment была своя прелесть.

В мировом масштабе главные союзники, США и Россия, прочно сдерживали напор основных экономических и военных соперников: мусульман Европы, арабо-израильский союз и китайский дальневосточно-сибирский оплот, придвинувшийся к предгорьям Урала. Если выделить год твоего возможного рождения, 2009-й, то он был особенно счастливым и стабильным. В США избрали первого и последнего черного президента, доказали свою толерантность и на этом надолго успокоились. У нас это был период зашествия на должность премьер-министра России любимца народа Владимира Путина, а на второстепенную, но важную должность президента назначили Дмитрия Медведева.

Триумвират Путин-Медведев-Прокушев вывел страну из затяжного кризиса, а нацию из состояния морального разложения, коррупции, безвластия, произвола, безграничного политического и бизнес-цинизма, которому попустительствовали их предшественники сначала в девяностых, а потом в 2000 – 2008 годах. Фактически прекратились политические и экономические убийства, которые совсем недавно не давали стране покоя. Население с радостью поддержало инициативы правительства, его знаменитый лозунг, который я помню наизусть: «Государству – власть, народу – закон, жуликам – тюрьма» (в сокращенном варианте: «Власть – закон – тюрьма)»[5].

Видишь, сыночек, как складно я все объяснила: потому что была близка в тот год к правительственным кругам, но об этом позже.

Сегодня я устала так, что

Кто-то идет…

 

Письмо второе

 

Дорогой мой Никита!

Я тороплюсь рассказать тебе о себе, чтобы ты меня знал. Я хочу также рассказать людям о том, каким ты мог быть – а для меня был реально, так часто я думала о тебе. Если никто не думает о человеке, его словно и нет, ведь так? А если кто-то думает постоянно и живо, то он живой, правда?

Еще я должна записывать, потому что боюсь потерять память. Если я потеряю память, я фактически умру. А если умру я, умрешь и ты. И никто не узнает, что ты был.

Итак, сыночек, агу, агу, как почему-то говорили в старину мамы и бабушки, меня зовут Дина Василий Лаврова. Судя по отчеству (среднему имени), моего отца, твоего деда, звали Василий. Василий Андрей Лавров. А мою маму, твою бабушку, звали Алевтина Георгий. Мама мыла раму. Не обращай внимания. У меня некоторые слова идут самовыговором, я их не понимаю, но оставляю: может, они что-то значат?

Мой отец работал в системе трубопроводного обеспечения водой жилых помещений. Мама тоже работала – на пищепроизводительной фабрике, что-то связанное с молочными продуктами. Еще была бабушка Нина, мама отца. Она умерла в моем детстве. Были у меня также старшая сестра Лариса, Лара, и младший брат Денис. Лариса работала в магазине, продавала то, что женщины надевали под верхнюю одежду, когда еще существовало различие между верхней и нижней одеждой. Забыла слово. Может быть, черньё: эта одежда часто была черной. Но была и зеленой, и разноцветной, и кружевной, и белой… Как же? Зеленье? Разноцветье? Кружевьё? Белье? Не помню.

Денис учился в младшем классе школы, а я уже заканчивала школу и была счастлива, несмотря на контрапункт моей красоты и окружающей меня в родном очаге бедности. Чем я была счастлива? Ничем, сынок, просто своей молодостью и своим существованием. Ты спросишь: как сопрягается мой рассказ о благополучии времени с очагом бедности? Очень просто – всем хорошо не бывает. Если бы кому-то предложили отправиться на машине времени, которую, предвижу твой любознательный мальчишеский вопрос, так и не изобрели, куда-нибудь в античные времена, которые многие считают первым расцветом цивилизации, каждый представил бы себя перед отправлением полководцем или патрицием, или ученым, или скульптором. Но он мог бы ведь оказаться и рабом, и даже с большей вероятностью – рабов было больше. А жизнь их была страшной, бессмысленной, скотской. Где память об этой жизни, кроме скудных сведений о каких-то там восстаниях? История не забывает ужасов, но все же приятное вспоминает чаще. Человек в этом смысле ничем не отличается.

Город Саратов, где я родилась и жила, находился, насколько я помню (а проверить не могу из-за недоступности книг, отсутствия систем поиска и невозможности у кого-то спросить – остальные вообще всё забыли), на южном побережье какого-то озера, образованного втекающей рекой. Он был весь покрыт зеленью деревьев, спускался к озеру, прибрежная зона вытянулась на несколько вогнутых внутрь километров, усыпанная золотистым песком и телами отдыхающих, приезжавших со всех концов страны и из-за границы. Вдоль пляжа выстроены были гостиницы, бунгало, увеселительные заведения. Туристический бизнес давал саратовскому бюджету животную (тут какое-то конкретное животное из кошачьей, кажется, породы, но хищное, забыла) долю доходов, промышленность была неразвита, зато из-за этого хорошей была экология. Губернаторы, выбиравшиеся волей народа, оставили о себе благую память: они понимали, что без хороших дорог не будет никакого развития, и все силы бросили на их прокладку. Затем уничтожили убыточные и вредные промышленные объекты у воды и устроили там зоны рекреации, о которых я уже сказала. Оставили в городе только те предприятия, которые доказали свою жизнеспособность на конкурсной основе[6].

Но, как в Древнем процветавшем Риме были рабы, так в России были хоть и свободные, но бедные люди, составлявшие простой народ. Некоторые из них обитали в невообразимых лачугах деревень и окраин городов. В подобной лачуге жила и я со своими родителями. Отец был умеренно пьющим, мама работящей, но все-таки больная бабушка, трое детей. Семья задыхалась от материального недохвата.

Я даже не знаю, как тебе это описать, ты не поверишь.

Вот пример: ко мне пришел в гости одноклассник, который испытывал ко мне сексуально-психологическое влечение. Сам он жил в большом многожилищном доме. Он побыл у меня в гостях, а потом выразил желание пойти в туалет. Мне пришлось показать ему строение во дворе, составленное из досок. Да, Никита, в начале двадцать первого века в России еще существовали подобные удобства. Вернее, неудобства. Конечно, у меньшинства, но разве приятно чувствовать себя меньшинством? Тогда еще не знали, что через сотню лет все вернется, что отправлять свои естественные нужды будут вне жилья, но не в специальных строениях, а где придется, часто среди голого пространства, не стесняясь присутствием посторонних – этому научились еще в конце прошлого века.

В общем, мы жили скудно, бедно, но я все рано была чаще счастной, чем наоборот, и любила свою семью, своих родителей, добрых, хороших, хоть и не пассионарных людей. Иногда, правда, чувствовала себя достойной лучшей участи – возможно, еще и от моей врожденной тяги к прекрасному. Одно посещение того же туалета тяжело действовало на мою эмоциональную сферу, особенно вечером, когда (насекомые, не помню названия, кровососущие и жужжащие, они давно вымерли: почти некого сосать и некому досаждать жужжанием, о котором сейчас старожилы вспоминают, как о райской музыке) жалят в открытые участки кожи и портят гладкость эпителия, которым я всегда втайне гордилась. Зимой еще хуже, потому что холодно, образуется наледь и рискуешь упасть в дыру.

Но летом иногда у нас было хорошо: расцветали цветы, покрывались листьями деревья, воздух казался чистым и спахучим, если ветер не со стороны туалета. Однако выяснилось, что с этим надо будет расстаться. На месте нашего и других маленьких домов наметили построить большой дом. Это хорошо, но нам предлагали в виде 補償 [7] только плохие, крохотные жилые ячейки, это не устраивало отца и мать. Других жителей тоже, хотя все-таки кто-то согласился и съехал, говоря, что могут и ничего не дать. Я не понимала, как это возможно. И вдруг однажды ночью в нашем поселке произошел огонь. Мы спаслись с минимальным количеством вещей. И вынуждены были поселиться в предложенном нам двухкомнатном помещении, где мы с сестрой и младшим братом притеснились вместе.

Мама была всегда озабочена, а отец не унывал. Он сердился на окружающее, но сердился весело, каждый вечер нейтрализуя ситуацию алкоголем. Мама говорила ему, что вместо этого он мог бы найти вторую работу, папа отвечал, что вторая работа это так же глупо, как вторая жизнь: надо одну прожить достойно.

– И ты считаешь, что живешь ее достойно? – спрашивала мама.

– Более чем, – отвечал папа.

Мы любили его за то, что он нас любил, а мной восхищался за мою редкостную красоту, хотя старался не выделять меня, чтобы не было обидно Денису и Ларисе, которая тоже была вполне красивой девушкой.

Мне нравилось учиться в школе, хотя мешал с детства агрессивный интерес ко мне мальчиков. Но я овниманивалась учебой и старалась не замечать. Подруги с наступлением половой зрелости начинали отвечать мальчикам, то есть уже подросткам и юношам, взаимностью в той или иной мере, но мне это казалось смешно. Они мазали себе глаза черным, губы красным, старались одеждой и другими способами подчеркнуть свою привлекательность, я понимала, что это естественно, что это вытекает из законов природы, но все равно мне это казалось каким-то глупым – постоянно хвалиться собой и чувствовать себя на бесконечной (место, где много и напоказ торгуют). Я не стремилась слишком красиво одеться и показать свои части тела, Лара порицала меня и говорила, что я не умею себя подать. Я отвечала, что я не какое-то блюдо, чтобы себя подавать. Она смеялась и говорила, что жизнь женщины это выставка-продажа, что бы там ни говорили феминистки, это вечный бой за лучшего мужчину и лучшее место под солнцем.

– В таком случае я не хочу быть женщиной, – сказала я, рассердившись. И объяснила: – То есть не хочу вот этого всего, как у наших девочек в школе. Глазки, ужимки, хи-хи, сю-сю – будто в самом деле каждая себя хоть немного, но предлагает.

– А ты себя не хочешь предлагать?

– Нет.

– На красоту свою надеешься?

– Ни на что не надеюсь. Просто об этом не думаю.

– А если тебе кто-то понравится? – допытывалась сестра. – Ведь ты будешь что-то делать? Чтобы ему тоже понравиться, чтобы у других отбить?

– Нет, – сказала я. – Просто подойду и скажу, что он мне нравится. И если совпало, то да, а если нет, то нет.

– Ну-ну, – не поверила сестра.

А я так бы и сделала, но, к счастью, мне никто тогда не нравился и я могла спокойно учёбиться и жить.

А в семье было все труднее: отец вместо нашествия второй работы, потерял первую, у мамы тоже были какие-то трудности. Она даже плакала иногда. Все было хмуро.

И тут я прочитала в местной газете, что объявлены отборочные мероприятия на конкурс «Краса Саратова». По условиям победительница получала большой денежный приз и хорошие контракты на рекламную работу. Мне это было не нужно, но у меня возникла мысль помочь таким образом семье. Я не знала, как отнесутся мама и папа, поэтому готовилась к конкурсу тайно. Пришлось преодолеть много трудностей, включая мою застенчивость, но я справилась. Отборочный конкурс миновала успешно, потом еще один, полуконечный – и таким образом попала в финал, в состав двенадцати самых красивых девушек Саратова. Он был должен состояться в театре оперы и балета – лучшем здании города.

Пришлось сказать об этом родителям.

Мама отреагировала очень конфликтно.

– Я не позволю, – заявила она, – чтобы на мою дочь смотрели полуголую!

– Вот именно, – согласился с нею отец.

Я сказала, что буду не полуголая, а в купальнике, и только один раз, а остальные показы в одежде. Что в этом плохого?

– Вот именно, – согласился со мной отец.

– Знаю я эти конкурсы! – угрожала мама. - Этих девушек потом покупают богатые скоты и делают из них личных проституток!

– Вот именно, – согласился с ней отец.

Я отвечала, что это неправда, а если даже и правда, я хочу не этого, а получить денежный приз и временную работу в модельном агентстве.

– Вот именно, – поддержал меня отец.

– Уйди отсюда, – сказала ему мама, и он послушно ушел в кухню. А мама продолжила, говоря: – Ты не хитри. Скажи прямо: я хочу стать проституткой!

– Моделью, – возражала я. – Чтобы заработать на образование, потому что в университете на факультете иностранных языков почти нет бесплатных вакансий. А я хочу туда поступить после школы. Мне самому не очень нравится, но, если нет других вариантов, почему не поработать моделью?

– Проституткой! – стояла на своем мама.

Я не хотела ее сердить и в шутку улыбнулась. И спросила:

– По-твоему, если девушка работает, например, натурщицей, она тоже проститутка?

– Что такое натурщица? – спросила моя мама, не очень разбиравшаяся во многих аспектах жизни, которые выходили за круг ее обязанностей и интересов.

Я объяснила: это девушка или женщина, которая позирует для художников. В том числе и обнаженная. В том числе перед художниками-мужчинами.

– А кто же она, если не проститутка? – удивилась мать.

Я не хотела с ней спорить. Какой смысл, если человек не понимает элементарных вещей? Но мама, которая работала небольшой начальницей на своем производстве, не привыкла отступать, пока не докажет свою правоту.

– Нет, постой, – сказала она. – Проституция – что такое?

– Продавать свое тело за деньги, – ответила я.

– Вот! А натурщица разве не за деньги раздевается перед художниками? Не продает свое тело им?

– Хорошо, я скажу точнее: проституция – не просто продавать тело, а вступать в сексуальный контакт.

– Вот и получается у этих натурщиц полная проституция!

– Да почему?

– Как почему? Они сидят голые, на них мужики смотрят, слюни до пола текут, это не сексуальный контакт?

– Имеется в виду – физический!

– А что физический? Мне вон Абросимов, начальник цеха, каждый день руку пожимает, вот тебе и физический, а секса никакого! А Борченко, директор, он меня не касается, зато так смотрит на всех женщин вообще, что хоть в суд на него подавай за домогательство.

Я рассмеялась.

Мама поставила вопрос на ребро:

– Значит, ты могла бы голышом позировать перед художниками?

Я обиделась и сказала, что, если отстаиваю что-то теоретически, не надо делать практические выводы. Я не стала бы позировать обнаженной – уже потому, что мне это не нравится. Я не хочу, чтобы на мою наготу смотрели посторонние мужчины.

Этот мой твердый ответ немного успокоил маму, хотя она все-таки была недовольна.

А папа украдкой шепнул, что будет болеть за меня.

Я продолжала готовиться к финалу.

Наряды шились на нас индивидуально. И вот однажды, перед генеральной репетицией, я пришла и увидела свои наряды изрезанными. Еще две или три девушки пострадали. Самые красивые. Но им было легче: богатые отцы или друзья быстро оплатили все новое, а у меня не было такой возможности. Я пришла домой и рыдала. Мама сказала:

– Вот видишь, в какой мир ты хочешь!

Но после этого она поехала за моей одеждой, взяла ее в костюмерном цехе и всю ночь ее чинила и зашивала: у нее были искусные руки. Она не могла только починить купальник, чтобы этого не было заметно, поэтому купила мне новый на последние свои деньги.

И вот день выступления.

 

Письмо третье

 

Меня чуть не застали за моим занятием. Но все обошлось. Ведь бумагу никому не выдают из нефункционального населения, поэтому я взяла ее сама в одном месте. Там еще есть, но я пока не говорю, где это, и в своем письме тоже, прости, Никита, не пишу, потому что мои листы могут ведь найти и все раскроется.

И вот день выступления.

Перед этим я полночи не спала, а потом заснула и увидела ужасный сон. Будто бы в зале сидит огромное количество глазействующих людей, а на сцену выносят сначала ноги, потом руки, потом другие части тела. Жюри оценивает их по отдельности. Обмеряют сантиметрами, взвешивают. Выбирают, что хуже, а что лучше. Потом выносят головы. Потом из всего этого начинают собирать девушек, включая меня. И вот, когда меня собрали, я увидела, что у меня чужие руки, ноги, но самое страшное, у меня чужое лицо. Я проснулась вся в поту.

Хотя у меня был великолепный цвет лица, но сцена и ее освещение имеют свои законы, поэтому приходилось применять макияж. Перед решительным финальным показом я стала наносить тональную пудру и почувствовала – что-то не так, какая-то необычная эта пудра. И запах какой-то странный – чего-то тухлого или горелого. Но было уже поздно. Я начала чихать, у меня тут же покраснел нос, я выглядела так, будто была сильно простужена. Разгадка выяснилась позже: кто-то подсыпал в пудру сухой толченый клей. Стоит его хоть немного вдохнуть, и насморк на несколько часов обеспечен. Не исключено, что подсыпала соседка по столу, которая сама накануне пострадала из-за одежды. Я подозревала ее, но, не имея доказательств, не хотела ее обвинять и промолчала.

Я все-таки вышла на сцену. Но так чихала, что пыль вздымалась со складок старого бархатного занавеса театра. Я старалась удержаться, от этого чихала громче и чаще. Публика смеялась. В результате один из организаторов подошел ко мне, взял за руку и увел.

Это было крушение всех надежд – даже не для меня, потому что я уже тогда имела стойкий характер, а для моей семьи, которая не могла теперь получить от меня поддержку.

На отца подействовало так, что он заболел очень сильно, я не хочу вдаваться в подробности, это больно вспоминать. Надо было много денег на лекарства, мама взяла их в банке под квартиру, но отец все равно умер. Перед смертью он говорил только о том, что не дал мне, Ларе и Денису будущего. Это отравляло ему последние дни.

А с мамы потребовали больше процентов по кредиту, чем было записано. Кончилось тем, что наше имущество описали, квартиру пришлось продать и поселиться к брату мамы Иннокентию, он был младше ее и не родной. Сын сестры ее матери. Не помню, как это называлось. Что-то вроде своекровный. Иннокентий жил один в старом помещении старого дома, там было несколько комнат, но была неприятная аура: он выпивал сам и к нему ходили выпивающие друзья, включая его бывшего одношкольника, мэйджора милиции. Этот мэйджор однажды подошел ко мне, схватил за руку и сказал, что если я захочу, он может завтра же сделать меня богатой с помощью одного, как он выразился, клиента. Я ничего не поняла, я взяла нож и сказала, что, если он ко мне еще раз прикоснется, я воткну нож ему в тело. Он поверил моему убежденному тону. Но не успокоился. Однажды он позвал мою сестру Ларису, якобы интересуясь теоретически ее работой и нижним женским бельем (вот, само вспомнилось! – и как же не вспомнить, если я этим занималась много лет!), а кончилось тем, что он произвел ее rape[8], а Иннокентий в это время вышел и сделал вид, что ничего не знает. Сестра получила стресс. Сначала она хотела посадить мэйджора в тюрьму и подала заявление, но его не приняли. Вернее, приняли, но обманули Лару, взяли заявление без расписки, а потом сказали, что потеряли. Она попыталась подать вторично, на этот раз проследив, чтобы сделали отметку в росписной тетради. Ее сделали, но заявление опять пропало. Заодно каким-то образом пропала и росписная тетрадь. Лара попыталась отомстить с помощью своих друзей, но кончилось тем, что одного ее друга самого чуть ни посадили в тюрьму за покушение на представителя органов правоохраны.

Вот так мы жили, пусть нетипично, но мне от этого не было легче. Я понимала, что мы очень незащищены. Незащищен оказался наш дом, незащищенным умер наш отец, которого не смогли вылечить, беззащитна была моя сестра. Я поняла, что и моя мама, и мой брат, и я сама ничем не защищены. Да и Иннокентий тоже, и мои предчувствия оправдались: скоро его нашли мертвым в двух шагах от дома с разбитой головой. Это было печально, зато перестали приходить гости, включая мэйджора.

А я, Никита, много думала о будущей жизни. Я знала, что хочу нормальную семью, мужа и много детей. Или пусть даже одного тебя. Но не имела права появить тебя на свет, пока заранее не обеспечу твою защиту. Вот в чем была моя цель.

Я рассчитывала на свой ум и на свою внешность, которые были неординарными. IQу меня был больше 120, рост 178, физические параметры идеальные: 90х60х90. Это, Никита, означает окружность груди, талии и бедер. Красота на самом деле генезирует из природной целесообразности: уже тогда было доказано, что такие параметры идеальны для деторождения.

Я видела на страницах журналов и на экране телевизора знаменитых красавиц, понимала, что не хуже их, но это меня не депрессировало, я была почему-то уверена, что добьюсь большого успеха. Я развивалась во всех направлениях: отлично училась в обычной школе и музыкальной (фортепиано), ходила на занятия по телесной гармонизации.

В это время у Лары появился жених. Это был бизнесмен Борис, который приехал из Москвы и зашел в магазин, где работала Лара, чтобы купить там нижней одежды для своей жены. Он познакомился с Ларой, умолчав о жене. Они пригласил ее вечером в едальню с высокими ценами, это как-то одним словом… вертится на языке… в ресторан! Твоя мама еще не так плоха памятью! Он пригласил ее в ресторан и зашел за ней к нам домой. И тут увидел меня. Мне показалось, что ему плохо, он стал бледный, как известковая поверхность. Лара одевалась, а Борис подошел ко мне и сказал:

– Только скажи, я отдам тебе все, что у меня есть, убью жену и детей, уедем куда хочешь.

Я приняла это как юмор и сделала правильно, потому что потом узнала, что у него был только один ребенок, сын, следовательно, про детей он выразился метафорически, как и про все остальное.

Тем не менее, он поступил решительно: развелся с женой и стал ездить к нам каждый месяц – к Ларе, а не ко мне. Со мной у него была безнадежность, но Лара все-таки была похожа на меня, это ему нравилось. И он даже однажды сказал, что это хорошо, что я посмеялась над ним и не пошла навстречу. Потому что он сошел бы с ума, если бы жил со мной все время. И вообще не завидует тому, у кого я буду.

