Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Волга 1998, 5-6

РЕКВИЕМ. Поэма


Александр Ожиганов

Реквием

Салют

Пролог

Встряхнули

и поставили лицом

к шершавому лицу стены,

как в детстве:

наказан за плохое поведенье...

“Чёрт побери, пустите!

Что за шутки!..”

Не отпускают.

Кажут кулаки.

“Что ж, ладно!.. Я согласен.

Вот умора!

Не правда ли, сосед?”

“Заткнись, ублюдок.

Сегодня я отделаюсь испугом,

а завтра я с тобой поговорю

у стенки по душам, как говорится...”

На сером — золотистые жуки

теряются в цветах:

живых, бумажных...

Стена не выдаёт своих солдат.

Февральский снег стекает на венки.

Над мёртвыми стреляют и стреляют.

9 марта, 1974

I. Р е к в и е м для трёх голосов

Однозначный итог

ученичества, зла и сомненья,

поклоненья чему и кому? —

типографский прообраз:

условность

вытравляет реальность,

и на каждом параграфе — кровь.

Дыры в челюстях классных скелетов,

благочестие

и чернокнижье: “Откройся, Сезам!

и — закройся!..”

Закройся!

Закройся!

*

“Здесь месячник борьбы за безопасность

движения. В Фонтанке — полынья:

позавчера тут грохнулась машина...

“Несчастный угол”, — говорит Марина.

НЕСЧАСТНЫЙ УГОЛ.

Через два часа

в “Алёнушке” расскажут: “Так и так...

Супруга переехала машина...

Была в психиатрической больнице...

Известий? Никаких.

Подруга? Что вы!..

Мы — противоположность натуры...”

Одна из них боялась переходов.

И это был отнюдь не детский страх;

не женское кокетство,

а болезнь.

Машины беззащитны.

Тихо, мирно,

без суеты — как все самоубийцы...

А мы? Нам остаётся любопытство

и сожаленье. Как не сожалеть?..”

*

Бесконечно прав молчащий

и сидящий в стороне,

из угла на нас глядящий

слушатель — служитель вещий —

со стеною на спине.

Но ещё правей висящий

на стене...

Как живой, как бы следящий,

не зловещий, а слепящий,

отразившийся в окне

без стекла — причудой света,

разделивший ДА и НЕТ:

от камней — состав скелета,

плоть и плащ, от света —

свет.

И не прав один: кричащий

из камней, в стене —

дрожащий

ЧЕЛОВЕК.

“Вторник... Пятница... Четверг...”

“Она перепутает дни,

и это послужит причиной

невоскресения — чуда,

данного нам для других”.

*

Однозначный итог

ученичества, зла и сомненья —

синеватый удав,

типографский прообраз любви —

карта рыжих цыган,

у которых отобраны камни

и ободраны руки о камни

(пальцы — все! — до крови),

карта рыжих цыган,

у которых проклятье в крови.

И на ней обозначено крестиком

НЕВОСКРЕСЕНЬЯ

место, время: нагнись — посмотри,

посмотри,

посмотри!..

Возвращённый на землю

тоскует о муках внутри.

*

“Плоть от праха,

а разум — от облаков.

Полететь! — рукавами больничной рубахи...

“Деваха!..”

Парадиз — отреченье, отказ: я — не я!

Тротуары — для птиц,

А проезжую часть — колесницам!

Четверня Аполлона рванула

и — напропалую!..

Светозарный лихач зажигалкой играет:

чирк-чирк!

И воняет клопами и трупами варваров ражих.

Пополам! пополам!

Осыпается бурая плёнка,

и крылатая мразь: тараканы, сирены и львицы —

остаются в живых,

опускаются на тротуары.

Их сметают и жгут.

А глядишь — через месяц из пепла

черви прут, извиваясь, скользя

и делясь неустанно

пополам! пополам! —

и чешуйками крылышек льнут,

как и я, к облакам!..

Плоть — от праха,

а разум — от белых

облаков...”

(Хитроумна рубаха.

И внушителен вес кулаков.)

*

“Сестричка,

маленькая,

жизнь зажми в кулак!

Не разжимай на радость идиотам...

Будь паинькой:

не спрашивай ни как?

ни кто там?

Нет никого.

Никак.

И никогда.

Секретный арсенал последней бойни —

сырой и серый мозг,

туман, вода

и горстка праха...

Спи. Ещё спокойно.

Ещё не время.

Нет и нет огня.

Ещё темно.

Ещё отрадно бремя

мучений...