Мне это было недоуменно.

Лара и Борис все больше развивали отношения: кроме приездов он постоянно звонил и писал. Я видела, что он не очень нравится Ларе, она не отрицала, но сказала, что видит в нем надежного мужчину.

Что ж, это понятно: Лара, как и я, думала о безопасности себя и потомства. Была такая поговорка, что с милым рай и в (небольшой хижине, построенной из веток и листьев), но хотелось бы как минимум, чтобы милый устроил хотя бы это обиталище, если же он будет просто лежать на песке, то никакая лагуна не покажется прекрасной. Нет, я заранее знала, что выйду только по любви, а не из-за денег, но все-таки не за кого попало, а за того, кто сумеет создать достойную жизнь мне и моим детям.

Я решила не сдаваться. Ведь мне было только шестнадцать лет, я могла на следующий год еще раз попробовать взять эту высоту. Ты спросишь, почему не сразу конкурс «Краса России», «Мисс Европа», «Мисс Вселенная» наконец? Но в том и дело, что на каждый конкурс более высокого ранга приглашались только победительницы предыдущего.

Я закончила школу и готовилась. Но меня… как это сказать… что-то связанное с сильным ветром, вихрем…. Овихревали? Наверное, так. Меня овихревали страхи, я гнулась под ветром сомнений. Я пошла к отцу одной своей знакомой, который был пластический хирург, чтобы посоветоваться, что со мной можно сделать – я ведь начала вообще считать себя уродицей, несмотря на восторг Бориса, да и многих других мужчин. Если человек начинает в чем-то сомневаться, его не остановишь. Должна тебе сказать, что уже тогда были в эмбриональной стадии программы Ай-Си, IdealCover[9]*, которые получили такое распространение в тридцатые годы, а в пятидесятые стали обычным делом. Проблема была в том, чтобы сделать всех людей красивыми, но не уничтожить их

индивидуальность. Программа IdealCover позволяла в считанные минуты, сканировав тело и лицо человека, найти такие пропорции, при которых этот человек выглядел для самого себя оптимально. Когда развились технологии воздействия на организм без хирургического вмешательства, любой человек получил доступ к недорогим средствам изменения внешности. Сначала все-таки получилось слишком много похожих людей, но потом наладилось. Человечество в золотые пятидесятые стало умопомрачительно красивым. Это вызвало взрыв очередной сексуальной революции, когда мужчины и женщины, видя вокруг столько заманчивых лиц и тел, находились в состоянии непрерывного желания, удовлетворить которые стало очень просто, потому что появились на каждом углу уличные SexStalls[10], в которые заходил любой желающий мужчина, а с другой стороны заходила любая желающая женщина. При этом никакого разочарования: они знали, что они красавец и красавица и что понравятся друг другу. Но всякое достижение человечества, дорогой Никита, превращается в проблему. Сначала женщины, а потом и мужчины, стали слишком часто менять свои IdealCover на другие, тоже идеальные, но отличные по параметрам. Потом наступила эпоха апатии, когда никто никому не стал интересен. Видимо, природу не обманешь. Природа делает красивых людей редко, чтобы остальные, довольствуясь собой и друг другом, завидовали красивым и это держало бы их в постоянном тонусе неудовлетворенности. Только она, неудовлетворенность, есть двигатель прогресса. В шестидесятые годы появилась модная программа Anti-IdealCover, то есть некоторые начали сознательно портить себя. Они имели на первых порах бешеный успех. А потом все пришло к прежним балансам красоты и некрасоты, зависящим от генетических особенностей.

Пластический хирург, к которому я пришла для совета, перенес в компьютер мое лицо и фигуру, потом стал показывать, что с этим можно сделать. Но мне все не нравилось. Он менял, менял и менял, в результате получилось полное чудовище, на которое я смотрела с отвращением.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте превращать это чудовище в то, что вам хочется, говорите сами, а я буду молчать.

Я говорила, он следовал моим указаниям, все на глазах делалось лучше и лучше, пока я не сказала: «Стоп! Это то, что нужно!»

Он рассмеялся и поставил рядом зеркало.

И я увидела сама себя.

И опять поверила в свою внешность.

Но мне мешало неблагоприятно приобретенное свойство: после случая с клеем у меня началась аллергия. При этом клей, наверное, был не синтетический, а органического, то есть животного происхождения. Его, Никита, как я потом узнала, делали из костей и кожи убитых животных. Поэтому аллергия у меня была не только на клей, но и на все, что напоминало его запах – то есть в первую очередь на людей, ибо я в них с ужасом учуяла запах этого клея.

Я лечилась, мне выписывали лекарства, но все равно это был очень тяжелый период. Я ведь поступила тогда все-таки в университет и училась бесплатно, помогли школьная золотая медаль и мои блестящие знания, сам декан называл меня лучшей студенткой, которую он видел за последние десять лет, но приходилось ходить на занятия, а там вокруг множество людей и соответственно облака аллергических запахов. Мне приходилось затыкать нос кусочками ваты и дышать только ртом, что не полезно. Я ни с кем не дружила, не входила в тесное общение, меня считали странной. И одевалась я в это время темно, глухо, закрыто, будто была какой-то монастырной девушкой.

В это время ко мне обратился один из фотографов, снимавших конкурс «Краса Саратова», Денис, Дэн, тезка моего младшего брата, который знал о моей истории и считал, что со мной обошлись жестоко, что я была лучшей. Он предложил мне позировать с целью использования фотографий в рекламе и других акциях, обещая дать денег, когда пристроит фотографии. Я согласилась.

Он начал снимать меня в различных костюмах и в купальниках и очень просил изобразить стиль ню, то есть без одежды. Но я не могла на это пойти. Не потому, что тогда было строгое время, хотя, конечно, если сравнить с будущим, то это была эпоха жестокого лицемерия, табуированной сексуальности и пуританской морали. Вот

занятно: я помню это слово: «пуританский», но что это такое, не помню. Что-то религиозное. Россия, кстати, тогда была очень религиозной страной, все заседания Верховного Совета, Думского Правительства и Кремлевского Синклита начинались с молитвы (мусульмане и иудеи молились в сторонке отдельно), постоянно строились божественные дома, авторитет церкви был велик[11]. Я тогда еще не верила в Бога, то есть не чувствовала в себе этого, но была религиозной. Я знала, что вера – хорошо, полезно, что она правильно воспитывает детей, поэтому можно сказать, я все-таки верила – превентивно.

Так вот, я отказывалась по другой причине. Я думала о тебе, Никита. Я думала: вот ты вырастешь и увидишь мои когдатошние фотографии наряду с фотографиями порнозвезд и непристойных моделей, и тебе станет неприятно. Дети не должны видеть голыми своих родителей – так я думала тогда, дитя своего века, а ты, конечно, только посмеешься над моей ископаемостью.

Дэн снимал меня несколько дней подряд. И однажды не выдержал, набросился на меня. Сказал, что фотографии только повод, что он в меня влюбился, что хочет со мной секса. Я ударила его штативом. Он упал и стал спрашивать, почему я так себя веду? Я ответила, что мне противен не только он, но на данный момент все люди, включая отчасти и себя. Разве ты не заметил, спросила я, как много я употребляю духов? Это потому, что у меня аллергия на запахи, напоминающие запах органического клея. Особенно я ненавижу сыр. (Кстати, Никита, мама, жалея меня, не покупала в это время сыра, а суп, основанный на костях, варила в мое отсутствие, и Лара с Денисом быстро съедали суп, зная, как меня мутит от запаха бульона). Короче говоря, я объяснила Дэну, что у меня аллергия на все, в чем есть хотя бы небольшой элемент тления, гниения, брожения и прокисания, в том числе человеческое тело, поэтому у него нет никаких шансов. Узнав, что причина не конкретно в нем, Дэн успокоился. Он даже стал рассказывать о моей особенности всем своим знакомым и друзьям, что было совсем уже лишнее.

Фотографии Дэн носил по разным журналам и рекламным агентствам, и ему повезло, вернее, нам: я стала сначала лицом местного туристического агентства, а потом фабрики женской одежды. Они шили очень плохие вещи, но для меня покупали что-нибудь дорогое от мировых популярных домов моды, спарывали лейблы и нашивали свои, и в таком виде фотографировали. Мы с Дэном стали зарабатывать небольшие деньги.

В это время открывалось много гладких и блестящих журналов, они назывались проще, но не помню, и вот такой новый журнал появился в Саратове, и они поместили на обложку мою фотографию, а также заголовок: «КТО ОТРАВИЛ ДИНУ?» Это был центральный материал номера – рассказ о моей неприятности на конкурсе с предположениями о виновниках, но обочными, чтобы не разозлить действительных злодеев. Были, кроме обложки, и другие фотографии на несколько страниц. Состоялась презентация журнала. Я пригласила маму и Лару. Мама, конечно, отказалась, а Лара пошла: жених был в Москве, а она не любила отказывать себе в развлечениях.

Презентация прошла перфектно, я была в центре внимания.

Ближе к концу вечера ко мне подошел один человек, я не помню его фамилии, что-то простое, предположительно Петров, и сказал, что прочитал о моей удивительной аллергии и интересуется, неужели это правда?

– Да, – сказала я, – это правда.

– Как вы тогда с мужчинами это самое? – спросил он с disgusting[12] усмешкой, и оборот

«это самое» прозвучал в его рту грубее, чем если бы он выругался. Права была моя мама, когда говорила, что у некоторых людей даже слово «хлеб» звучит непристойно.

– Никак, – ответила я.

– Этого не может быть! – поразился он.

Я молча отвернулась и отошла.

Но предположительный Петров не отстал так просто. Он был из правительства губернии, лет сорока, по тогдашним понятиям еще молодой, но уже зрелый мужчина. Он мне был противен не только запахом, а телосложением: пухловатый и свиновидный, будто ему под кожу везде равномерно закачали розоватый жир.

Улучив меня в углу, он сказал:

– Есть запах, который отбивает любые запахи и напрочь уничтожает аллергию.

Я поневоле заинтересовалась:

– Какой?

Он достал из бумажника толстую пачку юаней[13] и потряс ею:

– Деньги! На них ни у кого не бывает аллергии!

Как же он ошибался! Он не знал, что именно на деньги я реагирую особенно отвращенно. Они проходят через многие руки, пропитываются людским потом, с их отвратительным запахом сравним только запах дохлятины. Дэн всегда давал мне деньги новыми купюрами или в толстом конверте, а покупки я просила делать младшего брата, которому это очень нравилось.

Поэтому, когда этот наглый чиновник взмахнул своими деньгами, мне показалось, что от них полетели брызги заразных флюидов, мне стало так плохо, что я чуть не потеряла сознание, а потом ушла в туалет, где из моего организма выплеснулись рвотные массы.

Тогда предположительный Петров решил зайти с другой стороны – со стороны моей сестры. Он стал выпытывать у нее сведения про меня, задавая странные вопросы вроде: «Чем ее можно взять?» Лара сказала, что ничем. Он сказал, что так не бывает. Он сказала, что бывает. Предположительный Петров неожиданно свернул и спросил, чем можно взять ее. Надо знать Лару: она хоть всегда имела широкие границы понятий о морали, но все-таки любила сама эти границы устанавливать. И она гордо сказала:

– Если вот так с налета, то ничем.

Но он задал хамский вопрос:

– Сколько? – имея в виду цену Лары, как женщины.

Лара попросила его перестать.

Тогда он предложил ее подвезти ее на своей служебной машине. Сам он не мог вести машину, потому что был пьян. Лара ответила, что у нее у самой есть машина. Она имела тогда недорогую машину, на которую частично заработала, а частично ей подарил ее московский жених.

– Тогда подвези ты меня, – воскликнул предположительный Петров. – Как типа такси!

– Дорого будет стоить, – в шутку ответила Лара.

– Плачу тысячу! – сказал он.

Лара вышла на улицу, села в машину, предположительный Петров тоже загромоздился туда. Она сказала ему, что не хочет его везти, но он упрямо совал ей деньги. Хорошо, сказала Лара, но денег не взяла, а попросила его положить их в бордельчик?... шалманчик?... Не помню, как-то очень смешно называлось эта небольшая ячейка для маленьких предметов на приборной панели кара.

Он положил туда деньги, они поехали, а сзади тронулся огромный кар-ваген с водителем предположительного Петрова и двумя девушками неизвестного назначения. То есть известного, но Лара на них не обращала внимания.

По пути предположительный Петров продолжал интересоваться ценой Лары. Она отшучивалась. Наконец приехали. Девушки известного назначения проявили неожиданную женскую солидарность и стали уговаривать предположительного Петрова пойти с ними домой, оставить Лару в покое. Но он цинично обругал их, дал им денег и отпустил вместе с шофером. А из машины Лары уходить не хотел. Ей становилось уже страшно. Она сказала, что не может иметь сексуальный контакт по физиологическим причинам. Тогда он потребовал оральный секс за две тысячи. Лара отклонила. Предположительный Петров, видимо, привык добиваться если не всего, то хотя бы чего-нибудь. Поэтому он предложил Ларе снять с себя нижнее белье (самое нижнее) и отдать ему. За тысячу. Лара и это отказалась сделать. Тогда он просто накинулся на нее руками, ей пришлось выскочить из машины и побежать. Он погнался, но упал и стал бессмысленно ворочаться на земле. Лара вернулась в машину и уехала.

Этим не кончилось: утром предположительный Петров позвонил Ларе (она, отговариваясь от его предложений, вынуждена была дать ему свой телефон) и задал вопрос:

– В чем все-таки дело?

Лара ответила, что она не привыкла вот так, после деcяти минут знакомства, идти на сексуальный контакт. Если ему нравится скорость, у него есть девушки, которые за деньги.

– Я не хочу за деньги, я хочу по любви, – высказался предположительный Петров.

– Тогда надо поухаживать за девушкой, – объяснила Лара.

– Сколько?

– Хотя бы месяц.

– Нет, – сказал предположительный Петров. – Я много работаю и у меня нет столько времени.

– На нет и юридической оценки нет, – ответила Лара странной поговоркой того времени.

Она рассказала нам с мамой о поведении наглого чиновника, смеясь и возмущаясь: с какой стати он решил, что она способна на такие поступки? Мама ахала и радовалась, что Лара осталась жива, а я сказала ей, что она сама виновата.

– Чем это? – изумилась Лара.

– Не надо было вступать в разговор.

– Но я же просто! Я никаких намеков не делала!

– Хорошо. Но уж тысячу брать за проезд точно не надо было.

– Да у него этих тысяч! Захотел – дал! Не за что-нибудь, а за проезд. Я его за язык не тянула!

– Как ты не поймешь, – сказала я. – Неважно, за что ты взяла деньги, ты их взяла. Эти люди, если что-то дают – деньги, подарок, даже просто хорошо к тебе относятся, это для них аванс будущих отношений. Ты откликнулась, ты взяла, ты сказала «а», после этого он убежден, что ты обязана сказать и «б», и «в» - далее везде до конца алфавита. Понимаешь?

Лара задумалась и вдруг сказала:

– Вот ты и выросла, сестренка. Я-то думала, что ты дурочка совсем. А ты, оказывается, разбираешься в жизни. Пожалуй, надо вернуть ему деньги.

И она действительно их вернула, а потом рассказывала, что он встретил ее радостный, думая, что она изменила решение. Но, когда она положила перед ним деньги, он весь затрясся, начал кричать и позвал охрану. И охрана прибежала, он приказал схватить Лару, охрана схватила, но предположительный Петров впопыхах не успел придумать, что сделать с Ларой, поэтому просто велел ее выкинуть из здания губернской администрации.

Лара рассказывала это, а я опять в который уже раз думала о том, как мы не защищены…

Но все же не надо думать, Никита, что таких людей было много. Нет, скорее, они были в меньшинстве. Но не также надо полагать, что большинство – хорошие люди. Нет, хороших тоже было меньшинство. Многочисленный жизненный опыт и знания, взятые из разных источников, давно уже объяснили мне: человечество состоит из двух меньшинств: преимущественно злого и преимущественно доброго, которые и борются друг с другом относительно открыто и напрямую. А между ними огромная прослойка никакого человечества, ни злого, ни доброго, начинка между двумя тонкими корками, это люди, которые могут быть любыми в зависимости от обстоятельств.

А больше всего в людях, с которыми я встречалась, меня привлекало то, что я имела сама – энергия, векторность, креатив, самомышление. Другими словами говоря, 希望提前 [14],strength of mind[15] и –وضوح الاعتبار [16]

 

Письмо четвертое

 

Я зашла вперед, Никита. На этой презентации случилось более разительное для меня событие. Я там встретила мужчину, который тоже мог стать твоим отцом, но нее стал. В каком-то смысле он твой первый не-отец.

Это было так. Я ходила на презентации с бокалом вина, никого не подпуская слишком близко. И заметила мужчину лет тридцати, высокого, с вьющимися светло-русскими волосами, который тоже, как и я, всех сторонился. Ему было здесь явно неприятно, он избегал общения. Взяв в руки бокал, он долго его осматривал, но не решился пить, поставил на место. Точно так же он отнесся и к фуршетным закускам.

Поневоле думаю: меня бы сейчас туда! Боже мой, какими простыми, обыкновенными вещами казались лоснящиеся ало-красные и бело-желтоватые ломтики рыбы, кусочки, приготовленные из животных: коров, баранов, кур, гусей… а эти замечательные шарики, красные или черные, зародыши рыб: берешь ломтик черного хлеба, намазываешь желтым густым продуктом из преобразованного молока, а сверху немного этих зародышей… икра, вот как это называлось! Икра!.. Но это деликатесы, многие мои сейчасные современники никогда не пробовали не только этого, они не пробовали таких элементарных блюд, как ломтики картофеля, жареные в немногом масле, зеленые огурцы с волнующим запахом весны, красные помидоры с ароматом здоровья и не убитой крови. Возможно, им, привыкшим к концентратам протеина, был бы ужасен мой рассказ. Мы сами многие (я в том числе) прошли через акции reorientation[17], когда плотоядное человечество осознало необходимость отказа от животной пищи. Людей в массовом порядке приводили, например, на скотобойню и в их присутствии убивали корову или резали свинью, а потом предлагали еду из убитых трупов. Никто не мог ее есть, а многие потом вообще никогда не могли есть мяса, но некоторые все-таки оставались и могли. А потом уже не надо было этих мер, животная пища исчезла совсем вместе с самими животными…

Не хочу о грустном.

Неожиданно я заметила, что волнистоволосый мужчина стоит неподалеку и рассматривает меня. Каким-то образом я поняла по его взгляду, что его интересует не моя красота, а что-то другое.

Он сделал пару шагов в моем направлении и спросил:

– Диета? Ничего не пьете и не едите?

– Нет. Просто…

И мне вдруг захотелось сказать все честно. Такое бывало редко – не потому, что я скрытная, а потому, что всегда считала, что необязательно надоедать другим людям без необходимости своими словами и мыслями.

Я сказала:

– Просто мне противно.

– Мне тоже, – сказал он.

Мы отошли в сторону, в холл, где были растения в больших горшках, сели в… да что это со мной! Я совсем уже простых вещей не помню. Такие… На них удобно сидеть. Не стулья, а более мягкие, с подручниками… Что такое память, Никита? В ней почему-то сохраняется слово синхрофазотрон, абсолютно мне никчемушное, а слова простые, жизненные, куда-то проваливаются… В страшную дыру небытия, куда провалюсь и я, и ты вместе со мной, поэтому ты единственная причина, по которой я живу. Пока я живу, жив ты. Или я это уже говорила? Надо бы перечитать уже написанное, но я почему-то боюсь…

Мы сидели и общались.

Его звали Максим, Макс.

Он с удивительной откровенностью рассказал свою почти фантастическую историю: влюбился в знаменитую и красивую киноактрису (от которой теперь ни имени, ни кадра, ни следа – вот тебе и знаменитость…), поехал к ней, неделю искал возможность встретиться и нашел, затесавшись в обслуживающий персонал одной пресс-конференции, которая должна была состояться с утра. Он попал к ней в гримерку и увидел ее, только что приехавшую и, похоже, не выспанную. Она вся растрепанная, но самое ужасное, что поразило Макса, когда он приблизился к этой идеальной красавице – запах изо рта, в котором похмельные явления смешались с парами, исходящими из больного, как было можно предположить, желудка. Макса как ударило, с тех пор у него аллергия на женщин – то есть почти такая же болезнь, как у меня.

– На всех женщин? – спросила я.

– Да. Но особенно на красивых.

– Мне хуже, у меня аллергия на всех людей вообще.

– То есть я тебе тоже противен? – лукаво спросил Макс.

– Да, в какой-то степени, – рассмеялась я.

– Я тебя тоже еле терплю, – сознался он с улыбкой.

На самом деле быстро выяснилось, что у нас друг на друга не такая уж сильная аллергия. А после нескольких встреч она стала совсем почти незаметной. Обычно он заезжал за мной на своем каре, в салоне которого всегда витали запаховые приятные отдушки, мы выезжали за город и гуляли среди природы, которая тогда была намного чище человеческой среды.

Однажды Макс, взяв меня за плечи, сказал, что он очень хочет поцеловать меня, но боится непредсказуемой реакции. Я честно ответила, что тоже этого хочу и тоже опасаюсь аналогичного казуса.

Но мы все же решили попробовать. Макс осторожно прикоснулся своими губами к моим и тут же отпрянул.

– Тебе не понравилось? – огорчилась я.

– Нет, просто побоялся тебя испугать.

Я предложила попробовать еще.

На этот раз он был смелее и, искусно раздвинув в процессе поцелуя мои губы, всунул свой язык в мой рот и начал им шевелить там направо и налево, облизывая мои зубы и мой язык. Это было слишком неожиданно, я оттолкнулась от Макса руками и села на траву. Он молча стоял надо мной.

Я вспоминала о своих ощущениях. С одной стороны – да, странно, когда в тебя проникает часть чужого тела, с другой, было в этом что-то приятное. Мне хотелось повторить это. И я сказала об этом Максу. Он обрадовался.

Повторение оказалось лучше первого опыта.

И я поняла, что все неизбежно должно прийти к сексуальному контакту, к тому, чего я очень боялась – особенно после появления аллергии. В этом плане я была, Никита, страшно отсталой от большинства современных мне девушек, но и они были отсталыми, если сравнить их со следующими поколениями.

Кстати, книги, посвященные межполовым отношениям, написанные до двадцать первого века, перестали читать уже в тридцатые годы. Или рассматривали как исторические источники. Особенно удивляли отношения в семье, построенные на нелепом и фальшивом праве собственности одного на другого. Роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина» понимался людьми двадцать первого века как юмористическое произведение. Посуди сам. Жена страдает из-за сексуального разового контакта мужа с другой женщиной. Какое это имеет к ней, то есть к жене, отношение? Он же не ее заставляет с кем-то иметь контакт? Другой мужчина, военный, скакун на лошади, не помню, как звали, не может сразу сказать Анне Карениной о своих чувствах, а она ему. Каренин, муж Анны, мучается вместо того, чтобы радоваться, что жена имеет секс с другим, её это делает позитивной, а самого Каренина избавляет от половых обязанностей, уже обременительных в его возрасте. Знаешь, Никита, как это было бы в современном романе, то есть романе золотого века (сейчас никаких романов нет)? К примеру, встречаются Вронский, Анна и Каренин. Анна понимает, что Вронский нравится ей, а Вронский понимает, что Анна нравится ему. По принципу общения without reserve[18], утвердившемуся еще в тридцатые годы, они не оглядывают друг друга, как шпионы, не прячут взглядами и словами своих мыслей и чувств, а говорят примерно так:

– Здравствуй, Анна, – говорит Вронский. – Мне нравится форма твоей груди, цвет кожи, твоя шея и глаза, было бы здорово иметь с тобой реальный контакт.

– Здравствуй, Вронский, – говорит Анна. – Ты молодой, в отличие от моего мужа, высокий, стройный, хотя слишком самодовольный и не очень умен. Но в целом ты мне нравишься и идея контакта мне не противна.

Вронский и Каренин раскланиваются друг с другом.

– Как ты стар и ужасен, Каренин, – говорит Вронский. – Что делать, возраст. Я говорю тебе не для обиды, а потому, что не умею врать и не вижу в этом смысла. А еще ты мне противен, уж извини, как муж женщины, которую я хочу.

– Ты мне противен еще больше, – говорит Каренин. – Но надо быть объективным: ты моложе и красивее. Я посижу, а вы с моей женой идите в SexStall, и очень надеюсь, что вам будет хорошо.

И все, и никаких бросаний под поезд.

Я нервничала: в отличие от почти всех моих сверстниц у меня еще не было секса. Хотя и для них это было не так просто. Ты не представляешь, Никита, какое значение имел первый секс для людей вплоть до тридцатых годов, какое это было мучительное и часто ошибочное событие! Крайне редко это происходило в обстановке спокойной взаимной симпатии, в комфортной тишине, обычно все было нервно, наскоро, торопливо, смущенно и глупо. Отсюда и психические травмы и нежелательные беременности, не говоря уж о заболеваниях. При этом почти обязательно – чувство жуткого волнения и смущения у юноши, чувство непреодолимого (опять забыла простейшее слово, означает – дискомфорт, ощущение неправильности сделанного поступка или того, который собираешься сделать; вспомню потом)[19]*.

Начиная с тридцатых (в развитых странах и раньше), проблема решалась элементарно: появились социально-психологические службы, предлагающие юному населению несколько вариантов. Как известно, все основано на атавизмах. У юноши – атавистичный страх перед женским телом и одновременно боязнь оказаться несостоятельным. У девушек – не менее атавистичное ощущение «таинства», связанного с потерей девственности, и глубоко укоренившееся переживание за моральные последствия: социум тысячелетиями воспитывал негативное отношение к несанкционированной браком потере девственности, девушка считалась опозоренной. Уже в начале двадцать первого века это было, к счастью, не везде и не всегда, но все же оставалось в значительных количествах. Но главное, что напрягало – личностные отношения. Юноша видит конкретную девушку, он ее боится, он с ужасом думает, что она может рассказать о его позоре, если он приключится. А девушка имеет дело с конкретным юношей и тоже представляет, что он может рассказать о ней после случившегося. И даже если не расскажет: само общение до первого секса и после первого секса наполнено неловкостями, неестественными движениями и словами. Цивилизация породила эти комплексы, но она же с ними и справилась. Психологи поняли, что именно это, личностное общение следует исключить. Конечно, осталось некоторое количество любителей экспериментов и самодеятельности, но очень мало. Юноша приходит в центр СИ (Сексуальной Инициации) анонимно, попадает в комнату, где его ждет женщина-волонтер, юноша заранее надевает маску, он уверен, что о случившемся никто никогда не узнает, если он этого сам не захочет, и в течение буквально пяти минут становится спокойным, раскрепощенным, и все совершается комфортно, оставляя у юноши только позитивные ощущения. Для закрепления он может прийти еще несколько раз. Точно так же девушка приходит в СИ, где мужчина-волонтер, гигиенически стерильный и анонимный, производит с нею соответствующую операцию. Все это приравнивалось к медицинской деятельности, что совершенно справедливо. Если же юноша и девушка чувствовали влечение друг к другу, но при этом понимали неизбежность психологической травмы, они приходили в СИ вместе. Волонтеры-наставники, мужчина или женщина, иногда вдвоем, объясняли молодой паре, что сейчас должно произойти, они десакрализовали происходящее, переводили даже в план юмора, небольшого карнавала, ибо нет большего врага для нормального секса, чем угрюмая серьезность. Когда я вспоминаю сцены из старых фильмов, где любовники сближаются с хмурыми – это называлось страстью – лицами убийц, я хохочу. И пара уходила довольная, счастливая, не испытывая никакой нравственной абстиненции.

Всяческие же симуляторы с компьютерными программами, модные в десятые и двадцатые годы, недолго были популярными: самый совершенный симулятор, имеющий 100% аналогии тактильных ощущений, не сравнится с живым человеком.

Но все это было потом, а я-то жила в свое время.

Я доверяла Максу, рассказала ему о всех своих страхах и опасениях. Он сказал, что понимает и даже разделяет их, потому что после неудачной встречи с дурно пахнущей знаменитостью у него никого не было. Мы решили, что единственный способ избежать стресса и неловкостей – оказаться в нейтральном пространстве: что дома всегда кажется, что за тобой подсматривают твои вещи.

Это были зимние каникулы после моей первой сессии, которую я сдала блестяще.

Я сказала маме, что поеду на неделю в города Золотого Кольца посмотреть старину, она одобрила.

И мы поехали с Максом – на его машине, чтобы не портить себе настроение в набитом людьми пространстве поезда или самолета.

Ехали долго, но без скуки: разговаривали, слушали музыку.

В одном из городов, название которого выплеснулось из моей памяти, мы остановились в лучшей гостинице. Правда, Макс, войдя в номер, тут же вышел, позвал горничную, вручил ей денег и попросил убраться заново и принести абсолютно новое белье, которое мы постелем сами. Она удивилась, но выполнила просьбу.

Два дня

 

Письмо пятое

 

Два дня мы никуда не выходили. Читали, смотрели телевизор, фильмы, говорили, лежали рядом – привыкали друг к другу.

– Ты мне все больше нравишься, – сказал однажды вечером Макс. – И уже почти совсем не чувствую приступов тошноты, хотя ты красивая. Только я не советую тебе часто смеяться. У тебя смех похож на кашель.

– А ты все время чешешь шею, – сказала я, не желая скрывать правды.

Он встревожился:

– Прямо-таки все время?

– Да. Наверное, просто привычный жест. Я, когда думаю, верчу себе левое ухо.

– Я заметил. Это не очень красиво. Когда я чешу шею, это тоже некрасиво? Скажи честно. Я могу быть только с девушкой, которую ничто во мне не раздражает.

– Меня не раздражает. Даже прикольно.

Прикольно, Никита, это сленг, это разговорное выражение того времени, означает: смешно и интересно.

– А красных следов от чесания нет? – продолжал беспокоиться Макс.

– Нет.

Видимо, страх разглядеть друг в друге еще что-то неприятное, нас поторопил. И этой ночью, в кромешной темноте все произошло. Без особых, честно скажу, эмоций, но, может, это и лучше, зато не было стресса.

Мы провели там еще несколько замечательных дней.

Вернулись, я продолжила учебу.

Макс работал дизайнером, фотографом, художником-оформителем, они пересекались с Дэном, который продолжал оставаться моим основным фотографом. Узнав, что у меня и Макса отношения, он долго смеялся и сказал:

– Макс молодец, хорошо использовал информацию.

– Какую? – спросила я, предчувствуя что-то разочаровательное.

И Дэн сообщил, что он некоторое время назад рассказал Максу, как и некоторым другим, о моей аллергии. Макс отреагировал странной фразой:

– Ага, вот на эту аллергию ее и надо ловить!

То есть, как объяснил Дэн, Макс специально притворился, что у него аллергия на девушек, особенно красивых, чтобы на этой почве приморочить мне голову и добиться того, чего он захотел сразу же, как только увидел мои фотографии.

Конечно, я сначала очень расстроилась.

Я потребовала у Макса, чтобы он признался, так это или не так.

Он признался: да, так. Но сказал, что сделал это из-за любви.

И я подумала: в конце концов, обман из-за любви можно простить. И довольно быстро отношения у нас с ним возобновились.

Но вскоре я встретила его на улице с девушкой. Он вел ее к своей машине, обнимая за плечи. Она была красива, но никаких следов аллергии и тошноты у Макса не было заметно.

На этом моя первая любовная в жизни история кончилась.

И кончилось мое письмо, у меня нет сегодня бумаги. Но я достану, обязательно достану.

Я теперь засыпаю с таким чувством, что меня ждет большая радость. Вот подтверждение главной идеи золотых пятидесятых: все, что тебе нужно, есть в тебе самом! Во мне – эти письма, и написанные, и ненаписанные. Они стали смыслом моей жизни. Я даже уверена, что, пока я не расскажу тебе все, что хочу, не умру, не дам себе умереть.

У меня кончилась бумага.

Что ж, 事情結束,人們不[20]

 

Письмо шестое

 

Дорогой сыночек мой Володя!

Я боюсь того, что происходит с моим умом, с моей памятью.

Я добыла бумагу и хотела начать продолжить мои письма к тебе, но вдруг поняла, что совершенно забыла, что я писала раньше. И вот, чтобы не ошибиться и не повторяться, решила перечитать. Не надо было этого делать, но сделать это было необходимо. Я сразу же наткнулась на имя Никита. Пожалуйста, не обижайся, что я называла тебя так. Я объясню. Существует такой психологический феномен: sudden change[21] решения в последний момент. Это как раньше, когда при нажатии на избирательную клавишу требовалось из многих кандидатур выбрать одну. С самого начала ты уверена, что выберешь кандидата А., который тебе нравится и всем тебя устраивает. А., только А., никто, кроме А. И вот момент голосования. И ту вдруг нажимаешь на кнопку кандидата В., да так уверенно, будто других вариантов не было.

Или – ближе к теме – случай с моей сестрой и ее мужем-бизнесменом, Борисом, за которого она все-таки вышла, хотя это плохо кончилось. Все те месяцы, пока она вынашивала сына от Бориса, она называла его Васенькой. Будущий отец тоже его так называл. Василий, только Василий, в честь нашего с Ларой отца, без вариантов. Но, как только ребенок появился на свет, как только мы бросились Лару поздравлять с сыном Василием, она удивленно и раздраженно сказала: «Какой Василий? Бенджи, Бенджамин!» (Тогда как раз входили в моду интернациональные имена.)

Для меня ты всегда был Володя, Владимир, Володечка – до тех пор, пока тебя не было. Но как только пришло время сделать тебя живым, то есть написать о тебе, я вдруг переменила решение. Не знаю, почему. Могу догадываться. Наверное, считаю имя Владимир не совсем счастливым. Это глупо. Нет несчастливых и счастливых имен. Или потому, что расхотела называть тебя именем твоего отца, а именно так сначала предполагалось…

Неважно.

Я восстанавливаю справедливость. Отныне только Володя – навсегда.

Но не это главное, Володечка!

Главное: дорвавшись писать тебе письма, я упустила из виду, что ты ведь ничего не знаешь о той жизни, про которую я тебе рассказываю. И ты не знаешь, и те, кто наткнутся, быть может, на эти письма потом, в будущем, тоже ничего не знают.

Придется исправить ошибку. Я объясню кое-что из того, что уже написала, а потом буду давать комментарии по ходу действия, стараясь описывать все как можно проще.

Даже не знаю, с чего начать… В первых же строках я уместила столько слов и понятий… А ты ведь не знаешь самого простого. Даже, например, что такое отец. Неизвестно, как объяснили бы мне словари, придется давать определения самой: отец – это мужчина, у которого есть или были дети. По крайней мере, это определение верно для начала двадцать первого века и предыдущих тысячелетий, потом началась путаница.

Если у мужчины нет и не было детей, он не отец. Твой отец не стал твоим отцом, но он стал отцом других детей. Это я объясню тебе отдельно. Соответственно к этому примыкает понятие «мать», то есть я, хотя я не стала ею, но чувствую себя матерью. Мать – это женщина, произведшая на свет ребенка. Родившая. Хотя потом уже и не рожали. Понятие отцовства и материнства заменилось более верным и универсальным – authorship[22] или 著作权,专利权[23].

Итак, отец и мать. Мужчина и женщина, у которых есть дети.

Но ты спросишь, кто такой мужчина.

На этот раз у меня есть готовое определение, я его запомнила, потому что оно показалось мне смешным. «Лицо, противоположное женщине по полу», так оно звучит. Но для того, чтобы его понять, надо, во-первых, знать, что такое женщина, а во-вторых, что такое пол!

Я объясню тебе просто: весь биологический мир, вычитая некоторые исключения, делится на мужские и женские особи. Они спариваются, чтобы произвести потомство. Все, кроме людей. Люди спариваются не только для произведения потомства, но и для удовольствия. А чтобы не произвелось лишнее потомство, применяются предохранители. Если бы не было удовольствия (оно есть и у животных), особи разных полов не стремились бы спариться, потому что не чувствовали бы к этому тяги, а на потомство им было бы все равно. Больше того, все не рефлекторные действия человека связаны с удовольствием: половой акт, прием пищи, выделение отходов, игры, тренирующие тело и ум. Если бы не было стимула удовольствия, люди забыли бы про секс, еду и defecation. И не играли бы. Как следствие – атрофия мышц и мозга.

Впрочем, об этом было написано в миллионах книг. Книги, Володенька, это такие листы бумаги одинакового формата с напечатанным текстом, собранные под одну обложку.

Теперь ты знаешь, кто такие мужчина и женщина и для чего они общаются. То есть не только для этого, но без этого не было бы ничего другого. Собственно, теперь этого и нет, поскольку мужчины и женщины практически перестали общаться.

Я подумала сейчас: но ты вправе спросить, что такое человек.

Я отвечу: разумное животное. Млекопитающее.

Ты спросишь: что такое животное и что такое млекопитающее.

Придется объяснять.

А потом про биологические существа.

Про органическую материю, про белковую молекулу.

Так дойдем до происхождения жизни на Земле и откуда вообще Земля, откуда всё.

Это какой-то тупик. Я же не могу заменить собой все учебники и словари. Остается надеяться, что ты, а также потомки, если они будут, почерпнут все из еще каких-то источников. А если не будет потомков, то нет и проблемы.

И это слишком отвлечет меня от того, чтобы рассказать о себе, Володечка, и о тебе. Поэтому я лучше отдельно составлю словарик, без которого понимание будет совсем трудным, и приложу его к письмам. Наткнешься на неизвестное слово, посмотришь – и узнаешь его значение. А может, и сам догадаешься.

Ты спросишь: почему я говорю с тобой, как с действительно живущим?

Но для меня это так и есть.

Ты, как и я, прожил большую жизнь, хоть и не родился. Ты не родился фактически, но в моем воображении рождался настолько неоднократно, что более реален многих реальных людей.

Это пятно, Володя, след от того, что я заплакала. Плакать – это лить слезы из глаз. Слезы – реакция организма на горе и печаль. Хотя, бывают слезы счастья. Тогда так: слезы – реакция организма на потрясение, стресс.

Ты родился у меня в декабре, зимний крепкий ребенок. 13 декабря. По гороскопу, была такая шутливая форма определения характера и судьбы по звездам, звезды – общее название крупных космических объектов, многие из которых не были звездами, по гороскопу ты был Стрелец и рожден под знаком планеты удачи, Юпитера. Стрельцы – идеалисты, и это было в тебе, ты всегда верил в то, что может быть лучшее, чем то, что есть. У Стрельцов жадность к жизни, это тоже было в тебе. Стрельцы непосредственны, смелы, честны, все это в тебе было.

Например, однажды ты играл с детьми в детском саду и на твоих глазах более взрослый мальчик обидел девочку, обсыпав ее песком. Ты бросился на него, оттолкнул. Он сразу заплакал и начал кричать, жаловаться воспитательнице. А воспитательница в свою очередь пожаловалась на тебя. Когда за тобой заехала няня…

Или я?

Давай решим. После того, как ты родился, я много работала, я стала обеспеченной самостоятельно. Я могла позволить себе няню. Да, была няня. Но иногда заезжала я сама. В этот раз я заехала. Я заехала на каре, на автомобиле. Нам всегда там было хорошо вдвоем, мы могли ехать и разговаривать часами – что, впрочем, часто и бывало из-за

бесконечных московских … о неужели я и это забыла?! То, чем затыкают. Затыки, затычки? Короче - traffic jam[24].

Так вот, я заехала за тобой. Воспитательница рассказала, как все было, и я подумала, что мой сын растет драчун. Мне этого не хотелось, я со злостью, нет, скорее с досадой и разочарованием шлепнула тебя. Не сильно. Но ты поднял на меня свои глаза, и я сразу

поняла, что ты не виноват. Мне стало очень неуютно. Удивительно, что ты не рассказал сразу о своем поступке, а только потом. В этом выразилось твое нежелание оправдываться, если ты не был виноват.

Я решила возместить тебе моральный ущерб и на обратном пути хотела купить мороженое. Мороженое – это такое холодное лакомство. Как сладкий загустевший снег. Снег – это кристаллы замерзлой воды. Но ты сказал:

– Ты мне обычно не разрешаешь мороженого, почему сегодня?

Я сказала:

– Просто хочу. Я тоже буду есть мороженое.

Но ты сказал:

– Нет, ты меня задобряешь, а меня не надо задобрять.

Тогда мне пришлось купить тебе то, что покупала часто, и это не выглядело задобрением: маленькие творожки, облитые шоколадом, в блестящих упаковках. Ты это очень любил. Творожок – ласкательное от слова творог. Творог – продукт, получаемый от молока в результате какого-то процесса. Молоко – жидкость, которая образовывалась в домашнем животном по имени корова для кормления своих детенышей, не могу вспомнить, как их называли. Кот – котенок, ворона – вороненок… Нет, не так. Не коровенок. Русский язык очень странный, как и другие языки иногда в частностях. Есть слово, а производное от него совсем другое. Вот вспомнила пример: собака – щенок. Ничего общего. Логично – собачонок, правда? Но щенок. Почему, неизвестно. Я не узнала этого. Я долго живу, я многое узнала, но еще более многого не узнала. Вот и от коровы что-то такое совершенно другое было для названия ее детей – не помню.

Я держала в пакете перед тобой эти творожки, они были многих разных сортов, а ты совал туда руку и угадывал:

– Ванильный!

Или:

– Клубничный!

Или:

– Со сгущенкой!

Боже ты мой, Володя, какие я вспомнила слова! Какая музыка воспоминаний в этом слове – «сгущенка». В одном этом продукте, это густое засахаренное молоко, целая история страны! Страна, country, 國家, країна, מדינה (англ., кит., укр., иврит) – это государство с единым народом в определенных границах. Я когда-то читала, что сгущенка входила в обязательный набор продуктов советских военных рейнджеров еще во время Великой Отечественной войны, о которой я расскажу тебе позже. Это было любимое лакомство советских детей после войны, рассказывали мне бабушка и мама. Когда были трудности снабжения, рассказывала мама, в магазинах не было ничего, но сгущенка была всегда, поэтому в витринах из нее выстраивали красивые пирамиды, иногда добавляя банки красной икры.

Ты доставал творожок и, если он был угаданный, ты смеялся и радовался так, что я была счастлива, глядя на тебя.