Червячок

и часть меня,

спи! Я же сплю. Один.

Без сновидений”.

*

Если не проводить

между верхом и низом границу,

две зари за одну

принимая, —

небесный огонь —

продолженье зияющих шахт,

а страданье —

восторг!!

Прорицай же!

Развяжи пустоту,

в пене губ возвращаясь Кипридой,

чистой формой огня,

словом, логосом, лотосом, сном!..

На разжатой руке —

шар,

воробышек,

тёплый комочек:

средоточье пустот,

слабый зайчик сведённых зеркал.

*

“Я только что прочла твоё... твою...

Как ни назвать, я называю — мерзость!

Он мёртв. Мы живы. Я уже здорова.

А у тебя...

Конечно, я глупа,

но мне...

Меня тошнит... Тошнит!

Я вырву...

...Ох, что письмо!

Я бы хотела вырвать

тебе в лицо, на голову, в глаза

и посмотреть потом тебе в глаза!..

Писать же я тебе не буду... Нет уж!”

*

“...Так вот:

нам остаётся сожаленье

и любопытство: как? и кто? и где? —

склоняемся с перил и смотрим:

как же?

как всё произошло без нас?!

Нет. Я не сумасшедший.

Мёртв? Пожалуй...

Не в этом дело!

То есть я сказал,

что это слишком примитивно...

Кто-то

повертит пальцем у виска,

другой

заплачет над газетным сообщеньем —

и оба улыбнутся виновато:

жизнь, разум, смерть — условности,

и это,

конечно, всем известно. Но не все

способны отказаться от условий

условностей.

Неловко... Недосуг...

Ведь существуют ПРАВИЛА ДВИЖЕНЬЯ,

bon ton...

И остаётся любопытство

и сожаленье...

...Нет! Не разжимай!

Никто.

Нигде.

Ни разу после...

Стянет

когда-то же, о боже, полынью!

Спи. Я же сплю...

Одна.

Без сновидений.

Ругаешься?..

Тссс! — слышишь? —

кто-то стонет...

Ещё не время.

Спи. Я постою.

Я постовой.

Пост назвала Марина:

НЕСЧАСТНЫЙ УГОЛ.

Спи. Я тоже сплю,

хоть и не в очень-то удобной позе...

Как сладко затекла одна нога,

которую оттяпала машина!

Но не пошевелюсь:

ещё не время!

Темно и сыро

на других постах,

и сладко бремя

строенных мучений”.

2 марта, 1974

II. Лиза

1

Кто слушает оттуда, из угла,

скосив глаза и сжавшись? —

не дриада?

не дева? не русалка?

не ...? не ...? не ...?

Спросить?

Когда б в людской простоволосых

держали до сих пор для ремесла

и пения,

но не для нападенья,

и не для “принеси свечу в постель”,

и не.., не.., не...

Когда б в людской

или в предбаннике —

над мыльной жестью, сажей,

дровами и ведром

(“какие бёдра!”)

простоволосая —

стояла б, от работ

и судорог — в бесцветных нитях нимба:

уборщица! —

но и не... не...

не Золушка,

по жёлтому билету

вошедшая, вся в штрафах, как в шелках,

вся — душенька!

и всё же не... не... не

из сказки о несчастной Лизе:

рыцарь —

купеческий гравёр — изобразил

молитвенник, чепец и лошадиность,

и аккуратный задик,

но не... не...

не здесь же, чёрт возьми! —

не в ресторане,

а, может быть, в конторе:

ремесло,

зелёный “Феликс”, счёты, готовальня,

как символ аккуратности,

а также —

как не... не... не...

2

Зубная боль —

не повод для насмешек

над мышью в три часа:

пусть шебуршит

и катит завалявшийся орешек

в нору — под небеса — в тартарары!..

В бумажный скит

чужой родной норы.

Одеколон

на ватку — и в дупло!..

И вот уже щекотно и тепло.

“Здорово, мышь!”

“Здорово, Аполлон!..”

Но и Елизавету —

топором!

А после — всё равно уже не спишь! —

последнюю из пачки

сигарету,

и — “здравствуй, Аполлон!”, “здорово, мышь!”,

но выдохся дымок, и вот висишь,

как мокрое бельё,

а прачки —

нету.

3

Не заводила б дел на стороне —

сидела б дома, дома!..

Дают вопросы о чужой жене:

“Как поживает донна?..”

Насмешники! Несчастье — их конёк:

сейчас экспромтом — мессу!

Смерть в их руках — как жёлтый мотылёк!