Они были прекрасны, эти творожки. Красивая обертка с тонко металлизированной поверхностью, сверкающая, ты разворачивал и там лежал волнистый от наплывшего шоколада параллелепипед, ты аккуратно оборачивал его до половины, чтобы не испачкать пальцы, откусывал, появлялся белый или бежевый, лимонный, розоватый цвет, окруженный коричневой каймой. Ты опять откусывал, понемногу выдавливая творожок из обертки, и вот не оставалось ничего, ты с удивлением заглядывал: неужели уже все, неужели кончилось? Я знаю, ты делал это, чтобы повеселить меня.

Мой дорогой сын, я подумала, что, если бы прочла сейчас это кому-то, то у людей моего поколения, которых немного, выступили бы слезы воспоминаний на их глазах, а те, кто моложе, не поняли бы меня, они не помнят, что такое творожок в шоколаде, они никогда этого не пробовали!

Впрочем, я уже писала об этом…

Ты любил после прихода из сада залезть в емкость для мытья тела, я опять забываю простейшие слова, потому что давно исчезли предметы, их обозначающие, наливал туда горячую воду с пеной, брал игрушки, которые держались на поверхности, и целый час сидел там, играл, пел (петь – это издавать мелодичные звуки), разговаривал сам с собой. После этого мы ужинали, а потом вместе сидели и коротко смотрели на телевизор. Телевизор – такое внешнее устройство для показа событий и людей, находящихся в другом месте. Они потом исчезли. Появились сначала устройства в виде маленьких фонариков, позволяющих проецировать изображение на любую поверхность, а потом внутреннее устройства в виде внутричерепных компьютеров, которые могли передавать все непосредственно в зрительные и слуховые соединения и нервы. Но все же телевизоры держались довольно долго, ибо большинству населения психологически требовалось смотреть то, что смотрят другие – иначе просто нечего было обсуждать, не возникало общих тем.

Потом мы играли в рисование или лепление из густых масс чего-то пластического, ты рисовал солнце и деревья, а лепил, бог мой, опять не помню, такие ушастые и пушистые, ты очень любил их лепить. И ведь я помню это животное, я помню, как оно выглядит, но выскочило, хоть убей, его имя. А старые люди бывают упорными – хочешь вспомнить именно сейчас, когда приспичило. Поэтому я пока прощаюсь с тобой, целую тебя на ночь в щеку два раза, как обычно – и ты недовольно хмуришься этим нежностям, недостойным взрослого мальчика, но, я знаю, не спишь и ждешь, когда я приду и поцелую…

 

Письмо седьмое

 

Дорогой Володечка, это заяц, он же кролик, rabbit, один из любимых персонажей сказок. В жизни его использовали на мясо и шкурки для пошива шапок и шуб. Я вспомнила с помощью женщины, которая живет в ржавой железной бочке. Я спросила ее, потому что у нее доброе лицо. Не всех тут спросишь о прошлой жизни, некоторые начинают злиться. Это вообще не приветствуется: мысли о прошлом приводят к депрессии, надо думать только о будущем, хотя никто не знает, будет ли оно вообще. Я показала этой женщине уши, а потом сделала руки лапками, будто они короткие и немного попрыгала. И она тут же сказала:

– Кролик! Или заяц!

И мы вспомнили не только это, но и много сказок, много книг, посидели рядом и поплакали о том времени, когда заяц казался обыкновенной вещью, забыв о том, что уже в это время их было все меньше и были миллионы уже людей, которые ни разу в жизни не видели живого зайца.

Итак, Володечка, у меня кончились отношения с твоим первым не отцом, хотя он имел шанс стать им. Мне было трудно, я несчастнела с каждым днем, но взяла себя в руки. Кажется, в это время я наткнулась в книге Вэна Щипалова на такие строки (помню их дословно): «Нет того негатива, который нельзя перевести в позитив. Больше того, жуткий, блин, негатив, может привести просто к охренительному позитиву»[25]

Я потерпела крах своих первых любовных отношений, зато стала женщиной, что немаловажно. И почти избавилась от аллергии на людей, что еще важнее – иначе вообще непонятно, как бы я жилась среди них. Хотя все-таки избавилась не вполне, аллергия возникала приступами. А иногда я нарочно говорила, что она у меня есть.

 

Я продолжала блестяще учиться в университете.

Но работа моделью не прошла даром. Все-таки мои портреты были в журналах и висели на центральных улицах города, меня многие узнавали, это была настоящая популярность.

Лара говорила мне, что я просто обязана сделать карьеру на этом попирании[26], имея в виду не какую-то профессиональную деятельность, а личную жизнь, которая для многих женщин того времени и считалась карьерой. На самом деле меня интересовали простые человеческие отношения. Но мои сокурсники и сокурсницы со мной почти не общались, как и я с ними.

Зато повышенный интерес был со стороны людей, имеющих власть и деньги. Я сначала не понимала этого, но потом проанализировала. Человек, имеющий власть и деньги, становится все наглее и увереннее там, где эта власть и эти деньги играют роль. Но тем больше у него комплексов в личных сферах, где невозможно действовать властью и деньгами – в отношениях, например, с детьми или любимыми женщинами. Подчеркиваю, любимыми, а не покупными. Ухаживая за кем-то обычным, человеческим способом, они, привыкшие к победам, страшно боятся отказа, поражения, насмешки. Именно поэтому им было легче приступать ко мне: если я не пойду навстречу, это всегда можно объяснить моей болезнью: «Она меня не полюбила, но она вообще людей не любит». То есть мой отказ для любого мужчины был психологически вполне комфортен.

А с Ларой история продолжилась. Хоть она и вернула предположительному Петрову деньги, тот не успокоился. Я ошиблась, считая, что такие люди злятся, если после «а» не говоришь «б». Они злятся и тогда, когда не произносишь ни звука. К тому же, его конфуз видели охранники, подчиненные, посетители, о нем рассказали начальству предположительного Петрова, которое, конечно, не упустило возможности подикобразничать[27].

И он стал преследовать мою сестру. Сначала были звонки с различными предложениями. Лара твердо отвечала нежеланием общаться. Тогда его машина начала подъезжать к нашему подъезду, он сидел там и ждал, когда Лара выйдет. Мама однажды не выдержала и забросала машину с балкона помидорами (такие красные земляные фрукты, мокрые внутри), предположительный Петров не вышел, но зато выскочил его драйвер и начал нецензурно обижаться на маму. Я была дома, вышла и громко сказала, обращаясь к предположительному Петрову, что мужчина, допускающий, что в его присутствии другой мужчина грязно оскорбляет женщину, есть не мужчина, а тряпка и слизняк (червеобразный моллюск). Только после этого предположительный Петров высунулся и приказал драйверу замолчать.

Лара несколько дней не выходила из дома. Вызывала милицию. Милиция два раза приезжала, беседовала с предположительным Петровым и уезжала. Больше она не стала появляться, сколько Лара ни звонила.

Потом все-таки терпение предположительного Петрова исхудалось, он уехал.

Но подкараулил ее через несколько дней, грубо приставал, выдвигал откровенно негодяйские предложения.

Лара была вынуждена позвать из Москвы своего жениха Бориса, хотя сначала не хотела впутывать его в конфликт. Он приехал, Лара, вся в слезах, рассказала ему обо всем, Борис сказал:

– Да я убью его, дурака!

Лара даже испугалась, стала уговаривать Бориса, чтобы он этого не делал.

Борис пообещал держать себя в руках.

И действительно, он не только не убил этого дурака, но полдня провел в его кабинете, о чем-то переговариваясь. В результате домогания предположительного Петрова прекратились, а вскоре мы узнали, что он стал деловым партнером Бориса. Лару это слегка обидело, но я сказала ей: не так уж плохо, когда даже свиноподобной личности дают шанс сделаться человеком. Кстати говоря, не таким он уж и свиноподобным оказался, когда мы познакомились поближе. Подтвердилась моя мысль: если с вами допускают вольности, значит вы сами позволяете это делать или даете на это явный или скрытый намек.

А в моей жизни продолжали появляться мужчины, которых поразила моя красота в журнале или на рекламном плакате. К сожалению, многие были уверены, что, если девушка показывает себя людям, то она готова и на все остальное: вечная путань роли человека и его сути.

Один из них сумел поразить меня своей оригинальностью. Это было во время 離開冬天 [28], любимого праздника русского народа. Снег в те времена, насколько я помню, лежал до мая, но в этот год весна была ранняя, он начал испаряться уже в феврале. А тут как раз праздник. А снега уже нет. И вдруг я просыпаюсь и вижу, что во дворе и на улице полно снега, а у дома стоят, ты не поверишь, Володя, сани, запряженные в трех лошадей черного цвета. Тогда еще сохранялись лошади в цирке и в спортивном учреждении, сейчас вспомню, как оно называлось… Гиппократ, Гиппиус, гиппопотам… Гипподром, кажется так. Потому что лошадь на каком-то древнем языке – то ли «гиппо», то ли «гиппус»… Так вот, в санях сидел уже знакомый мне министр губернского казначейства Чижинцев, который всех убеждал, что он происходит от дворян, поэтому в нем генетически заложено стремление к старинному образу жизни. В тот день я убедилась, что это правда. Я согласилась с ним прокатиться: у него была репутация человека порядочного, веселого, у него была любимая жена и две дочки, которых он обожал.

Выяснилось, что по его указанию снег привезли не только на улицу, но и на всю дорогу за город, где, окруженный рощей, находилось поместье Чижинцева. Это был резной деревянный дворец с пристройками и еще другими зданиями вокруг. Меня, помнится, эта архитектура привела в восторг, а сейчас невольно думаю о другом: сколько дерева ушло на постройку, сколько топлива, сколько людей могло бы обогреться вокруг костров из этих бревен, мне сегодня так холодно, Володенька, ужасно холодно.

Но продолжу.

Многочисленные domestics[29]бросились открывать ворота, провожали нас с Чижинцевым во дворец по настеленным на снег коврам. В огромном дубовом зале пылал камин, стоял стол с яствами, едой и пищей (или это одно и то же? – я путаюсь), различные напитки. Ничто не напоминало о современности. Чижинцев в каком-то смысле опередил свое время – в золотые пятидесятые очень модно стало устраивать исторические аттракционы. Человек мог попасть в любую эпоху, в любой город, в любой интерьер, стать средневековым рыцарем, султаном, русским помещиком. Естественно, роли каких-нибудь сарацин, визирей, наложниц и холопов исполняли специальные люди. Однако были и те, кто хотел окунуться в историческое прошлое наложницей или гладиатором.

Меня смутило, что мы остались одни, прислуга вся исчезла, присутствия жены и детей не было заметно.

Чижинцев, в исторически обоснованном кафтане, попросил меня тоже нарядиться в старинный (забыла, такое глухое длинное платье), после этого угощал, говорил, веселясь, старинные слова, что-то вроде «Не лепо ли ны бяшет, братие, начати старыми словесы трудных повестий о полку Игореве...» – рассказывал таким образом о своих подвигах.

Это было забависто, но я все-таки спросила, где его семья. Чижинцев ответил, что отправил ее в теплые края погреться на солнце. Потом попросил меня помолчать и просто смотрел на меня. Я довольно долго молчала, но устала и спросила:

– Что вы смотрите?

Он вместо ответа спросил:

– У тебя много претендентов?

– На что?

– На руку и сердце.

Я напомнила ему про свою аллергию.

Он сказал, что не верит в нее.

– Могу показать справку.

– Я тебе десять справок покажу, включая о том, что я имбецил. Нет, возможно, что-то у тебя в этом духе есть. Меня самого от многих людей тошнит. Речь не об этом.

– А о чем?

И он повел свою речь, которая меня привела в состояние растерянности.

За тобой идет охота, сказал он, хотя ты этого не знаешь.

На тебя делают ставки, сказал он.

Ты живешь в мире, сказал он, где все уже обожрались деньгами, золотом, автомобилями, домами, властью, славой…

– Не все, – перебила я.

– Все, о ком стоит говорить, – резко ответил Чижинцев. – Мир хочет погибнуть, но погубят его не деньги, не войны, погубит его красота. Единственное, что еще не надоело. Я к тому, что тебе не дадут жить спокойно. Тебя растерзают. Подставят. Обманут. Все это плохо кончится. Когда кто-то из мужчин смотрит на тебя и думает, что ты достанешься другому, в нем просыпается неандерталец.

– Ты споришь с классиком? – попыталась я свернуть с темы, имея в виду Достоевского и его самую известную фразу о том, что красота спасет мир.

– Да, спорю, – тут же понял меня Чижинцев. – Спорю и настаиваю: красота погубит мир! Потому что люди хотят жить все красивее и красивее, иметь красивые вещи, красивых мужей и жен, все красивое, а красивое затратно, поверь мне, как финансисту, оно истощит ресурсы человечества, и человечество сдохнет.

– Достоевский имел в виду духовную красоту, – сказала я.

– Тогда мы с ним оба правы. Духовная, может, и спасла бы, да материальная не даст! А они связаны! Они друг в друге! Человечество, повторяю, выдохнется в погоне за красотой. Не обязательно глобально даже говорить, ты на своем примере посмотри, что творится с людьми из-за тебя!

Увы, он был прав. Со многими теми, кто пытался иметь ко мне интерес, происходили плохие изменения. Тот же Макс, который практически легко получил ко мне доступ, уже через несколько месяцев изменился в худшую сторону. Он увидел мой взлет, мой начинающийся триумф и в нем заговорила запоздалая сожалелость. Известно ведь, что человек ориентируется не столько на свой вкус, сколько на мнение окружающих. Когда Макс понял, что у него была лучшая девушка Саратова, которую он бездарно упустил, ему стало очень некомфортно. У него даже появилась экзема на нервной почве.

Другие примеры: мейджор, влюбившийся в меня, но переключившийся на Лару, вскоре спился и был прогнан со службы, предположительный Петров потерял интерес к своему правительственному в масштабах губернии бизнесу, начал слишком грубо воровать, попал под следствие, а потом и в тюрьму. С Чижинцевым, скажу сразу, забегая вперед, произошло через несколько месяцев страшное событие: он втягивал в себя дым никотинового наркотика, бумажка, набитая этим тлеющим веществом, упала на пол, Чижинцев не заметил, заснул. А было это в одном из его теремов. И начался пожар. Заметили, стали тушить, пытались открыть. Но Чижинцев крепко заперся изнутри и не мог открыть – потерял сознание от дыма и из состояния сна перешел в состояние смерти. А тогда, представь себе, еще не было консервирующих страховочных веществ, которые позволяли умершему телу сохраняться до нескольких месяцев, после которых человека легко можно было оживить. Сейчас этих технологий тоже уже нет, ничего нет, поэтому все мы вымираем от пустяковых причин вроде остановки сердца.

Но я отвлеклась.

Чижинцев, тогда еще живой, не сгоревший, говорил мне:

– Я давно уже прикупил на подставных лиц пару отелей в Крымской республике[30]. Я давно хотел этим заниматься. Дело хорошее – и прокормит нас до конца жизни. Я буду работать, ты будешь растить детей.

– Мне делали подобные предложения. И у вас есть свои дети, – напомнила я.

– Кто там тебе делал предложения, меня не касается. Врали наверняка. А я серьезно. О семье не беспокойся, оставлю им дом, деньги. Ну? Жду ответа.

Я ответила, что, хотя в принципе хочу иметь семью, детей и жить где-то в тихом красивом месте, но не сейчас, у меня еще довольно много личных планов. Это первое. Второе: чтобы принять такое предложение, надо, как минимум, любить мужчину.

– Полюбишь, – сказал Чижинцев. – Не было такого, чтобы женщина меня не полюбила после первой ночи.

– Но у нас не будет первой ночи, – сказала я.

– Почему? – удивился он.

– Потому что я не хочу.

Чижинцев помолчал и сказал:

– У тебя нет выхода. Здесь такие стены, хоть во весь голос кричи – никто не услышит. А если и услышат, на помощь не придут. Я, чтобы ты знала, в тенистом кабинете губернии третий человек. А буду первым – очень скоро.

– Ты что, хочешь применить насилие? – спросила я Чижинцева.

Подумав, он сказал:

– Да, пожалуй. Для твоего же спасения.

– Объясни.

– То есть не насилие для спасения, – исправился он. – А свою дружбу и любовь я тебе предлагаю для спасения. Ладно, никуда не уедем, останемся здесь. Я и тут гарантирую тебе покой и безопасность. Иначе будет то, о чем я говорил. Даже если ты мое предложение рассматриваешь, как насилие – хорошо, пусть будет так. Но лучше одно насилие, гарантирующее стабильность, чем много насилий каждый день – со всех сторон.

– Ты кого-то на меня натравишь?

– Нет. Они сами натравятся.

– Не беспокойся. Есть милиция, есть прокуратура. Если будут угрозы, я обращусь туда.

Чижинцев расхохотался.

– Господи ты боже мой, – говорил он сквозь слезы смеха, – то ли ты дура, то ли ангел.

– Я не дура и не ангел, – ответила я ему. – Но я, извини, уважаю себя и заставлю других тоже уважать себя!

Да, Володенька, я так ему и сказала. Твоя мама иногда была очень смелой – быть может, безрассудно смелой.

Чижинцев выпил целый стакан крепкой спиртной жидкости белого цвета… сейчас вспомню… близкое к слову «вода»… Водка. Туча – тучка, репа – репка, вода – водка. Уменьшительно-ласкательное. Да. Он выпил целый стакан водки, ударил кулаком по столу и сказал:

– Я все понял! Ты для себя кого-то другого видишь? Мелковат я для тебя? Сестра твоя, я слышал, у тебя в Москву намылилась, а ты уж тем более тут не останешься! Гадюка, как я тебя убить хочу, прямо скулы сводит! Убить и мертвую тебя… – тут он замолчал и стал глядеть на меня мутными глазами.

Было страшно.

Но он преодолел в себе какие-то ужасные мысли и вдруг сполз на пол, положил свою голову мне на колени и попросил жалобным голосом:

– Погладь меня!

Я погладила.

– Пожалуйста, – стал он просить, полюби меня, меня никто не любит. Нет, вру, любят, все любят, но я тебя хочу. То есть люблю. То есть хочу, чтобы ты меня полюбила.

И так он долго еще что-то бормотал, а потом упал на пол и заснул.

Я оделась обратно в свою одежду и пошла из дома. У ворот человек в форме хотел остановить меня. Я пошла на него.

– Нельзя уходить, – сказал он, – без разрешения.

– А что ты мне сделаешь, если уйду? – спросила я.

– Ничего. Задержу.

– Попробуй.

Он протянул ко мне руку, но замер и глядел на меня в очаровательном свете ночной луны, в котором я была наверняка ослепительно красива и видела это по его глазам. Он даже весь задрожал.

– Открой, – приказала я ему.

Он подчинился.

Это был, Володя, один из первых случаев, когда я интуитивно поняла, насколько может быть большой моя власть над людьми, если я этого захочу. Я зафиксировала это, чтобы использовать в дальнейшей жизни.

 

Письмо восьмое

 

Чижинцев был не совсем не прав, когда предположил, что мелковат для меня. Действительно, я была хоть и onesta ragazza[31], но имела о себе довольно высокое мнение – и все выше, потому что это стимулировалось мнением окружающих. И без того красивая, я, наверное, в этот год приблизилась к лучшей своей форме, потому что не могла нигде появиться, чтобы на меня не оглядывались буквально все, кто находился в этом месте, включая стариков и детей.

Но что мне мог дать Саратов? Я не в смысле поиска житейского партнера, а в плане вообще перспектив? Ничего. Образование в университете? Я могла получить его и в Москве. Лара переехала в столицу, они поженились с Борисом, звали меня тоже в Москву, но не к себе, а вообще. Все упиралось в то, что я не хотела оставлять маму и младшего брата. К тому же, приближался новый конкурс «Краса Саратова», на который я решительно рассчитывала.

Но тут вмешалось непредвиденное событие в лице моего сокурсника Владимира. Не подумай, Володечка, это не тоже еще пока не твой отец. Мы оба ходили с ним на дополнительные курсы французского языка, кроме английского и немецкого, которые у нас были по программе. Эти курсы вел довольно пожилой преподаватель то ли Палкин, то ли Жердев, то ли еще что-то в этом роде, что ему очень шло, потому что он был похож на палку или жердь – сухой, длинный. И редкие седые волосы на голове. Тогда еще не было способов выращивать себе на голове волосы любой густоты и цвета, Жердев-Палкин расчесывал свои остатки в разные стороны, пытаясь прикрыть лысые поляны головы. Когда я пришла к нему на занятия в первый раз, он спросил, зачем мне это нужно. Вопрос меня удивил. Я сказала:

– Хочу знать французский язык.

– Тебе, девочка, вообще никакого языка не надо, – сказал он со странной усмешкой.

Я была с детства очень необидчивая, но понимала, что это плохо, и воспитывала в себе чуткость на insult[32]*, поэтому с видом более строгим, чем мне этого хотелось, я сказала:

– Пожалуйста, не надо говорить со мной в таком тоне.

Он смутился и сказал, что пошутил.

И вел себя в остальные занятия безупречно, даже как-то слишком официально.

В той аудитории, где у нас были занятия, стояла доска для писания кусками известняка, никак не вспомню, как это называлось, белое такое, Жердев иногда давал нам письменное задание что-то перевести, а сам уходил за доску. Доска была до пола, его не было видно. Я не интересовалась, что он там делал, а Владимир, этот самый мой сокурсник, о котором я сейчас расскажу, почему-то весь корчился от смеха и мимикой делал мне какие-то намеки, которые я не могла понять.

И вот однажды Владимир вскочил и толкнул доску. Она упала на стоявшего за ней Жердева. Жердева отбросило к стене со спущенными почему-то брюками. Он вскрикнул, вскочил, натянул брюки и убежал.

Больше он не появлялся на занятиях. Их стала вести старая женщина со скрипучим голосом, полуслепая, которой было все равно, кто перед ней, но у нее зато было отличное произношение.

Наверное, Володя, поступок твоего тезки, не ставшего твоим отцом, тебя прикоробит. А может быть, и нет. Отношение к таким вещам менялось в зависимости от времени. В десятые годы, годы молодежных движений против политкорректности, поступок Владимира считался бы нормой. Любой распоясавшийся юнец мог обидеть не только безвредного, в сущности, мастурбатора, но и человека нетрадиционной сексуальной ориентации (под традицией я имею в виду интерес мужчин к женщинам и наоборот), наркомана, алкоголика, женщину, индивида другой национальности или расы, вероисповедания и т.п. В двадцатые годы все осудили бы Владимира: терпимость в обществе приблизилась к максимальным границам, по правилам того времени Жердев имел бы право совершать то, что совершал, не за доской, а совершенно открыто, а я хоть и имела бы право не смотреть на это, но не могла бы осудить – посчитали бы, что я оскорбляю свободу выражения человеком своих эмоций, чувств и желаний. В тридцатые, в годы реакции и глобальной антиглобализации, Владимир мог бы вообще убить Жердева камнем и общество только плескало бы руками, одобряя. А в пятидесятые подобные проблемы отпали сами собой, ибо, если иметь в виду случай с Жердевым, он мог иметь точнейшую мою копию – во всех смыслах. Вопрос о сексуальных ориентациях отпал ввиду отмирания самого понятия ориентации, сравнительно с географией можно сказать, что север стал везде – и на западе, и на востоке, и на юге. Но то же можно было сказать и о юге, и о востоке, и о западе. Наркомания и алкоголизм отступили перед эйфоризмом, пол, расу и национальность у многих людей стало невозможно определить в силу либо не выраженности признаков, либо изменчивости их у одного и того же человека.

В то же время, о котором я тебе рассказываю, действие Владимира расценивалось как хулиганство, но при этом относительно допустимое в силу обоснованности причин. Меня удивило другое: я не думала, что Владимир может быть таким резким и эмоциональным. У меня создалось впечатление о нем, как о бесцветном, тихом, можно сказать, никаком человеке. И вдруг такой взрыв. Я поинтересовалась причиной, он сказал, что, во-первых, ему стало противно, во-вторых, что он меня любит.

Ты не поверишь, Володя, но это было фактически первое объяснение мне в любви. Я имею в виду вот так – прямое, устными словами, именно в такой формулировке: «Я тебя люблю». До этого в школе мне об этом писали письменно, сказать вслух боялись. Потом были признания Чижинцева, предположительного Петрова и мейджора-насильника, но это совсем не то. И слова другие, и взгляд другой. А тут у человека просто все горело в глазах. Мне поневоле было приятно, хоть Владимир мне и не нравился. Я сказала ему, что не могу ответить ему взаимностью, но поддерживать контакт на дружеском уровне не против, если его это устраивает. Его это не устраивало, но он согласился.

Так совпало, что у него вскоре был день рождения и он меня пригласил к себе домой. Это было на окраине Саратова, рядом с огромным заводом, кажется, подземных лодок[33], на котором работало огромное количество людей, живших в окрестье завода в одинаковых пятиэтажных домах, называемых… сейчас вспомню… по имени одного из деятелей двадцатого века… Ленинки? Сталинки? Брежневки? Неважно. В общем, такие дома с крохотными квартирками, без балконов, с тонкими и внутренними и внешними стенами.

Я была рада, что могла ехать туда не общественным транспортом, а на своей машине.

Да, я же тебе не рассказала о ней, Володя! Это было самое загадочное событие в моей жизни того года. Однажды я вышла из подъезда и меня деликатно остановил человек в костюме с галстуком и сказал:

– Извините. Вам незачем идти пешком. Вот ваш кар.

И дал мне ключи.

Я растерялась, машинально взяла ключи, подошла к автомобилю. Это был довольно симпатичный автомобиль, не дешевый и не дорогой, блестковатого серого цвета, любая девушка была бы рада такому подарку. Однако от кого? С какой стати? К чему обязывает этот подарок? Разъяснений получить было не у кого: человек в костюме бесследно исчез.

Естественно, я не прикоснулась к этому кару, я пошла дальше пешком, положив ключи в сумочку и думая, как и кому мне вернуть их. Тут раздался звонок телефона и сервильный мужской голос сказал:

– Дина, не сомневайтесь, это абсолютно бескорыстный подарок. Вам нельзя ходить пешком. Это просто опасно. Вы достояние нашего города и нашей губернии.

Человек явно произносил не свой текст, но меня это странным образом успокоило. Неведомый благодетель, который так припекается о своей анонимности, внушает надежду на то, что он и впредь не позволит себе открытых акций в отношении меня. Тем не менее я сказала, что не могу принять такой подарок.

– В таком случае, – тут же откликнулся голос, – считайте это не подарком, а находкой. Вы идете по улице и находите, например, десять дайлеров[34], принадлежность которых невозможно определить – никто же не будет подавать заявление о пропаже десятки, не та сумма, верно? Самое разумное – обрадоваться маленькой удаче, поднять и купить себе пусси-калу[35]. Я не прав?

– Вы не правы, – сказала я. – Машина – не десять дайлеров.

– Да, но мы предлагаем вам отнестись именно так. Как к приятной мелочи.

– Кто – мы?

– Люди, желающие вам только добра и безмерно уважающие вас.

Этот человек говорил умело – от своего ли ума, от чужого, неважно. Он произнес ключевые слова об уважении – это то, Володя, чего твоя мама требовала от людей всю свою жизнь.

В общем, я согласилась. В машине оказались документы на мое имя, оформленные по всем правилам. Были и права на вождение. Но я не желала подвергать опасности свою и чужие жизни, поэтому пошла учиться вождению.

Это тоже отдельная история. Учиться полагалось почему-то не на тех машинах, на которых собирался ездить человек, а на таких, которые были плохими и, по сути дела, непригодными для нормального вождения. Там все отвратноработало, заедало, скрипело. Быть может, это был расчет на то, что после таких экстремальных условий человек легко может ездить на чем угодно. Первым инструктором у меня был молодой человек, который, едва увидел меня, пошел почему-то на водительское, а не инструкторское место. Но исправился и сел, куда нужно, не спуская с меня глаз. Я уже была за рулем и готовилась ехать, а он все молчал и смотрел на меня.

Я спросила:

– Мне ехать?

– Да, – сказал он.

– Но я не знаю, что делать. На что нажимать, что включать.

– Вот на ту педаль нажать, – показал он. – На это самое. Как его…

Он забыл слово, как я сейчас забываю слова – и заметь, забыл слово профессиональное, которое употреблял и повторял каждый день. И это не парадокс, забываешь в первую очередь действительно самое простое.

Так и не вспомнив, он начал объяснять описательно: нажать на одну педаль, потом на другую, отпуская первую и т.п. Кое-как я поехала. Мы тренировались во дворе, где были коридоры из старых колес для безопасности.

– Налево, – командовал инструктор, показывая рукой направо. – А теперь прямо, – и показывал рукой налево. Через минуту мы въехали в забор, инструктор сказал: «Извините!» – и вылез из машины.

Что-то ему помешало со мной работать.

Через несколько минут на его место сел другой инструктор, средних лет (тогда средними считались не 60-80, как в пятидесятые и позже, а 30-40), с жестким лицом.

– Не может он, – бормотал он сердито в адрес молодого коллеги. – Что, капризов слишком много? Развелось вас – папины дочки, начальников любовницы! А мне на ваши капризы плевать, я себе всегда работу найду. Ну, что не нравится?

– У меня никаких претензий, я просто хочу учиться. А он ушел.

Жесткий инструктор хмыкнул, посмотрел на меня внимательно. И начал учить. Но получалось у него все хуже. Он смотрел не вперед, а на меня и весь покрылся потом, будто нервничал, будто это он учился, а не я. Вдруг он произнес ругательство и сказал:

– Вышла отсюда быстро, а то я за себя не ручаюсь!

– Я заплатила за обучение! – возразила я.

– Говорят же тебе! – закричал он умоляющим голосом и полез на меня, сминая меня в охапку и приближая к моему лицу свое – небритое и дурно пахнущее. Я взяла что-то железное и ударила его по голове. Он выскочил, зажимая голову.

Третьим инструктором был почти старик. У него все более или менее получилось. Мы даже выехали на улицы. И все было бы хорошо, но тут я заметила на его лице влагу. Это оказалась мокрота слез.

– Дочка, – всхлипнул он. – Что ты делаешь со мной! У меня этого уже пятнадцать лет не было! – и он указал на свои… как это… bristle[36] по-английски, а по-русски какое-то чудовищное слово… А, вот! – топорщащиеся! Он указал на свои топорщащиеся брюки. В каждом языке свои сложности. Мне приходилось учить русскому итальянцев через английский, они старательно преодолевали фонетический барьер, пытаясь выговорить – топорчачиеса, врасчаюсчиеса, осчусчаюсчиеся (ощущающиеся), это и русскому не всякому под силу, хотя я все-таки обожаю этот словообразовательно богатый язык, который способен присвоить любое чужое слово.

Мне пришлось учиться самой – я выезжала по вечерам и ночам, когда мало было машин, и кружила по улицам для тренировки.

Я вскоре оценила подарок неведомого человека, который не проявлял признаков существования. Мне это, кстати, напоминало сказку «Маленький цветочек» на основе мифа о красавице и чудовище, где чудовище влюбляется в красавицу, но не показывается ей на глаза, а только из-за кустов творит добро. Подарок был своевременным, потому что ходить по улицам мне становилось все труднее: приставали и пешие мужчины, и автомобильные, создавая аварийные ситуации, открывая окна своих каров и на езде окликая меня – не всегда культурными словами и культурными предложениями.

Теперь я была в своем автономном пространстве, которое усугубляли затененные стекла. Из-за них меня не было видно с трех сторон, исключая переднюю, с которой меня тоже никто практически не видел, хотя и это не императивно: однажды я остановилась перед переходной полосаткой, по ней шел мужчина болезненного вида, углубясь взглядом вниз, он взглянул на меня, остановился, схватился за сердце и сел, а потом упал. Не думаю, что его, как это называли когда-то, смертельно сразила моя красота, но факт остается фактом: этот человек, у которого было больное сердце, умер перед моими колесами, такой диагноз поставили врачи из приехавшей через несколько минут моментальной медицинской помощи.

Только не думай, Володечка, что я хвастаюсь этим или, тем более, придумываю. Одна из старух, которая живет рядом со мной в палатке из двух мешковин, по имени Родерика, довольно еще молодая, сто восемь лет, постоянно подозревает меня в преувеличении. При этом сама говорит, что была женой президента то ли Венеции, то ли Венесуэлы, но, судя по ее манерам, готовить на президентской кухне могло быть ее высшим достижением.

Я забыла, о чем писала, надо перечитать.

И успокоиться.

Я слишком волнуюсь, вспоминая свою основную молодость.

 

Письмо девятое

 

Итак, Володя, я писала о том, как твой тезка Владимир, не ставший твоим отцом, пригласил меня к себе домой на день рождения. Я приехала. Выяснилось, что у него больше никого не было. Мама приготовила пищу и ушла, отца у Владимира не имелось. Мы стали принимать пищу по традициям того времени, весьма рудиментарным. В совсем древности это было понятно: добытие еды считалось праздником, а праздник, наоборот, всегда сочетался с потреблением еды. Но потом это превратилось в атавизм, которого люди не замечали: любое торжественное событие сопровождалось едой, даже если не хотелось есть.

Боже мой, как я стара, я помню времена, когда действительно кому-то могло не хотеться есть. Сейчас есть хочется всегда и всем…

Мы слушали с Владимиром музыку, я немного скучала, не понимая, что меня заставило приехать к нему. Потом, когда свечерело, мы сидели с ним на (такая пристройка с внешней стороны здания с выходом на нее из квартиры)[37], он глядел на то, как Солнце исчезает из поля зрения в результате вращения Земли, и атмосфера для человеческого взгляда становится из-за косого угла багровой. То есть довольно красиво. Владимир говорил значительные вещи, что было свойственно юноше того времени, который хотел нравиться девушке. Я не помню точно, хотя хорошо запомнила вообще этот вечер, кажется, он говорил о величине расстояний до Солнца, Луны, Марса, Юпитера и т.п., о бесконечности Вселенной и о том уникальном чуде, которое называется жизнью в пылинке этой Вселенной, называемой Земля. Меня он этим, конечно, не поразил, но мне было почему-то приятно слышать его мягкий и теплый голос. Я тоже поделилась с ними познаниями в астрономии. Потом он начал читать… Нет, не так, как читают книгу, он произносил вслух, но это называлось читать, Володенька, ужасно, я не могла это забыть, что угодно, только не это – это все равно, что забыть такие слова, как вода и хлеб... Хотя есть у нас старик, вот он-то уж точно старик, сто сорок три года, у него то, что я с ужасом предвижу себе: почти полная потеря памяти. Он уже ничего не помнит, кроме слов «я хочу». «Я хочу», - говорит он и показывает пальцем на то, чего хочет… Я сейчас вспомню, я обязательно вспомню. Ритмизированная речь, часто в столбик, часто с похожими, то есть созвучными, то есть ассонансными окончаниями. Рифмы! Они назывались рифмы! Но как называлось это, то, что писалось при помощи рифм? Я должна вспомнить, обязана вспомнить!

При этом лучше самой. Можно спросить, но лучше самой. У нас разработаны мнемонические приемы и реконструктивная методика, позволяющая вспоминать предметы и слова. Не надо запоминать всего, надо помнить только базовые вещи, а остальные восстанавливать ассоциативно. Например: курица и яйцо. Курица – домашняя птица, яйцо – то, из чего получается потомство курицы, овально-заостренной формы. Из этих двух понятий можно восстановить вообще весь мир. Ибо все ко всему имеет отношение. Итак, рифмы. Повторяются, как кудахтанье курицы. Похожи. Уже близко. Но не с той стороны. Подойдем со стороны яиц. Яйца есть результат творения, они рождались, то, что я пытаюсь, вспомнить – тоже. С древних времен. Чем отличались древние времена? Отсутствием многих приспособлений. Те, кто творил то, что я пытаюсь вспомнить, писали – перьями! Браво, курица! Они писали перьями! Писатели? Нет. Они не только писали, но и именно читали вслух, пели, они пели, пели, пели свои поэмы! Поэты! И то, что они сочиняли, называлось поэзы? Нет. Не уходим от курицы. Я уже забывала это слово и придумала мнемоническую поговорку. Сейчас, сейчас… Вот! Курица кудахчет, но она тиха, когда заслышит пение стиха! Стихи! Браво!

Стихи, стихи читал мне Владимир. Чьи-то или своего изготовления, это неважно. Я тогда еще не увлекалась психолингвистикой и не знала о действии ритмической речи. Я ощутила руку Владимира на своем плече и вдруг поняла, что мне это тоже приятно.

А дальше – почти фантастика. Каждый момент предыдущий жизни был мной прожит с полным сознанием и четким ощущением того, что именно я проживаю. У меня не сносило покрытие дома, как выражались тогда некоторые, то есть не было моментов подчинения интеллектуальной сферы эмоциональной, я всегда отдавала себе доклад в своих действиях. Даже в моменты гармоничных и приятных отношений с Максом я понимала, что именно ощущаю на тактильном и органолептическом уровнях. Здесь же все было иначе. Только что Владимир читал мне стихи и держал руку на моем плече – и вдруг я вижу, вернее чувствую, как мы с ним прижались губами друг к другу, а его руки, приподняв мою часть одежды, называемую по какому-то виду спорта, господи, как мне мешает плохая память! - хоккейка? воллейболка? тенниска? – неважно! – приподняв это, Владимир обнимал меня за голую кожу талии, и это было офигительно здоровско! Я даже сейчас хихикнула, Володечка. Впадаю в детство? Это невозможно: реки впадают в озера, как в конечную цель своего движения, если не иметь в виду круговорот воды в природе, а детство начало, не конец… О чем я?

Да. Итак, я не заметила, как оказалась целуемой Владимиром и как он оказался с полной отдачей целуемым мной. Я понимала оставшимся умом, что это не тот человек, который мне нравится и нужен, что у нас нет ничего общего, что мне интересны совсем другие люди, что он просто-напросто некрасив, а я всегда любила красивых людей по аналогии с собой, но я не могла с собой увладать, слишком сильным был психофизический порыв. Не вменяясь, мы оказались в комнате. И я опять ничего не помню, кроме того, что это было в высокой степени перфектно.

Конечно, уже через полчаса или час я сожалела о случившемся. Я поняла, что это было что-то вроде приступа. Глядя на непропорциональное лицо Владимира и наконец ощутив, что запах его тела далеко не идеален, я с честностью, присущей мне, сказала, что у нас произошел нелепый эпизод, который не стоит, чтобы взять его в голову. Но он, инджойствуя нашей близостью, только улыбался. Я встала, оделась и повторила свои слова.

– Конечно, конечно, – сказал он странным тоном. – Такая красавица – и вдруг с неизвестно кем!

Я ответила, что он не прав. Если любовь, то меня не интересует, с кем, но в том-то и дело, что никакой любви нет и не может быть.

– У кого как, – сказал он.

Выяснилось, что у него в самом деле по отношению ко мне все было крайне любовно. Он мучил меня устно и письменно через телефон и Интернет бесконечными признаниями и настояниями о новой встрече. Мне пришлось перестать из-за него ходить на изучение французского языка. Я вообще испытывала множество неудобств, о чем неоднократно говорила ему. Но он был невменяем.

То, что называли любовью, Володечка, то есть комплекс чувств и ощущений, возникающих у одного человека по отношению к другому, часто проявлялось в болезненной форме. А главное – крайне редко это появлялось у двух людей одновременно. Но влюбившийся человек впадал в эйфорию, главной особенностью которой была уверенность, что другой или другая разделяет или обязан (обязана) разделить эту эйфорию. Нежелание же разделить встречалось обидами, необоснованными претензиями. Недаром в двадцатые годы, когда борьба с этическими и ментальными атавизмами была особенно сильна во всех сообществах, в некоторых странах человек, подвергшийся любви, имел право подать в суд на влюбленного, проявляющего излишнюю инициативу, это трактовалось как попытка эмоционального изнасилования и каралось либо кредитным штрафом, либо исправительными работами и даже тюремным запирательством.

По законам этого времени Владимир получил бы максимально возможное наказание: он не давал мне прохода, он меня просто терроризировал и шантажировал.

В частности, он угрожал самоубийством. Самоубийство, Володечка, это акт физического уничтожения самого себя. Случаи самоубийств были обычным явлением в то время, о котором я тебе рассказываю, потом было несколько всплесков в связи с историческими катаклизмами, в золотые пятидесятые самоубийств почти не было – люди практически избавились от болезней и старения, найдя, к тому же, способ передухотворения[38]. Правда, сейчас люди опять стали… Но мы о прошлом.

Самоубийства были обычными еще и потому, что и убийства совершались каждый день в огромных количествах, но при этом в абсолютно обыденном порядке, поэтому смерть была заурядным явлением. Человечество, считавшее себя в начале 21-го века супер-цивилизованным, в одних только дорожно-транспортных происшествиях уничтожало за год больше миллиона человек, а 50 (пятьдесят) миллионов получали ущерб здоровью или инвалидность. В России, правда, уровень смертности в те годы, о которых я пишу, заметно снизился за счет усилий правительства и государственных структур.[39] Но как бы то ни было, представь, Володечка: больше миллиона человек в год под колесами! Чистое варварство.

Так вот, Владимир начал намекать, что ему незачем жить без моей взаимности. Он в это время, кстати, очень умело вник в нашу семью. Я сама была виновата. Мама постоянно меня спрашивала, есть ли у меня мальчик. В ее вопросах было неосознанное ею архаичное желание проверить ликвидность потомства, то есть мою, выяснить, есть ли на него, то есть на меня, спрос. Хотя при моих данных – кто бы сомневался! Хорошо еще, что она не торопила меня замуж по обычаю того времени – когда считалось, что чем раньше девушка заведет семью, тем лучше. Смешно сказать, после юных тридцати лет женщина считалась уже довольно поздней для брака; пятидесятилетние свежие стройницы середины века только расхохотались бы: для них пора семьи виделась не раньше шестидесяти.

Мама имела в виду мальчика приличного и скромного, она так и сказала. Я решила, что Владимир подходит на такую роль, и пригласила его в дом. Он всем понравился – и маме своей вежливостью, и брату Денису своим уважительным демократизмом по отношению к нему, и даже Ларе, которая тогда еще не уехала в Москву. Но она сказала:

– Будь осторожна, Диночка. Знаю я таких. Худой, долгоносый, смотреть не на что, а глазами насквозь прожигает. В таких смертельно влюбляются.

– Мне это не грозит, – успокоила я.

– И хорошо. Будущего у тебя с ним не будет. Он умный, но по-пустому умный, нее конкретно. Чем занимается?

– Учимся вместе.

– Переводчиком будет? Для мужчины не профессия. Языки надо изучать дополнительно, а идти по другой дорожке. Дипломатия, бизнес, политика, мало ли.

Владимир, принятый семьей, решил, что он имеет право прийти без предварительного звонка мне и вообще без моего присутствия. В университете, спасибо хоть за это, он не демонстрировал, что мы близко знакомы, никогда не садился со мной в машину – возможно, из гордости, но дома, как тогда выражались, доставал по полной.