Но сами-то — воскреснут,

останутся! Пойдут себе плясать,

свистеть да куролесить...

Не отклониться. Не предугадать

удар топорной лести.

Но свист стиха измучает рабынь,

так слепо распалённых...

Опомнись. И обиду опрокинь

на плечи Аполлона!

4

“Как поживает донна Анна?”

Гранит. Фонтанка. Полынья.

Все в жёлтом пламени обмана

или желанного спанья.

Поспать?! И только-то?.. Не пустит.

Жалеть? До свадьбы заживёт...

Но даже здесь любовной грусти,

любовных мук невпроворот.

Когда наложены запреты,

то излагают “Домострой”.

Жуки, насмешники, поэты!..

Слух заостри, удвой, утрой!

И здесь всё та же подоплёка,

всё тот же кочевой дурман:

смерть под рукой — послушный сокол,

и донна Анна — у цыган.

5 марта, 1974

III. Цыганочка

Колокольчики звенят,

Барабанчики гремят,

А люди-то, люди,

Ой люшеньки-люли,

А люди-то, люди

На цыганочку глядят.

А. Пушкин

1

Пересекая степь,

стуча на стыках,

качаясь и свистя,

твой паровоз

размазывает жёлтые квадраты,

срывая листья лип и семена

акаций —

в темноту, где нежить, нечисть

бурьяном поросла, зарылась в серый

туман...

Ах, опустись щекой на жёсткий

рукав ремесленной шинели,

спи,

дрожа

до самого рассвета в жёлтом ветре!

В открытое окно наносит сажу.

Колеблется кольцо твоих волос:

лицо —

всё в языках протуберанцев! —

мерцает наверху.

А здесь, внизу,

хватаясь за перегородки,

встанет

и выйдет в неподвижность

и замрёт

в квадрате света жёлтого

на жёлтом

упругом сквозняке

твой конвоир!

2

“По спирали в глубь колодца

в шаре с фонарём

старый пьяница и лоцман

плыл со мной вдвоём

А на серых стенах — сырость

серебро и мгла

далеко внизу светилась

белая игла

через весь иллюминатор

целясь — лоцман, рви! —

червяком белесоватым

стебельком любви...

Только старый выпил лишку —

не доплыть до дна!

Солнца огненная крышка

больше не видна.

Закружиться наколоться

и забыться сном!..

По спирали — в глубь колодца —

в шаре с фонарём...”

3

Как кобели стоят подростки

присосками на светлом теле...

Ах, опустись лицом на жёсткий

рукав ремесленной шинели!

Когда наручники перрону

передадут свистящий голос:

“Не бойся, я тебя не трону!” —

ты и в шинели станешь голой.

Чем? — кипятком? ногами? ломом?..

Не шевелись. Не всё равно ли?

Вся — гетто, вся — перед погромом,

и вся — раскрытая для боли!

4

“Давай!”

На шаг... на два... (Приманка

грохочет в горле!)

“Ни гу-гу!..”

Теперь — бегом! И ты — цыганка!

И табор твой — на берегу!

Пляши! Сходи с ума! Заройся

в пропахший потом шар шатра!..

“Не бойся, я тебя... Не бойся!..”

Но ты — вся в пламени костра —

медноволосая, Медея,

колдуя сталью “кастаньет”,

благодаришь? танцуешь? —

нет:

себя даришь благоговея!

8 марта, 1974

Мост

Эпилог

Т. Ш.

Дочка твоя далеко — на Днепре!

Дочка моя далеко — на Днестре!

А перед нами,

как в оборвавшейся детской игре, —

две половины моста с небесами

вместо холста, на котором была б

красная пальма видна, баобаб

жёлтый светился бы и бегемоты

синие плыли б... Художник ослаб? —

слева пустоты,

справа — пустоты. И рамка моста,

как развороченный улей, пуста.

Бурым медведем —

круглая будка пустого моста.

И в пустоте мы с тобою поедем

в разные стороны или в обгон,

или навстречу друг другу... Вагон

пуст. И где — слева, где — справа,

не догадаешься, как с похорон.

Это облава

на одичавшую ящеро-речь,

окаменелость,

вновь задышавшую, ставшую течь

пустошью!.. Но дочерей уберечь

должен сияющий мелос:

неумолкающий точный оркестр,

спектр нетускнеющий, мост через Днестр,

Днепр, и Неву, и горчайшую Лету,

переводящий несущих свой крест

к славе и свету!

Июнь, 1975

Ленинград





Версия для печати