А я боялась быть категоричной.

Меня легко понять: к этому времени уже произошло несколько неприятных или просто смертельных случаев с людьми, влюблявшимися в меня, мне не хотелось думать, что это тенденция, что я какая-то роковая женщина. Я, Володечка, хоть и знала себе цену, но не любила думать о себе в превосходящей степени. Я стремилась к нормальной жизни, нормальной работе по интересу, нормальной семье, к тому, чтобы 生活的方式生活[40]– без каких-то чрезвычайных амбиций. Поэтому тот повышенный интерес, который ко мне возник, напрягал меня. Я даже чуть было не отказалась от участия в конкурсе «Краса Саратова», где моего появления, конечно, ждали, как самой интересной интриги мероприятия. Всем хотелось в реальности посмотреть на ту девушку, которую подло исчезли из конкурса прошлый раз. Это придавало всему особенный интерес и масштаб, поэтому, когда я сказала организаторам о нежелании участвовать, они позвали меня на конфиденциальный разговор и сообщили, что, независимо от результатов конкурса, готовы выплатить мне определенную сумму. Я отнеслась к этому как к гонорару за участие в театрализованном шоу и взяла деньги.

Проблемы с Владимиром в это время отодвинулись на второй план.

– Нет, в самом деле, – сказал он в очередной раз. – Зачем мне тянуть эту ерунду? Ты все равно выйдешь замуж за другого. И я все равно тогда спрыгну с десятого этажа. Лучше сейчас.

– Если ты спрыгнешь сейчас, я точно выйду за другого, – ответила я. – А так у тебя есть шанс.

– В самом деле есть?

– Пожалуйста, перестань. Мне рано, я не собираюсь замуж. И как ты будешь содержать меня, наших детей, ты подумал?

– Если вопрос стоит так… – тут же загорелся Владимир.

– Нет. Вопрос так не стоит. Одна просьба: не прыгай хотя бы до конкурса.

– Если ты победишь, тогда мне точно конец, – понурился Владимир.

– Это даже подло, – попробовала я задеть его нравственную жилу. – Ты меня любишь, значит должен желать мне хорошего.

– Я и желаю. Но это как раз – не хорошее.

– Почему?

– Сама знаешь.

Я очень не любила эту его манеру уходить от ответов. «Сама знаешь!» – говорил он с таким видом, будто только ребенок не понимает, что он имеет в виду. Подозреваю, что он и сам этого не понимал.

 

Письмо десятое

 

Дорогой Володечка! Что я все о себе да о себе. С одной стороны, это понятно: я очень рано стала человеком, на которого все обращают внимание. Но мне хочется и о тебе рассказать.

Когда я осталась одна с тобой, мне было очень трудно. Выбора – или работать, или заниматься твоим воспитанием – у меня не было. Я вынуждена была и работать, и воспитывать тебя. Утром я просыпалась чуть свет, на сорок минут раньше тебя. Душ, приготовление завтрака. Потом бужу тебя. Ты просыпаешься легко и светло, улыбаешься, мы завтракаем, я даю тебе наставления, что делать после школы, они всегда одинаковые: сначала разогрей обед и съешь его, потом отдохни – погуляй во дворе или поспи, если захочется, потом сделай уроки. И не заметишь, как кончится день и приду я.

Я была спокойна до полудня, когда знала, что ты в школе, под присмотром, а потом меня начинало грызть беспокойство. Я представляла: вот ты едешь из школы (это хорошая школа, но она довольно далеко), вот входишь в пустую квартиру, один, разогреваешь обед, со скукой ешь его – одному скучно сидеть за столом. Дальше начинались фантазии: ты выходишь из дома, на тебя нападают хулиганы, ты бродишь по улицам, где стремительно несутся автомобили, маленький мальчик в огромном городе. Я не находила себе места до вечера, мчалась домой, и лучшие моменты были в жизни: увидеть тебя целым и невредимым, увидеть, что ты радуешься мне. Но я обязана быть строгой, я же мама, я спрашиваю, как и что ты ел, проверяю уроки (честно говоря – формально, наскоро), потом ты играешь в свои компьютерные игры, а я работаю, я всегда беру работу на дом. Ровно в половине одиннадцатого, не позже, я укладываю тебя спать: надо учесть, что минут десять-пятнадцать нам надо поболтать, посекретничать, понежничать.

Какой ты был послушный, умный и ласковый! Примерно до десяти лет. Не без капризов, но в целом ровный, спокойный, благожелательный. А потом начался этот ужас – нарастая. Голос грубел, ты вытягивался, ты начал говорить дерзко и даже насмешливо. Больше всего меня оскорбляло именно это: ты искал и находил авторитеты где-то там, среди своих 男孩[41], ты видел кумиров в киногероях и телеведущих, а ко мне почему-то начал относиться с иронией. Мне иногда казалось, что ты посмеиваешься над тем, что я работаю с утра до ночи, не зная покоя – вдвойне и втройне обидней это посмеивание оттого, что я делала это для тебя и ради тебя. В четырнадцать лет ты приобрел привычку подходить ко мне, ласково (как раньше) обнимать меня руками за голову (я сидела за столом и работала, как обычно) и говорить басом ни с того, ни с сего: «Ты, мамочка, у меня дурочка!»

– Это почему? – спрашивала я, стараясь казаться спокойной.

– Да я так, шучу, – уходил ты от ответа.

– Я знаю, почему, – отвечала я за тебя. – Потому, что встаю раньше тебя, а ложусь позже, забочусь о твоей учебе больше, чем ты сам, готовлю тебе, покупаю тебе все, что ты пожелаешь по первому твоему требованию. Ты прав, я дурочка. Мне пора пересмотреть наши с тобой отношения.

– Да говорю же: шучу я! – упорствовал ты.

На самом деле ты действительно не хотел меня обидеть. Ты даже не вполне понимал, что ты, собственно, хочешь сказать. Слишком многое было в этой фразе неосознаваемого самим тобой. Дурочка – что не выхожу замуж и не перекладываю часть забот на своего мужа. Дурочка – что люблю свою работу, за которую платят гораздо меньше, чем за нелюбимую, но выгодную. Дурочка – что стараюсь быть на уровне сама и тебя держать на уровне вместо того, чтобы лишний час поспать, отдохнуть. Дурочка – что годами не была в кино, в театре, да вообще почти нигде. А когда, Володечка? В будние дни у меня нет ни минуты свободной, а в выходные я сплю, отсыпаюсь – как, впрочем, и ты, поспать ты очень не прочь.

Я не просто дурочка, я дура, решаю я однажды. Это происходит после того, как я прихожу домой и вижу: у тебя гостья, то ли одноклассница, то ли девочка с улицы, в доме пахнет пивом и табачным дымом, я делаю замечание, вполне доброжелательно, а ты грубишь, басишь, говоришь гадости на тему «что хочу, то и делаю, потому что взрослый». Простая попытка найти контакт с девушкой принимается a hostile reception[42]*, я всего лишь хотела узнать ее имя, девушка вполне приветливо улыбнулась и собиралась назвать его, но ты заорал:

– А чего ты допрашиваешь сразу? Тебе какая разница?

При этом ты ведь очень чуткий и умный человек, ты не настолько пубертатен, чтобы не иметь саморефлексии, ты орешь, а сам понимаешь, что выглядишь глупо, что твой прыщливый гонор смешон. Уличив себя в этом, ты злишься еще больше, скандал, выросший из ничего, разгорается, ты уходишь с девочкой, хлопая дверью, и на вопрос: «Когда придешь?» – отвечаешь: «Завтра утром!» – и хохочешь, голос громыхает в подъезде, девочка хихикает. Неожиданно я слышу все это как бы чужими ушами, брезгливыми ушами какого-нибудь тихого старичка, который в своей конурке на двенадцатом этаже, как эхолот, с утра до вечера прощупывает окружающее пространство, злорадно выискивая в нем то, что раздражает и в который раз убеждает его в глупости, пошлости, примитивности окружающей жизни, не стоящей присутствия в ней, поэтому можно дальше сидеть в своем пространстве и не высовывать носа…

Я не плачу, у меня нет на это сил. Я сижу за столом и вдруг понимаю, что мне ничего не хочется. Ни есть, ни спать. И мне не только ничего не хочется, мне даже ХОЧЕТСЯ ЭТОГО НИЧЕГО. Очень странное ощущение отчаянье, близкого к чувству свободы. Подводная лодка стукается о дно, можно уже не паниковать – выхода нет.

Но темнеет – и все во мне воспаляется. Я звоню тебе – ты отключен. Тут же истерика. Звонки в больницы. В милицию, в морги. Разговоры с равнодушными людьми. Результат одного из этих разговоров: мчусь в приемный покой какой-то клиники травматологии, ничего не соображаю, сопровождающая медсестра или кто-то, неважно, говорит: «Да, похоже, ваш, куртка светлая, джинсы голубые, ходилки красные с белыми шнурками…»

– Он жив?

– Да что с ними сделается? Ну, дали по башке слегка, дурная кровь вытекла – только на пользу.

– Дурная кровь – из головы? Это юмор у вас такой?

– Почему? Нет, вообще-то кровь хоть в голове, хоть, извините, в жопе, одинаковая.

Грубое слово меня почему-то слегка успокаивает.

Будто я уже что-то поняла.

И правильно поняла: это оказался не ты, Володя. Да, куртка светлая, джинсы голубые, ходилки красные и даже темные волосы – как у тебя. Но это не ты.

Извиняюсь перед всеми, выхожу на улицу.

Звонок. Человек, который звонит мне крайне редко: бывший муж. Твой отец, Володенька.

Спокойным тоном, узнаваемо улыбчивым голосом:

– Привет. Вовка тут ко мне заехал, переночует, ты не против?

– Я могу быть против во втором часу ночи? Вы могли позвонить?

– Да заболтались.

– Ему в школу завтра! Как он пойдет без учебников?

– Завтра воскресенье, – говорит бывший, голос неоконченно подвисает, так и слышится не сказанное: «Завтра воскресенье, дурочка!»

– Он мог бы предупредить, – говорю я, сердясь на себя, понимая, что разговор нужно немедленно прекратить.

– Да ладно. Захотел – приехал.

– Почему бы и нет, действительно! Папа видит сына раз в три месяца, папа раз в год дает сыну пять рублей, почему бы и не приехать к папе!

– Это неправда, – говорит бывший.

На самом деле это правда, но у бывшего есть гениальная особенность считать правдой только то, что он считает правдой. Он гениально умеет не париться о других людях и их проблемах. Он гениально оправдывает свои неудачи, лень, свою бедность, в конце-то концов! А самое гениальное – спокойствие. Он спокоен, как просветленный Будда.

Пока я думаю об этом, он что-то говорит. Ловлю на середине фразы:

–… неизбежно. Все мальчики вырастают и уходят от матерей к отцам.

– Да? То есть – я его ращу, я колочусь, я загибаюсь, а он уходит к тебе – ни за что?

– Почему ни за что? Я отец. Ему пора понять жизнь, для этого надо общаться с мужчиной.

– Это кто у нас мужчина?
– Да ладно тебе, – он непробиваем.

– Может, вы там пивка выпили и покурили? По-мужски? – предполагаю я.

– Да, – великолепно отвечает бывший. – Почему нет? Ну, бил меня отец по губам за сигареты, а мать по голове кастрюлей, когда я впервые выпил. Что дальше? Все равно начал и курить, и пить. При этом заметь, не алкоголик.

Это правда. Он не алкоголик. И вообще, ведя богемный образ жизни, скорее человек умеренный – лишнего не выпьет, вреда себя не нанесет. Потому что любит себя, в отличие от меня – умеет себя любить.

Я продолжаю допрос:

– Ты так его приманиваешь?

– Объясняю, – терпеливо вталкивает он мне, дурочке. – Не приманиваю, а понимаю неизбежность некоторых вещей. Он пил бы пиво на улице и курил по подъездам – это лучше?

– Лучше вообще не пить и не курить!

– Слушай, это примитивно, – говорит он, добродушно соболезнуя моей одноклеточности. – Человек не сводится к таким простым вещам. Это всего-навсего привычки. Да, не очень хорошие. Но главное не в этом.

– Главное – он потерянный ребенок! Он даже не знает, кем хочет быть, он никем не хочет быть.

– Ты напрасно, – говорит бывший. – Он сказал, что его компьютерный дизайн интересует.

Я затыкаюсь.

Что-то говорю и быстро сую телефон в карман джинсов, чтобы избежать искушения разбить его об асфальт.

Вот так. Мама с сыночком ведет долгие беседы, рассказывает ему об интересных профессиях, сынок посмеивается и уверяет, что собирается, как отец его одноклассника, заняться сбором пищевых отходов. Простой и гениальный бизнес: папа одноклассника по всей Москве поставил бачки для этих самых отходов с крупными веселыми надписями: «Осталась еда – кидай сюда!» Это действует, люди выкидывают туда, а папа собирает и кормит этими отходами тысячи подмосковных свиней, выращиваемых на огромных свинокомплексах.

А папе сын признался: компьютерный дизайн ему по сердцу. Вот так вот сходу выдал заветное.

Я дура, говорю я себе, покупая по пути домой пива и пачку сигарет. Есть смысл рвать нервные кончикии тратиться, когда видишь результат и благодарность. А если результат сомнителен и благодарности никакой, то зачем? Нет, конечно, женщина экзистенциальна по сути своей и самое странное в мифе о Сизифе то, что он мужчина. Но не настолько же! Все, хватит. Пора подумать о себе.

Но трудно думать о себе тому, кто от этого отвык. Я отправляюсь в салон красоты, я иду по магазинам и наряжаюсь, я целых два раза посещаю выставки чего-то там и целый раз – театр. Но за каждую минуту, потраченную на себя, я расплачиваюсь угрызениями совести, каждая купленная себе вещь кажется украденной у сына, я поняла, что загнала себя в тупик, а в одиночку выход из тупика найти трудно. Искать же его с теми, кто тебя знает такой, какая ты есть, еще труднее. Нужен новый человек, который тебя не знает. Он увидит тебя другой и этим поможет тебе самой открыть в себе что-то новое. Начинается этап поиска через множество каналов, а их действительно уйма – компьютерные серверы знакомств, электронные свахи, чаты, блоги, начинаешь в это играть и заигрываешься, потому что там ты можешь быть какой угодно – иметь любую внешность, любой возраст. Но, опомнившись, вспоминаешь, что ищешь кого-то не для своей виртуальной двойницы, а для себя… При этом есть в этом что-то неприглядное, почти как в мастурбации, хотя некоторые и в этом не видят ничего особенного. В самом деле, а что такого?

Познакомившись с мужчиной в реале, первым делом просишь его:

– Послушай, не говори никому, что мы познакомились через инет. Ладно?

– А какая разница?

– Тебе трудно?

– Нет. Но смысл? Один человек искал и нашел другого человека – обычное, естественное дело.

– Может быть. Но все-таки.

– Хорошо. Мы встретились в метро?

– Да. Нет. Как-то уж очень… В толпе знакомиться…

– Понял. Мы встретились на рауте. На дипломатическом приеме. На открытии выставки художника Репкина-Дедкина или на премьере фильма режиссера Бабкина-Внучкина. Или кутюрье Жучкин-Кошкин нас пригласил на показ весенней коллекции своего ученика Мышкина. Выбирай!

– Перестань. Просто ты обратился ко мне по делу.

– Чем это лучше, не понимаю?

– Ну… Элемент случайности. Непреднамеренности.

– Это так важно?

– Для меня – да.

К счастью, мужчина оказывается покладистым. И вообще хорош во всех смыслах. Все становится стабильным. А главное – ты, Володечка, выравниваешься. Причем такое ощущение, что не благодаря, а вопреки. Выравниваешься сам. Начал опять старательно учиться, хоть и не по всем предметам, перестал басить – уже потому, что голос оформился, стал твердым и ни к чему демонстрировать его стальность. И действительно ты всерьез заинтересовался дизайном.

– Это теперь главная профессия, – говоришь ты. – Мир давно уже создан, его надо только оформить. Что есть мир вообще? То, что мы ощущаем, в первую очередь – видим. Так что я творец вашего мира, господа. Я сделаю его таким, каким захочу.

И мне бы радоваться, но что-то мешает. Обретенный мужчина при всех его достоинствах раздражает все чаще и чаще. Сначала не понимаешь этого, потом доходит: он раздражает уже тем, что может обойтись без тебя. Ты пытаешься сделать его большим ребенком, а он не хочет этого, хотя иногда ему приятно – как приятно бывает слегка, не мучительно поболеть, лежать в укутанном тепле, принимать горячий чай и неназойливо капризничать. Ты хочешь от него ребенка – он категорически нет.

Наконец осознаешь: ты тоскуешь по тем трудностям, которые из года в год не давали тебе нормально жить. По усталости, по недосыпанию, по ссорам с непокорным сыном, по мечтам о мужчине если не идеальном, то просто приличном…

Мы расстаемся. Ты ничего не понимаешь, я ничего не понимаю, никто ничего не понимает. Неизбежность.

Мне опять трудно – и опять хорошо. Пусть по плохому хорошо, неважно, но зато я опять принадлежу себе. Своим трудностям, ошибкам, глупостям, да. Но – себе. Нет ничего важнее. А те переломные годы, Володечка, когда мне казалось, что я принадлежу тебе, это и была форма моей самопринадлежности. Понимаешь меня? Нет? Неужели понимаешь? Тогда объясни мне.

Я тороплюсь, мне столько нужно вспомнить – и то, что было, и то, что могло быть.

Могло быть: твой приятель и сосед, старше тебя на два года, приглашает тебя в гости. Тебе это льстит. Сосед осторожен, он как бы просто – пообщаться. К нему приходит девушка – твоя ровесница. Красивенькая такая девушка. Взрослая. Такие нравятся робким мальчикам вроде тебя. Впрочем (это самое неожиданное для меня), ты оказываешься отнюдь не робок. Ты узнаешь, что сосед-приятель торчит на наркотиках и девушку подсадил тоже. Ты бросаешься в борьбу за нее. Сначала она сама просит, но потом не рада – ты изо всех сил пытаешься ее ограничить, спасти. Ограничений она не переносит. Ругает тебя, клянет. Говорит, что, если бы ты понимал, что это такое, тогда имел бы право так себя вести. И ты решаешь попробовать, чтобы показать свою силу…

Нет, не могу, не хочу дальше рассказывать.

Это история твоего двоюродного брата, Володечка, Эрнеста, младшего сына моей сестры Лары. Его давно уже нет в живых, как и Лары. Но Лара пережила его на девяносто шесть лет. И никто не гарантирует, что чего-то подобного не произошло бы с тобой…

 

Письмо одиннадцатое

Володюшка!

Суффикс «ушк-юшк», объясняла я иностранцам, которых учила русскому языку, обозначает старинную задушевную интонацию по отношению к явлению, предмету или человеку – матушка, волюшка, полюшко, соловушка. А имена звучат – Настасьюшка, Марьюшка, Никитушка… Им это очень нравилось, они начинали называть так своих товарищей и себя: Джонушка, Леслюшка, Ченушка, Мохамедушка, Абхиманьюшка, Ришабхаскандханьюшка и т.п. Пришлось объяснять им, что это не обязательно, есть много способов назвать человека ласково: Володик, Володенька, Володечка, Вовик, Вовочка. Или – Петенька, Петяша, Петруша, Петушок, Петюня, Петечка, Петюнчик, Петеныш, Петяшечка – до бесконечности. Их это потрясало. Я и сама задней памятью потрясаюсь богатству русского языка, который мы так бездарно утратили. Впрочем, утраченными в значительной мере можно считать все языки.

Володюшка. Володенька, Володечка.

Нет, в других языках тоже были уменьшительные имена.

Как это… Что-то стучится мне в память.

Ага, вот! –

 

Elizabeth, Elspeth,

Betty and Bess,

They all went together

To seek a bird s nest.

They found a ness

with four eggs in it,

They all took one and left three in it.

Опять забыла, что писала тебе в раньшем письме, а перечитывать почему-то опять боюсь. Потом перечитаю все сразу. Или вообще не буду перечитывать.

Кажется, я так и не рассказала о втором конкурсе красоты, где я одержала оглушительный триумф.

Все было немного необычно, а верней сказать, много необычно, совсем не так, как в первый раз. Мне выделили отдельную комнату для одевания. Наряды были лучшего качества. Со мной общались с самого начала как с гарантированной королевой красоты. Везде я чувствовала чье-то заспинное влияние и догадывалась, что оно исходит от моего чудовища, как я уже привыкла мысленно называть его.

Без всяких проблем я прошла отборочный тур.

И вот вечер финального показа.

Я уверена в своей победе, каждое мое появление вызывает бурю аплодисментов.

Правда, была там и достойная конкурентка – беловолосая девушка, очень миленькая, такая фарфоровая, но при этом не холодная, улыбчивая, живая, не помню, как ее звали, но мы с ней общались – вполне дружелюбиво. Она была чуть младше меня, но выглядела опытно: уверенно ходила, уверенно показывала себя, уверенно говорила. Но при этом был все-таки небольшой эффект запинчивости, латентности. Однако эти небольшие паузы выглядели как милая застенчивость и скромность. То есть: да, я умна и красива, но немного стесняюсь того, что я так умна и красива, поэтому слегка торможу, чтобы не быть такой безусловно прекрасной. В мое отсутствие это была бы беспроигрышная тактика. Я сама, если вспомнить, была такой на первом показе – не нарочно, а от природных моих качеств, исключающих самолюбование.

Одним из самых важных показов была проходка в купальниках и на высоких каблуках. Это был уже самый финал. Баллы беловолосой девушки были вторыми после меня, шанс у нее еще оставался. И вот вышла я, спустившись по ступеням, а потом пошла она. И споткнулась. Она споткнулась и упала. А женщина падает с высоких каблуков громоздко и некрасиво, при этом показалось, что у беловолосой красавицы вывихнута нога. Это подтвердилось. Она плакала. Каблук валялся на сцене. Кто-то кричал за кулисами. Девушка, что стояла рядом со мной, вдруг больно щипнула меня за руку и прошипела:

– Это все из-за тебя, сссучка!

Оскорбление было обидным, незаслуженным, я не имела отношения к несчастью беловолосой девушки.

Я стала «Красой Саратова», получила приз, все свершилось, но впечатление было безнадежно испорчено. Газеты вовсю писали об этом инциденте, многие журналисты обвиняли меня и тех, кто стоит за мной (будто я знала, кто за мной стоит). Каким-то образом узнали, что каблук был подпилен, что в раздевалку к бедной девушке проникали посторонние люди… И лишь в одной газете была справедливая заметка под названьем «Медвежья услуга». Медведь, Володечка, это большое, хищное и неуклюжее животное. «Медвежья услуга» – когда хотят сделать добро, но делают его неловко и все портят. Я потом узнала, что заметку написал Владимир: он тогда начал сотрудничать с местными газетами и превращаться в мастеристого журналиста. Но мне он не сказал об этом.

Все происходящее было так неприятно, что я дала интервью телевидению и заявила, что отказываюсь от звания и от приза. Но выяснилось, что этого я не могу сделать по условиям контракта, который по неопытности подписала не глядя. К тому же, беловолосая девушка тоже дала интервью, где оправдывала меня полностью и рассказывала, что никто ей не подпиливал каблук, она просто споткнулась, это может случится со всяким. Я, помню, позвонила ей, чтобы поблагодарить за благородство, но она почему-то ответила коротко и раздраженно.

– Это не мне спасибо, – сказала она.

– А кому же?

– Ладно, замнем!

И опять мне стало неприятно. Возникло ощущение, что кто-то распоряжается обстоятельствами, складывающимися вокруг меня, и стремится к тому, чтобы распоряжаться мной самой. Я этого не хотела. Но как объяснить это тому, кого ты не знаешь и не видела в глаза? Или видела, но не догадываешься, что это он. Надо было дать какой-то знак – и я дала его.

Владимир в это время купил недорогой подержанный автомобиль и я попросила его, чтобы он некоторое время возил меня.

– Предлагаешь работу личного драйвера? – спросил он.

– Нет. Просто не хочу ездить на этой машине.

– Она тебе разонравилась?

Владимир не знал происхождения машины и вообще я не посвящала его в свои догадки о благодетеле-чудовище, поэтому я сказала:

– Мне не нравится самой ездить. А просто ходить по улицам мне тяжело – ты ведь понимаешь, почему.

– Конечно. Тебя теперь вся страна знает.

– Ну, не страна, город, но тоже немало, учитывая, что я тут живу. Хотя, ты мне сделал подсказку: лучше нанять драйвера, а не просить тебя.

Владимир сразу пошел на пяточное направление.

– Хорошо, – сказал он. – Все равно лето, каникулы, мне нечего делать. А ты теперь занятая девушка: презентации, акции, корпорации.

На самом деле я видела, что он получил удовольствие от моего предложения. Разговоры о самоубийстве прекратились, он получил возможность быть рядом со мной, хотя в сексуальном контакте я ему твердо отказывала. Может быть потому, что не хотела попасть под ложное очарование момента. 溺死の恐れ-の水の一部ではありません[43]

Ездили мы с ним каждый день на различные мероприятия, на фотосессии, я была ведущей или выступающей на концертах приезжавших к нам знаменитостей, Владимир не только возил меня, но часто присутствовал, находясь в сторонке. Пусть это неведомое чудовище, думала я, знает, что у меня есть парень, что я не езжу на его подаренной машине, что я могу обойтись без его благодетельства.

Однажды вечером я ждала Владимира, чтобы поехать на фестиваль детских хоров, чтобы вручать призы победителям. Я ждала, но его не было. Я позвонила – телефон не отвечал. Пришлось вызвать такси. Я провела мероприятия с тревогой за Владимира. Потом позвонила его маме, она встревожилась, потому что была уверена, что Владимир со мной. Мы начали отыскивать его вместе.

В вечерних новостях по телевизору передали репортаж с места аварии. Самое странное, что момент аварии был снят и показан. Ведущие программ говорили, что это запись с камеры уличного наблюдения. Но, я помню, качество было слишком хорошим для такой камеры. На это было страшно смотреть: автомобиль Владимира выдвигается на перекресток и тут слева на большой скорости летит машина с длинным капотом, и ударяет в дверцу, за которой сидит Владимир. А потом кадры, как эту дверь вынимают и достают Владимира.

Он остался жив, ему только повредило левую руку, но так, что он не мог держать руль, и сломало два ребра. Даже при этом он мог бы водить машину, как это делали люди без рук с помощью приспособлений, но Владимир навсегда отказался от этого: он получил страх перед автомобилями на всю жизнь и не мог его преодолеть.

Я прекрасно поняла, что произошло. Я поняла, что чудовище в ответ на мой подало свой чудовищный сигнал о том, что оно может не только миловать, но и наказывать. И я решила принять вызов, но теперь уже не рисковать другими людьми.

Одна из саратовских телекомпаний имела передачу со странным названием «Маркиза». Туда приглашали очень известного человека и сначала прятали его, а аудитория должна была по наводящим вопросам угадать, кто сейчас появится в студии. Попасть на такую передачу даже в качестве гостя было большой честью, так как ее смотрела вся саратовская шэнцзи[44]. Естественно, я была постоянным гостем этих передач. И вот приехал бывший саратовец, исполнитель песен в стиле samopal[45] Алексей Слаповский[46].

Его довольно быстро угадали, он вышел перед публикой, началось общение: вопросы, ответы. Я подняла руку и спросила:

– Скажите, а как бы вы поступили, если бы чувствовали, что кто-то анонимно вмешивается в вашу жизнь?

– Постарался бы узнать, кто это и что ему нужно, – вполне ожидаемо ответил Слаповский, но именно этого я и хотела.

– А если он скрывается, не хочет встречаться?

Чуть подумав, Слаповский сказал:

– Тогда бы я публично, в газете или прямо вот сейчас, когда нас смотрят, сказал бы: эй, ты, если не трус, перестань прятаться! Рано или поздно ты вылезешь на свет, потому что мало кому интересно строить пакости анонимно. И все тогда поймут, какая ты мелкая сволочь. Я назначаю свидание тебе… – и тут бы я назначил ему свидание в конкретном месте и в конкретное время, – сказал певец.

Я тут же воспользовалась. Глядя в камеру, я сказала:

– Ты трус и подлец, если не перестанешь прятаться. Сегодня же я жду твоего звонка и мы договоримся!

Ведущий, хоть был человек опытный и остроумный, слегка растерялся, но взял себя в руки и вернул передачу в нормальное (земное продолговатое ложе, где течет река).

Звонок раздался тем же вечером. Голос, который я уже слышала, сказал:

– Вас ждут у памятника Столыпину завтра, в восемь часов вечера. Будьте одна. Своему приятелю ничего не говорите, иначе ему будет плохо.

– Ему и так плохо, он в больнице, – напомнила я.

– Надо аккуратнее ездить, – издевательски посоветовал голос.

 

Письмо двенадцатое

 

На следующий день без пяти минут восемь я была на Театральной площади у подножия памятника Столыпину, который высился на десятки метров, простирая надо мной руку.[47]

Я оглядывалась и никого не видела.

Я понимала, что совершаю почти безрассудный поступок – но что оставалось делать? Чувствовать постоянную угрозу жизни твоим близким, постоянное наблюдение, чью-то непрошенную заботу? Нет, лучше уж все сразу выяснить.

Две девчушки прошли мимо меня. Пошептались, оглядываясь, вернулись. Спросили:

– Здравствуйте, это вы?

– Я.

– А можно автограф?

– Пожалуйста.

Девчушки заволновались: время было летнее, не школьное, они не носили при себе бумаги и того, чем пишут, у меня тоже ничего с собой не было.

– Сейчас! – закричали девчушки и куда-то умчались.

Зазвонил телефон.

Голос сказал:

– Поверитесь и посмотрите на дорогу. Прямо перед вами машина. Идите к ней, садитесь.

Я пошла к большому черному кару, открыла дверцу, села.

Машина тронулась.

Я увидела двух девчушек, которые бежали к памятнику, размахивая руками.

Возникла странная мысль: по крайней мере, они запомнят, на какой машине меня увезли.

Водитель был отделен непроницаемой перегородкой. А потом и на окна опустились шторки, включился свет, но я теперь не видела и не понимала, куда мы едем.

Это напоминало какой-то дурной жанр.

Через несколько времен машина остановилась. Вокруг было тихо, за исключением звуков диких птиц. Я почему-то сразу подумала, что это лес.

Так и оказалась. Дверцу открыли, я вышла, увидела вокруг высокие деревья.

Человек, который открыл мне, был в маске с прорезями для глаз.

Я засмеялась и громко сказала в пространство:

– Слушайте, это уже просто смешно! Во что вы играете?

Молчание было в ответ.

Меня привели на обычную поляну, где вкопана была в землю деревянная скамеечка. Сопровождающий удалился, я села и стала ждать.

Сзади послышался голос:

– Здравствуйте.

Я оглянулась.

Ничего, только густые кусты и дерево, стоящее среди них.

– Не пытайтесь меня увидеть, – сказал голос.

– Я и не пытаюсь. Как вас зовут?

– Ну, допустим, Степан.

– Что вам нужно?

Невидимый человек хмыкнул:

– Вас, конечно.

– Такими способами вы ничего не добьетесь.

– Я знаю. Но зато других отважу. Мне надо вас сохранить. Сейчас я не могу вами воспользоваться. Мне еще много нужно сделать, а вы, как я понял, лишаете силы тех, на кого смотрите.

– Какие-то мифы дурацкие, – пробормотала я.

– И тех, кто на вас слишком близко смотрит, – продолжал голос. – Поэтому я страхуюсь. Я не могу сейчас обнаружить себя. Через три года или раньше. Через три года я вас возьму. Я должен это сделать. Я даже представить себе не могу, что у меня не получится. Вы только мне будете принадлежать. Никому больше не позволю, всех поубиваю, всех уберу с дороги.

Эти зловещие слова произносились совершенно спокойным, даже как бы унылым голосом. Человек будто не грозил страшными вещами, а жаловался, что у него насморк и перечислял симптомы. Эта ассоциация с болезнью, Володя, сам понимаешь, родилась не случайно: он, даже невидимый, показался мне больным человеком. И я прямо ему сказала об этом.

– Да нет, – сказал он. – Я здоровый. Даже очень. Просто много думаю о себе, очень честолюбивый. Считаю, что мне должно принадлежать самое лучшее. А почему нет? Почему другие пользуются лучшим, а я – чем попало? С какой стати?

Я размышляла по ходу разговора и понимала, что ситуация тупиковая. Человек явно maniac, раб своей идеи, с ним невозможен диалог. Инстинктивно я понимала, что его нужно успокоить, обмануть, но при этом выкупить себе условия нормального существования.

– Хорошо, – сказала я. – Вижу, вы человек сильный, целеустремленный. Мне это нравится. Но что вы предлагаете? Не жить эти три года?

– Почему? Живите. Только замуж не надо выходить.

– Я и не собираюсь. Но даже если выйду, разве это вам помешает? Разве для вас это большое препятствие?

Голос рассмеялся.

– Ты и вправду умная. Действительно, мне, в общем-то, наплевать, кто у тебя будет через три года, вернее, тогда, когда я смогу выйти перед тобой. Это может быть и раньше. Надеюсь, что раньше. Просто тебе может быть неприятно, если я кого-то уберу. Понимаешь?

– Повторяю, – ответила я спокойно, – у меня нет планов на замужество и вообще на серьезные отношения. Вам, может, говорили, какая у меня вообще реакция на людей?

– Реакция-то реакция, а парень все-таки есть.

– У нас давно уже только дружеские отношения. Могли бы поинтересоваться, а не давить человека сразу.

– Хотел бы я давить, я раздавил бы! – посуровел голос.

– Верю. Давайте все-таки так: пока вы не почувствуете, что можете себя обнаружить, не надо вмешиваться в мою жизнь, хорошо? Не надо мне помогать и тем более вредить. Чего вы добьетесь? Сохранять мою невинность поздно. Стать какой-то совсем другой за эти три года я не успею, да и не хочу. Я буду такой же.

– Тебя за эти три года столько людей перетрогает! – сказал голос.

– Ну и что? Вот картина. Висит в музее. Все ходят и смотрят. Трогают глазами. А потом кто-то появляется, крадет ее, она становится только его картиной. И какая разница, сколько людей ее смотрели, хоть миллион. Наоборот, ее цена от этого возрастает.

– Хорошее сравнение, – оценил голос. – Ты намекаешь на то, что, если тебе не мешать, ты сама сможешь сделать такую карьеру, что будешь на недосягаемой высоте? Откуда мне тебя будет интересней и почетней достать?

Я на это не намекала, но на всякий случай решила промолчать. Будто бы в знак согласия.

– Неплохая идея, – одобрительно сказал голос идиота (а я уже не сомневалась в его идиотизме). – Что ж, бог тебе в помощь. Живи и жди меня.

После этого меня усадили обратно в машину и привезли туда, откуда увезли.

План дальнейших действий я составила, пока мы ехали. Перебраться в Москву, перевестись в столичный университет, воспользоваться для начала помощью Бориса и Лары, принять участие в российском конкурсе красоты (я уже претендентка, будучи местной победительницей), войти в такой круг знакомств, который защитит меня от притязаний неведомого чудовища. Скорее всего, это какой-то мелкий криминальный или чиновный авторитет, влюбившийся в меня. У него уже есть кое-какие средства и кое-какая власть, но, видимо, перспективы еще больше, на них он и рассчитывает. Три года? Ок, через три года ты не достанешь меня, ты обломаешь руки и ноги на пути ко мне.

И все это, Володенька, я планировала ради тебя: я думала о будущем ребенке – не от Владимира, который был неперспективен и нелюбим мной, как мне казалось, а от того, кто мне встретится через какое-то время. Я была уверена, что встретится. Я много раз представляла его в разных видах, хотя самое приятное было сознавать, что он все равно окажется неожиданным – так всегда бывает. И я его полюблю, и у меня начнется совсем другая душа…

Я продолжала работать, то есть сниматься для рекламы, посещать различные мероприятия, участвовать в приемах на высшем губернском уровне. Традиции того времени, Володя, предполагали, что служебных гостей из центра, то есть из Москвы, после обсуждения деловых вопросов местные руководители обязаны были насладить комплексом развлекательных мероприятий, едой, охотой, женщинами. Владимир, увлекавшийся русской историей, говорил мне, что эти обычаи возникли в так называемую татаро-монгольскую эпоху: русских князей, завоевавший Сибирь, Монголию, Манчжурию и другие земли, в вассальных областях встречали по восточным обычаям – кормили, поили, увеселяли и давали на ночь лучших красавиц. Им это понравилось, они стали требовать того же и в собственных российских землях, куда приезжали гостить.

Конечно же, о том, чтобы использовать меня в качестве ночного подарка, не могло быть и речи. Тут мне защитой был сам губернатор Лев Платипов[48], относившийся ко мне по-отечески – может быть, потому, что я напоминала ему дочь, о которой он мечтал и которой у него не было. Платипов был один из немногих, на кого не действовала моя красота. Правда, на него вообще женская красота не действовала. Мужская, впрочем, тоже. В этом смысле он был для меня загадкой. Иногда приходила мысль: не есть ли он то самое чудовище, которое ждет своего часа и боится себя выдать раньше срока? Но чего он, и без того имеющий огромную власть, может еще ждать через три года? Избрания президентом? Это было исключено: с 2000-го года президентов в России не выбирали, а назначали, а Платипов в кандидатурах на назначение не числился. А может, наоборот, он ждал момента, когда станет свободным и снимет с себя постылые полномочия губернатора? На всякий случай я держала себя со Львом Петром ровно, официально – как и со всеми остальными. Я присутствовала на неофициальных мероприятиях приема гостей (то есть хозяев) из центра для создания красоты и атмосферы, как и другие девушки, но, если кто-то из приезжих клал на меня глаз, ему деликатно объясняли, что со мной ничего нельзя – аллергия на физические контакты с мужчинами и людьми вообще, объясняли приезжим, эта аллергия заразна, поэтому вы можете любоваться нашей Диной, но не более того. Подцепить аллергию никто, конечно, не хотел: работа людей, приезжавших к нам, вся была основана на контактах. Лишиться их – лишиться всего, этого они не могли себе позволить.

Но зато, что особенно ценил Лев Петр, с ними становилось легко общаться: глядя на меня, они становились покладисты и уговорчивы. (Я далеко не сразу узнала о смысле такого меня использования). Поэтому Платипов очень горевал, когда пришлось отказаться от моей помощи после одного неприятного инцидента.

Было это так. Я присутствовала в единственном женском числе без объявления моего статуса, заканчивался день, заканчивались дела, начинался отдыхательный вечер, приезжие расслаблялись, смотрели на меня все жарче и жарче, тут им потихоньку объясняли, что 此花有毒[49] и впускали вереницу других девушек, тоже довольно красивых. Распаленные мужчины бросались на них, а я уходила, чтобы не видеть мерзких сцен.

Ты скажешь, Володя: это гадко. То есть – то, как вели себя эти девушки. Но, уверяю тебя, никто их не заставлял и не шантажировал, все делалось по взаимному согласию. Я никогда не понимала, как можно так низко ценить себя, но и не осуждала.

Так вот, однажды к нам заехал Всеслав Байбакян, человек феноменальной биографии. Его способности проявились еще в школе, где он был секретарем коммунистического сомола. «Моя правая рука!» – с гордостью говорила о нем завуч по воспитанию. И это выглядело правдой: стройный Всеслав был не толще ее массивной правой руки. Как, впрочем, и левой, об остальном не говоря. С тех пор характеристика «правая рука» так и гуляла за ним по всем его жизненным тропам. В армии ему досталось служить в очень проблемной воинской части, где было три роты, в одной сплошь монголы, в другой украинцы, а в третьей евреи из московских вузов, где не было офицерского военного обучения. Драки и конфликты на национальной основе процветали там. Начальство размышляло, куда распределить новобранного Байбакяна, учитывая, что папа его был монгол, а мама наполовину еврейка, наполовину хохлатка. А вечером в столовой возникло междоусобие, там ужинал и Всеслав, и уже дело дошло до ножей и (столовых приборов с зубчиками, которыми подцепляют куски еды; я не видела их уже лет пятнадцать – нечего подцеплять, все в виде паст, жидкостей и порошков), до кулаков, до стульев, и тут Всеслав вмешался, бросился к одним, к другим, к третьим, со всеми наскоро пообщался быстрыми выкриками – и все уладил, всех усмирил! И не то, чтобы навсегда, нет, через пару недель кто-то кого-то уже опять бил, но это теперь случалось, можно сказать, в запланированном порядке. По крайней мере побиваемые уже не так возмущались, что их бьют: Всеслав сумел им объяснить, что у бьющих на то есть необходимость и моральное право. Через два месяца сам командир части без чьей-либо подсказки назвал его своей правой рукой. После армии, попав в ситуацию развала Советского Союза и возникновения новых форм материально-денежных отношений, Всеслав ринулся туда, где его талант требовался позарез. Государственные и возникшие частные коммерческие частные структуры, успешно грабя население, не могли доступно объяснить клиентам смысл грабежей, Всеслав брался за это – и убедительно обосновывал, что все делается для блага людей, клиенты расходились если не довольные, то успокоенные. Впопыхах он сам стал главой одного консорциума, но дело не пошло: находясь во главе, Всеслав вместо того, чтобы приказать, рыкнуть, повелеть и кончить на том дело, обязательно растолковывал каждый свой рык и, естественно, терял авторитет в глазах подчиненных, ибо настоящее начальство своих приказаний не комментирует: исполняй, да и все тут. Всеслав понял, что лучше быть правой рукой капитана ледокола, чем главным на речном катере. И начал подвизаться помощником при таких капитанах и на таких ледоколах, что прочие капитаны отдавали ему честь, едва завидев. Байбакян, как никто, умел объяснять случившееся и обосновывать существующее, подводить под это теоретическую базу и организовывать поддержку если не всего населения, то значительных его слоев. Вся жизнь его была сплошным триумфом, сплошным восхождением. И при этом отношение всех окружающих было одинаково приятственным. Да и как иначе: Всеслав и приговоренному к повешенью сумел бы доказать, что повешенье – дело хорошее, правильное, справедливое, что это вообще лучший день в жизни приговоренного, и тот заплакал бы от умиления и полюбил бы Всеслава навсегда – то есть на столько, сколько осталось.

Естественно, монголы, евреи и украинцы обожали его, считая своим, а русским было по тамтаму, им хоть кто наверху в помощниках или в самих властителях; чем чудней, тем лучше.

Что говорить о женщинах! Не было такой, кому Байбакян не сумел бы доказать и объяснить, что она его любит, хочет и за счастье почтет немедленно отдаться. И женщины видели в этом просто действительно какую-то математическую неизбежность. Другой бы устал от легких побед, но жизнелюбивый Байбакян считал, что хорошего много не бывает. Наши желания, в отличие от нефти, относятся к возобновляемым ресурсам! – любил говорить он. И добавлял: 但也吃明天再次![50]

Приглашенный в Саратов для торжественного открытия судностроительного завода, Байбакян был, как водится, приглашен в загородное поместье. Охота его не интересовала, к питью и еде он тоже не проявил чрезвычайного интереса, а вот с меня не спускал глаз – довольно красивых, если говорить честно.

– Вы, значит, – сказал, как только оказался рядом, – победительница конкурса красоты?

– Да.

– Вам нужно «Мисс Вселенной» становиться. Сразу же.

– Так не бывает. Надо пройти национальный конкурс, потом континентальный или мировой.

Байбакян махнул рукой:

– Надо будет – пройдем.

Это было днем, когда он осматривал продукцию завода. А вечером подошел ко мне напрямую (остальные тут же отошли в сторонку) и поинтересовался:

– Правда, что ли, у тебя аллергия на мужчин?

– Да. На людей вообще.

– А как же ты сейчас? Я не вижу, чтобы пятнами покрылась или сыпью.

– Приходится пить лекарства.

– Ага. Значит, не до такой степени. Тогда пойдем, – улыбнулся Байбакян.

– Куда?

– В дом. У тебя шанс, Дана.

– Дина.

– Извини. У тебя шанс, Дина. Если ты мне понравишься, я тебе помогу. И хочется же тебе узнать, кого называют лучшим любовником Российской Федерации?

– А кого?

– Меня.

– Приятно, конечно. Но нет. Я не могу. И не хочу, извините.

– Диночка, только время теряешь на разговоры, – укорил Байбакян. – А что не хочешь – врешь. По глазам вижу – хочешь уже.

Гадко было то, что в моих глазах, возможно, это действительно прочитывалось. Но я не могла вот так, без любви, без отношения, чисто сексуально. Я умела владеть собой и сделала свои глаза строгими. И сказала:

– Вам кажется.

Всеслав сказал с легкой досадой:

– Слушай, только время тратим. Не было такого, чтобы мне отказывали. Ни разу. Понимаешь?

–Alles geschieht zum ersten Mal[51], – ответилая.

Байбакян был явно обессмелен, но пытался сохранить лицо. Как опытнейший политик он тут же сообразил, что может попасть в непозволительно недопустимое положение, поэтому прошептал:

– Послушай, ладно, бывает: у тебя настроение, месячные, мало ли. Пойдем со мной, посидишь полчасика и уйдешь. Ничего не буду делать, пальцем не трону, клянусь.

У него были человеческие глаза, а голос обнаружил высокую степень просибельности, мне стало жаль его, я согласилась.

Мы пошли в дом.

Он впервые там находился, но нашел спальню так же быстро, как кот в незнакомом месте находит (изделие из мясных ингредиентов, как правило, цилиндрической формы), и, едва мы вошли, буквально набросился на меня.

– Дура, будешь счастлива, – бормотал он.

– Я не хочу быть счастливой, – пыталась я отшутиться.

Тут он просто заломил мне руки и повалил на кровать.

Мне пришлось ударить его коленом в область его вожделеющей части тела. Он вскрикнул и упал на пол. Я не стала ждать, пока он опомнится, и вышла.

Меня встретили такими взглядами, будто хотели с чем-то поздравить.

Высоко подняв голову, я прошла мимо этих hännystelijä[52].

Платипов не удержался и простодушно спросил:

– Ну как?

– Все нормально, – сказала я.

Всеславу Байбакяну, как и мне, хватило ума не рассказывать о подробностях нашего пребывания в спальне. Поэтому он укрепил репутацию сокрушителя женских сердец, а для меня тоже оказалась неожиданная выгода: большие люди города, раньше точившие на меня свои помыслы, теперь решили, что у меня слишком высокий покровитель. И меня оставили в покое.

Иногда, правда, все-таки случались неприятные истории. Был у нас один деятель, Антон Мутищев, всего лишь начальник какого-то департамента, выпуклочка на ровном месте. Но он сам о себе понятие имел высочайшее. Если Всеславу Байбакяну все давалось легко и талантливо, Мутищев одолевал жизнь натужливо, преодолевая нехватку ума и знаний. Он жил когда-то мальчиком в деревне, бегал с друзьями у реки и однажды увидел: подкатила мягко большая машина в сопровождении других машин, попроще, вышел осанистый мужчина с красавицей-блондинкой, спустились они к реке, блондинка разделась, стройная и гибкая, и мужчина разделся, толстый и безобразный, начали плескаться у бережка, а для них уже и столик ставят, и махорчатые халаты готовят, чтобы после купания не замерзнуть. Маленький Антон стоял, как завороженный, смотрел. И мысленно сказал себе: хочу так, как этот мужик. И начал действовать. Учился, преодолевая свою туповатость и лень, выбился в районные начальники, потом в губернские, огромные труды положил на то, чтобы подружиться с кем надо и съесть того, кто мешает, титанически пробивал себе дорогу, победил неприступную и красивую женщину, молодую солистку театра музыкальной (того, что смешно), взял ее измором, подарками, упорным ухаживанием, построил трехэтажный большой дом – на пределе возможностей, набрав кредитов – чтобы все как у людей, то есть у самых достойных людей. И тут он увидел меня. Это был один из первых моих выходов в высший губернский свет. Мутищев подошел и сказал рухнувшим голосом:

– А ведь, наверно, я хоть в лепешку разбейся, а ты моей не станешь?

– Угадали, – ответила я.

– Ради чего я тогда старался и из кожи лез? – задумчиво спросил сам себя Мутищев в моем присутствии. – Зачем мне это все, если ты моей не будешь? Ты понимаешь, что ты сделала? Я-то думал, что всего достиг, царь горы, а, оказывается, да ╪е за мене гори за друге – цуперак[53]. Другими словами говоря: da je za mene gori za druge – čuperak[54]. Зачем мне жить тогда?

И он поехал домой, где нещадно исколотил жену, обругал детей, слякотно обозвал мать жены, а потом закрылся в кухне и стал там пить, открыв газовые горелки. Жена под вечер пришла и, не чуя запаха, потому что Василий ей отбил ударами дыхательность носа, спросила почти ласково, желая примирения:

– Чего в темноте сидишь?

И включила включатель электричества, и тут же произошел взрыв…

Неприятно вспоминать…

Но я все больше вспоминаю, Володечка, моя голова оживает, какая это была славная идея – начать эти письма! Спасибо тебе, родной!

 

Письмо тринадцатое

Сыночек мой!

Твой тезка Владимир, который мог бы стать твоим отцом, но не стал, выписался из больницы и у нас произошел принципиальный разговор на тему дальнейших отношений. Он сказал неожиданные слова, что, когда побывал на грани смерти, то оценил жизнь и теперь не хочет прекращать свое биологическое существование даже ради меня. Больше того, у него есть теперь с кем жить нормальной половой жизнью, в которой я ему отказывала, и в духовном контакте, которого он якобы со мной не ощущал. С этими словами он позвонил какой-то девушке и пригласил ее в гости, а это было у него дома, куда он только что приехал после больницы – кстати, я же ему вызывала машину-извозницу.

– Что ж, пусть вам будет хорошо, – сказала я, собираясь уйти.

– Боишься с ней встречаться? – спросил Владимир.

– С какой стати?

– Боишься, что будешь ревновать, – объяснил он.

Я рассмеялась в ответ на это глупое предположение и осталась, чтобы доказать, что мне все равно.

Через половину часа явилась девушка, в которой, естественно, не было ничего особенного, разве что некоторая вродливiсть[55]: само собой, что совсем некрасивую Владимир не выбрал бы – чтобы не было слишком разительного контраста со мной. Я узнала ее, она работала в больнице медицинской родственницей, не помню точно, как это называлось. Эта девушка, не помню даже, как ее звали, пусть Маша, так и впиявилась в меня взглядом, но при этом была преувеличенно вежливой, понимая, что враждебности обнаружить нельзя. Зато она сразу подсела к Владимиру, чуть ли ни на ноги ему устроилась и стала спрашивать, как он себя чувствует.

Я с улыбкой сказала, что сейчас он чувствует себя наверняка хуже, потому что девушка мнет ему больные ребра.

Владимир возразил, что ребра у него зажили, а то, что делает пусть-Маша, не больно, а приятно.

– Тогда не буду вам мешать! – сказала я с великолепным спокойствием.

– Да нет, вы не мешаете, – сказала пусть-Маша. – Владимир говорил, что у вас отношения почти родственные. А перед родственниками не стесняются.

Она сказала это с наивно распахнутыми глазами, но я сразу же поняла, насколько сложнодушна эта девица, наметившая себе далеко вперед план поведения и тактики. Но мне это было все равно, я не собиралась играть в эти игры. Я сказала Владимиру, что рада от чистого сердца, что он нашел подругу по себе.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Владимир.

– Ничего.

На самом деле, конечно, он не зря забеспокоился, он понял, что я хотела сказать: 種子和第[56]

– На самом деле это вам повезло, – вставила вдруг пусть-Маша.

Это было так неожиданно, что я не удержала удивления:

– Почему?

– Потому что это неудобно – любить человека хорошего, но не очень богатого. Не престижно. Рейтинг падает. Вы себе просто не можете этого позволить.

Ты, Володечка, наверное, ничего не понял бы в этих словах. Да и люди блаженных пятидесятых, когда все научились прямой речи, тоже бесплодно вслушивались бы в тихое гудение встроенного переводчика, который не смог бы перевести это на нормальный человеческий язык.

С другой стороны, в этом была своя прелесть, как ни странно. Был контекст общения, был текст, гипертекст, подтекст, в это интересно было играть и, скажу без вральной скромности, я была в десятые годы не последняя игрица! В самом деле, давай рассмотрим, сколько подтекста смогла подпустить в свой текст даже эта не феноменально интеллектуальная пусть-Маша. «Потому что это неудобно», – сказала она, подразумевая, что для меня удобство превыше всего, удобство же в России традиционно считалось пороком, приметой обывателя, душа которого желает нежиться в полудреме на пуховинах размеренного быта. Эти слова пусть-Маши, как считали в спортивных играх, можно было зачесть как один-ноль в ее пользу. Далее: «любить человека хорошего». Не имея на то оснований, она утвердила, что я люблю Владимира. Два-ноль. Намекнула, что я теряю хорошего человека. Три-ноль. «Не очень богатого». Правильнее было бы сказать – «бедного», но пусть-Маша не дура, разбирается в оттенках: любовь к бедному может сойти за жалость, а не очень богатого любят и вне всякой жалости. Четыре-ноль. «Не престижно». Намек на то, что я ориентируюсь не на истинную цену вещей и людей, а на ту, какую ей назначает социум. Пять-ноль. «Рейтинг падает». Рейтинг, Володечка, эта показатель популярности и продажности людей, явлений и событий в политике, индустрии массовых развлечений, светской жизни, искусстве и так далее. В начале двадцать первого века самым выгодным было выставлять на рынок не концерты, шоу, фильмы, передачи и т.п., а – самих себя. Минимум вложений – максимум отдачи. Некоторым людям платили огромные деньги лишь за одно присутствие на том или ином мероприятии. Платили, да, и мне, но я ничуть этого не стыдилась: визуальные ощущения людей всегда стоили денег, а я была не самым плохим объектом для визуального, как выражались тогда, кайфа. Тем не менее, пусть-Маша все же кольнула тем, что я будто бы забочусь об уровне своей продажности и готова переступить через человека, если он мешает повышать этот уровень. Шесть-ноль. «Вы себе просто не можете этого позволить» – уже не намек, а прямое утверждение, что я не могу жить так, как хочу. Семь-ноль, разгром наголову!

Но эта девушка не знала, как я умею отыгрываться!

Почти без паузы, мягкими словами, но четко впечатывая их – так кошка идет по песку – я сказала ей:

– Вы меня уличили (намек на то, что она не имеет на это никакого права, семь-один), я действительно много не могу себе позволить: ездить в метро (семь-два), ходить по улицам (семь-три), одеваться во что попало (семь-четыре), покупать дешевые духи (она вся облилась чем-то, отбивая от себя запах больницы, семь-пять), соглашаться на любую работу (в отличие от нее, семь-шесть), страшно радоваться, если мне наконец подвернулся приличный человек (семь-семь), не могу даже главного: унижаться ради того, чтобы меня заметили, оценили, взяли замуж! Восемь-семь, девять-семь, десять-семь, полная моя победа и полное ее поражение.

Она, бедняжка, даже приоткрыла рот от беспомощности.

Но я не стала слушать звуки, которые могли вылететь из ее рта. Я вышла.

Сегодня, Володечка, эта победа не кажется мне такой уж безоговорочной. Я могла бы сработать и потоньше – еще не было навыка, опыта, тренинга.

Но что сетовать, если это потом исчезло за ненадобностью. Люди начали говорить, что думают: системы интеллектуального сканирования все равно не позволяли им врать. Они могли включить защиту, но это сразу вызывало недоверие у тех, кто с ними общался. И потом, чем вызывались все эти архаичные подтексты, дуэли, все эти игры женщин перед мужчинами, а мужчин перед женщинами и перед друг другом? Желанием доминировать. Стремлением быть первыми в стае, стаде, своре, сваре. Когда же настало фактическое равенство, когда возможности каждого стали почти безграничны, исчезло желание хвастать этими возможностями. Правда, некоторые утверждают, что именно это привело к катастрофе: отсутствие соревновательности, атрофия честолюбия, отмирание инстинктов. Я так не считаю. Ошибки были техногенными. А равенство – вещь замечательная. При этом я не какая-нибудь коммуниздка или как это, не помню, просто я значительную часть жизни была именно неравной и, поверь, Володечка, это очень трудно, очень. И снизу неравной быть тяжело. А сверху – еще тяжелее.

Ты не поверишь, но я испытала облегчительное чувство, когда увидела эту пусть-Машу. Несмотря на наш маленький конфликт при встрече, она показалась мне девушкой хорошей, подходящей для моего Владимира. Все-таки перед людьми, которым не взаимствуешь на их любовь, всегда чувствуешь виноватость.

Главное же, рассуди, Володечка: перед невидимым лицом невидимой угрозы, то есть человека-чудовища, которое собралось меня сожрать через три года, мне нужна была настоящая защита – ради моих детей в том числе, то есть и ради тебя. Владимир такой настоящей защитой быть не мог. Да, хороший, добрый, мягкий человек, но… Но именно такие, будем глядеть правде в глаза, именно такие и те, кто с ними были, первыми погибли во время Великого Кризиса семидесятых.

Вернемся к событиям.

Настало время всероссийского конкурса красоты, который сыграл огромную роль в моей жизни и о котором нужно рассказать отдельно.

 

(Продолжение следует)



[1] conceive, англ. - зачать

[2]chip, англ. – щепка, лучина

[3] Героиня явно имела в виду слово «заключать». Прим. изд-ва

[4] Повествовательница напрасно огорчается, «степень ответственности андеррайтера в новой эмиссии» - описание термина bracket, а bracket означает также «скобка», т.е. слово, которое она пытается вспомнить. Прим. изд-ва.

[5] Данные исторической реставрации, проводимой с начала Третьей эры, т. е. с 2257 года, не совпадают с этим рассказом: многие описываемые события происходили в другое время, а некоторых и вовсе не было. Есть и явные ошибки: Прокушев, как известно, на политической арене появился только в 2016-м году. Прим. изд-ва.

[6] Данные исторических разысканий о городе Саратове не совпадают с рассказом Д.В. Лавровой. Прим. изд-ва

[7]補償, кит. - компенсация

[8]rape, англ. - изнасилование

[9]IdealCover, англ. – идеальная оболочка

[10]SexStalls, англ. – здесь: секс-кабина

[11] Рассказчицу в очередной раз подвела память. – Прим. изд-ва

[12] disgusting, англ. - омерзительной

[13] Грубая историческая ошибка. – Прим. изд-ва

[14]希望提前, кит. – стремление вперед

[15]strength of mind, англ. – силадуха

[16]амуьтсонся - .бара,وضوحالاعتبار

[17] reorientation, англ. - переориентация

[18] without reserve, англ. – здесь: ничего не скрывая

[19]Рискнем предположить, что Дина имеет в виду слово «стыд». – Прим. изд-ва

[20]事情結束,人們不, кит. - вещи кончаются, человек нет

[21] sudden change, англ. – резкая перемена

[22] authorship, англ. – авторство

[23]著作权,专利权, кит. – авторство, патент

[24] traffic jam, англ., разг. – пробка (автомобильная)

[25]Цитата из интерактивного романа-тренинга В. Щипалова «Нах». Правда, Дина ошибается: этот роман был выпущен в 2019-м году.

[26]Очевидно, Дина хотела написать «поприще» - прим. изд-ва

[27]Поехидничать? – Прим. изд-ва

[28] 離開冬天, кит. – проводы зимы

[29] domestics, англ. - слуги

[30]Неточность: КАФР (Крымская Автономная Федеративная республика) была образована позже. – Прим. изд-ва

[31] onesta ragazza, итал. – порядочная девушка

[32] insult, англ. - оскорбление

[33] Историческая неточность: завода подземных лодок в Саратове никогда не было, был завод землеройных машин, да и то в другое время. – Прим. изд-ва

[34] Дайлер – денежная единица, имевшая хождение в тридцатые годы 21-го века, следовательно, рассказчица ошибается. – Прим. изд-ва

[35] Не удалось выяснить, что имеется в виду. – Прим. изд-ва

[36] bristle, англ. – топорщиться, топорщащиеся

[37] Видимо, имеется в виду балкон, но в предыдущем письме указывалось, что Владимир жил в доме без балкона. Тут какая-то несостыковка. – Прим. изд-ва.

[38] Д. Лаврова имеет в виду широко распространенную в 50-х – 70-х гг. практику перемещения мозга человека в другие тела, в том числе искусственные. – Прим. изд-ва

[39]Ошибка: в нулевые годы смертность в России в два раза превышала среднемировой показатель. – Прим. изд-ва

 

[40]生活的方式生活, кит., - жить так, как живут люди

[41]男孩, кит. – здесь: пацаны

[42]a hostile reception, англ. – вштыки

[43]溺死の恐れ-の水の一部ではありません, япон. – боишься утонуть – не входи в воду.

[44] Шэнцзи, 省級, кит., - провинция, в данном случае - губерния

[45]samopal, англ., заимств. из русского - самопал; точное значение неизвестно

[46] Видимо, родственник или двойной тезка классика русской литературы А.И. Слаповского (1957 – 2064), автора множества книг, пьес, сценариев и хрестоматийно известной эпопеи «Большая книга перемен». – Прим. изд-ва.

[47] Реконструктивные материалы свидетельствуют: простирал руку и высился памятник не Столыпину, а Ленину. Построенный в 1970-м году, он реставрировался в 2004-м по инициативе губернатора Д.Ф. Аяцкова; во время работ была обнаружена бутылка водки, заложенная во время предыдущей реставрации. Рабочие взяли ее и заложили для потомков новую. Памятник же Столыпину находился поблизости и представлял собой семиметровую скульптуру этого деятеля, славного своими благими намерениями, окруженную фигурами пахаря, воина, священника и кузнеца. В советское время на месте священника поставили бы интеллигента – учителя или врача, в данной же композиции места ему не хватило. По свидетельствам источников, саратовцы к памятникам относились неуважительно: в частности, у священника неоднократно отламывали двухкилограммовый крест и сдавали в пункт приема цветных металлов. Но монументы продолжали создаваться и были оригинальны даже названиями, в частности «Влюбленные» и «Сердце губернии». Неблагодарные обыватели тут же прозвали «Влюбленных» «Памятником однополой любви» из-за невозможности определить сексуальную принадлежность двух отлитых в металле профилей, а «Сердце губернии» - «Инфаркт миокарда», с чем спорил один из местных искусствоведов, по первому образованию врач, утверждавший, что изображено не сердце, а печень, но тоже больная. (Еще интересный факт: эта композиция должна была стать частью творения скульптора Церетели – памятнику Петру I в Москве; предполагалось вмонтировать лестницу, чтобы экскурсанты имели доступ к внутренним органам исторического колосса. Но от идеи отказались, не понадобившееся сердце и было куплено губернатором). Рядом с Лениным в те же годы установили памятник работникам правоохранительных органов, погибшим в борьбе с преступностью и намеревались возвести масштабную композицию «Губерния-мать», но это вызвало негативную реакцию общественности, от проекта пришлось отказаться. – По материалам ресурса «Поволжье начала 21-го века», сертифицированного в 2223-м г.

[48] Ошибка: Л.П. Платипов руководил губернией с 2018 по 2022 г. – Прим. изд-ва

[49]此花有毒, кит. – этот цветок ядовит

[50]但也吃明天再次!, кит. – сколько ни ешь, завтра опять хочется!

[51]AllesgeschiehtzumerstenMal, нем., - все бывает в первый раз

[52] hännystelijä, фин. – холуй, лакей

[53] да ╪е за мене гори за друге – цуперак , сербск., - что для меня гора, для других - кочка

[54]dajezamenegorizadruge – čuperak, хорват., - что для меня гора, для других - кочка

[55]вродливiсть, укр. - смазливость

[56]種子和第, кит. – по Сеньке и шапка



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте