Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вестник Европы 2017, 49

Ремонт часов, велосипедов и фотография

Пьеса для одного актера

Каковкин Григорий Владимирович — писатель, драматург, журналист и режиссер документального кино. Более 30 фильмов. Печатался в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Современная драматургия» и других, работал в газетах «Известиях», «Литературная газета», на ТВ, работал главным редактором ряда политических и культурологических журналов. Роман «Мужчины и женщины существуют» (лонг-лист премии «Большая книга») в 2012 году. Роман вышел в АСТ и в 2016-м в издательстве РИПОЛ-классик (второе издание). В 2016 году в издательстве РИПОЛ-классик вышел новый роман «Теория и практика расставаний».

Окончил философский факультет МГУ, член КиноСоюза и Союза журналистов. Родился и живет в Москве. Мобил. 8 916 685 28 56 grkmedia@mail.ru

 

 

Яков Беньяминович Майшлиш, он же — Яков Борисович, он же — Яшка-американец. Ему сто лет. Почти никакого еврейского или одесского акцента, он просто русский еврей. Майзлиш говорит сбивчиво, иногда очень отчетливо и точно, иногда впадает в некое забытье, и тогда появляются большие паузы, старческое бормотание — и нужно вслушиваться, чтобы понять.

На сцене пусто, только продавленная кровать и большие напольные часы с маятником и необычным красивым звоном. Яков сидит на кровати и на современном радиотелефоне набирает номер, сверяясь с написанными на бумажке цифрами. Понятно, что много раз уже не получалось.

 

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. … один… ноль…один. Теперь код города. Так. 783. Теперь сам номер пошел 983 5638 (ждет). И ничего. Еще раз. Гудок есть? Есть! Хороший гудок. Почему у них 101? Код блатной! 101. Теперь код города. 783, потом вот это… (набирает, ждет)

ГОЛОС. Неправильно набран номер. Неправильно набран номер.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ (встает, берет записную книжку и набирает) Сколько цифр! Вот.

ГОЛОС. Ждите, пожалуйста, ответа. (Играет музыка). Ждите, пожалуйста, ответа.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Жду. Жду. Всю жизнь жду.

ГОЛОС.  Ждите, пожалуйста, ответа. (Неожиданно). Здравствуйте. 56 — Ирина.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. МГТС?

ГОЛОС. Да, МГТС, Ирина.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Ира, а по отчеству?

ГОЛОС. Просто Ирина.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Ира! Мне надо соединиться с Америкой. Город Балтимор. Я даю вам телефон… записывайте. Вы взяли карандаш?

ГОЛОС. Звоните по автоматической связи.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Мне там говорят «неправильно набран номер», «неправильно набран номер»…

ГОЛОС. Проверьте номер. Сначала набираете +7, потом год страны, потом код города и номер абонента.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. А вы это все сами… и со мной… я буду ждать. Я не могу больше…

ГОЛОС.у нас теперь нет такой услуги. Спасибо за звонок.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. (Частые гудки). «Спасибо за звонок». А раньше — «кабина номер пять, соединяю…» соединяю… 101! Код у них, все-таки, по блату…

 

Яков Майзлиш очень расстроен. Он ложится на кровать, закрывается с головой одеялом… Долго лежит. Неожиданно нарастают звуки. Свистящий звук пуль, лошадиный топот — конные казаки с гулом проскакали; дальние, неясные крики, — «заходи справа», «выкуривай их», «морда жидовская, кровосос»; что-то падает на пол, звон разбитого стекла, истошный женский, а следом и детский крик — идет еврейский погром.

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ (вдруг, как будто приснился плохой сон, кричит). Мама! Мама! (С трудом приподнимается  с кровати, вслушивается в стихающие голоса и звуки). Да… «Бей жидов!» я впервые услышал еще в ее чреве. Шли. Мать говорила — в Бердичев, да, да-да, туда. В Бердичев. Я там так и не был… не дошел. Не дошел. Шел, шел и не дошел… Получается — родился в семье беженцев, гонимых Первой мировой… войной и ненавистью… антисемитской ненавистью. Мы шли пыльной, вязкой дорогой наподобие той, по которой сегодня бредут из … где сегодня война? где сегодня голод? Мне сто лет — я уже не знаю, не слежу за новостями. Ни радио, ни телевизор… нет. Нет, нет… Для меня новости закончились.  Нет. Знаю — они не остановятся. Вся история — это история беженцев… Народы… народы, народы бегут, бегут от своих… правительств.

Оттуда, оттуда мы шли, шли… Мама рассказывала… (зовет) Мама! Мама!.. Ты слышишь? Это — Яша. Твой Яша. Ты рассказывала — я помню. А лицо твое уже… не помню. Совсем. Только фотографию. Да, ту, ту самую. Черно-белую. Из Западной Украины к Бердичеву — да? Так? Я правильно..? Там была проведена «черта оседлости» для таких, как мы, а ты вздумала рожать!!! Хорошо!!! Я — седьмой — в дороге, а Беня — восьмой — уже в доме, в «местечке». В Махновке купили домик, отец заново написал вывеску. (Кричит). «Ремонт часов, велосипедов и фотография». (Потом очень тихо) «Ремонт часов, велосипедов и фотография».

И там родился восьмой...  Беня на два года младше меня. Ему сейчас было бы 98… Там родился. Младшенький. Махновка — надо же! Я — в дороге. Седьмой — значит счастливый. Седьмой — Яша Майзлиш. Яшка! (Пытается танцевать). «Эх, яблочко, куда ты катишься…»

Империалистическая плавно переросла в гражданскую. Теперь нас грабили все кому не лень, по очереди. Наиболее известные — Махно и Петлюра — попали в учебники истории! Вывеску нам опять пришлось сбить и сидеть в подвале — прятались там от мародеров, им казалось, что все их счастье находится в больших еврейских кошельках… Эх!

Эта картина у меня и сейчас перед глазами! На очной ставке, теперь она может состояться только там, в поднебесье, я бы узнал того русского или украинца с винтовкой, который целился в отца и кричал про то, что «жидовская рожа» должна отдать золото и деньги. Никакие слова, что и до тебя, «спаситель России», здесь уже бывали, на него не действовали. Он орал. Мать бросилась в ноги к мучителю, видя, что на этот раз все точно кончится выстрелом, причитала и умоляла не убивать… отца и мужа. Она пыталась опустить вниз нацеленную винтовку, но бандит нажал на курок, и пуля попала мне в ногу, пробила насквозь икру. (Садится на кровать, поднимает штанину, закручивая ее и показывая сам себе). Вот. Уже почти не видно. На моей старческой коже. Нет — видно. Видно-видно. Да… То ли перезаряжать ему больше не хотелось, то ли на улице заварушка началась, то ли по божьему промыслу «седьмой» — цифра-то счастливая — всю его злобу я взял на себя. Мы уцелели и пережили все погромы начала двадцатых годов. Мне было четыре года, сейчас — сто лет. (С гордостью). Ровесник революции, между прочим, (неожиданно). Тьфу на нее (плюется). Еще раз — тьфу!

Не знаю, но почему-то я никогда не боялся. И не сказать, что не понимал происходящего по неведению или по глупости. По всем фрейдам, такая рана должна остаться в моей еврейской голове навсегда. Я, может быть, должен был девочек не хотеть?.. (Смеется). Или маму… прости меня, мама, Господи! (Кричит). Мама! Ты этого не слушала, это мои еврейские шуточки. (Смеется и подкашливает). Не! Не! Фрейд, слышишь — это не со мной… я тебе не подхожу. С этим у меня всегда было в порядке. Придумал же такое!.. Тот выстрел оказался, как прививка против страха! Для поджидающей меня Второй мировой и особенно советской истории вещь совсем небесполезная, скажу я вам. И в судьбу я не верил, а не боялся, и все!.. Рана моя на ноге живет своей жизнью: то затянется, то сочится и ноет. Как в мире — на такую погоду — на войну реагирует. Сейчас ноет. Сильно ноет.

Ну вот. (Хотел спустить брючину, но забыл) Да-да, да-да…

Жить с еврейской фамилией — это многое меняет. Попробуй, Абрамович-Рабинович, а Майзлиш? да, да-да… попробуй поживи…не хочется? А!?

Кто-то сказал, что счастье — не электрическая лампочка (повернешь — и вспыхнет), а та искра, которую высекают из кремня. Ух! Сказанул! Про кремень — загнул, конечно. Две крайности. Обычная жизнь где-то посередине. Но мы все же надеемся, что принцип лампочки сработает, хотя с моей фамилией надо понимать: даже когда кажется, что, наконец-то, и у тебя зажглось, придется высекать и высекать — сбивать и прибивать вывески. (Кричит). «Ремонт часов, велосипедов и фотография». (Тихо). «Ремонт часов, велосипедов и фотография»…

 

Слышны удары молотком, будто где-то забивают гвозди.

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Ну вот... Пароход «с прощальным гудком» отошел от родины в 1928 году. После пятого класса еврейской школы я и другие младшие дети с родителями поехали в Америку — мы решились. Америка! Папа Беньямин ну, очень хотел, чтобы у него была своя вывеска! Своя! Вывеска! Он даже завернул ее в одеяло, перевязал веревками и повез с собой. Ему говорила мама: «Беня, там — английский язык, зачем нам русская вывеска!?» А он все равно… потащил. Два старших брата остались в СССРе. Самая старшая сестра после разгрома Бунда — была такая еврейская коммунистическая организация — поехала в Палестину работать в кибуце. Она должна была стать вместо Голды Меир премьер-министром Израиля! (Смеется)… Но умерла от малярии.  В общем, наше семейство Майзлишей сократилось ровно в два раза. Одна часть — туда (напевает один гимн), другая осталась — здесь. (Напевает другой гимн).

Прилягу. Устал. (Ложится в кровать, долго лежит, вдруг встает, как молодой).

Казалось, все ясно — дальше начнется «американская сказка»…

До Америки мы не доехали — миграционные власти не пустили. Я не очень огорчился. Мы попали на Кубу. (Звучит зажигательная латиноамериканская музыка). Тепло. Океан. Пальмы. За пять центов — маленькая чашечка крепчайшего кофе на берегу. Отец прибивает вывеску. (Кричит). «Ремонт часов, велосипедов и фотография» (на испанском, громко) «Reparación de relojes, bicicletas y fotografía». (И тихо). «Reparación de relojes, bicicletas y fotografía».

Да-да. Да…Дела идут, дела идут …но плохо. Куба есть Куба, там живут без часов и поэтому не нуждаются в их ремонте. Велосипед — роскошь, которая к тому же редко ломается. Фотография? Я не помню. Мне, кажется, они не фотографировались совсем.

Здесь, с одной стороны, мы — «полакус» — приехавшие из Польши, почему из Польши? Папа с мамой решили, что так лучше, а с другой — «хулиус», евреи.

Знаете, что такое еврей? Русский — это прилагательное. Прилагательное, потерявшее свое существительное. Русский — это какой?.. Зеленый, синий, красный? Сильный-быстрый-умный? Свирепый? Вот! Никто не знает… А еврей!?.. Тоже прилагательное!? Нет! (Многозначительно). Это…!!!

И на Кубе эта национальность вызывала те же эмоции, что и на моей многострадальной родине. В общем, наша вывеска … она…да-да, да, «Куба — любовь моя… остров зари багровой …». Утром мы с братом садились на велосипеды и ехали на океан…

 

Достает велосипед из-под кровати, садится на него и начинает ездить, как молодой, напевая и позвякивая звонком на руле.

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. У нас не было своих велосипедов, но мы брали те, что в ремонте, и испытывали их. Вы не поняли — мы их испытывали! Берни всегда возмущался, когда я посматривал на девушек. Он говорил: куда ты смотришь, они же не еврейки. (Слезает с велосипеда) Я говорил — что мне надо практиковаться в языке. Девушки… Испанский язык, не похож ни на русский, ни на идиш!... В общем… сначала, так сначала! Для меня это не было трагедией — что такое сначала!?  Надо учиться и зарабатывать… я помогал отцу. Часы — часы моя страсть… чинить часы. Они как жизнь… тонк-танк. Тонк-танк. (Подходит к напольным часам, всматривается и прислушивается к ним). Туда-сюда. Туда-сюда.

Денег — нет. Но все потихоньку получается, я устроился на подготовительные курсы в университет… Испанский я хорошо… да-да. Хорошо. А чтобы не забыть русский, я переписывался с братьями из России, особенно с Менделем, ну с Мишей, он осел в Харькове. Судя по письмам, они там все испытывали радужный подъем — (поет). «Все выше и выше, и выше стремим мы полет наших птиц...» Но, помимо птиц, у моих братьев была еще и работа! Хорошая работа! На заводе! Много денег платят! Они могут купить все что захотят — одежду, обувь…даже часы! На Кубе это казалось очень соблазнительным, о чем я и рассказывал своим новым кубинским друзьям в университете. Я мечтал о собственных часах! Круглые, на черном кожаном ремешке… блестящие… на солнце… Все девочки будут мои… Рассказывал, да. Мендель писал такое — я им читал его письма! Поэмы!.. «Все выше и выше и выше... стремим мы полет…»

В один прекрасный день в дом, где мы жили, постучали… и все изменилось в двадцать четыре часа!!!

Вошел кубинский офицер — вот так. И сказал отцу: «Поскольку ваш сын ведет коммунистическую пропаганду среди молодежи, ваша семья должна уехать. Вы должны покинуть Кубу». «Раз он ведет пропаганду, пусть он и уезжает, ему уже семнадцать лет», — сказал мой отец. Ему очень не хотелось сбивать уже прибитую вывеску…

Так я научился говорить не все. Умение важное. Ценное. Пригодилось.

Двадцать четыре часа! Вот вам «Ремонт часов, велосипедов и… (звук затвора фотокамеры).

Какими были проводы, я не помню — двадцать четыре часа! Это очень мало. Крутил ли папа у виска пальцем, показывая на меня, — не помню? Двадцать четыре часа! Двадцать четыре часа! Понимал ли я, что больше никого никогда из них не увижу — не знаю? Двадцать четыре часа — это очень мало, чтобы понять, что у меня больше не будет родных. (Кричит в высоту) Мама! Папа! Брат! Сёстры! Я забыл, как мы прощались! Я не помню… я не помню ничего, я не помню вас! Все было очень быстро, так быстро — вы наскребли денег на самый дешевый билет в трюме. «Прощальный гудок» — и в обратную сторону.

 

Звучит марш энтузиастов: «Здравствуй, страна героев, Страна мечтателей, страна ученых…». Яков, напевая, сходит по трапу корабля.

Он снова ложится в кровать, поворачивается спиной, накрывается одеялом с головой, чтобы не слышать, продолжающую звучать музыку.

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ (через одеяло) 1933 год. Пять лет на Кубе — кажется, их не было никогда. Тепло… океан… пальмы. Пять центов — маленькая чашечка кофе… на берегу… велосипед… девушки… «не еврейки»…

 

Из-под одеяла каменным голосом звучат вопросы.

ГОЛОС.

— Как вы оказались в СССР?

— С какой целью вы покинули Кубу?

— Поддерживаете ли вы связи с вашими родственниками за границей?

— С какой целью вы учили испанский язык?

— На какую разведку работаете?!!!

 

Документально звучат слова и голос «великого Сталина» из репродуктора-громкоговорителя:

ГОЛОС. «...У нас принято болтать о капиталистическом окружении, но не хотят вдуматься, что это за штука - капиталистическое окружение. Не ясно ли, что пока существует капиталистическое окружение, будут существовать у нас вредители, шпионы, диверсанты и убийцы, засылаемые в наши тылы агентами иностранных государств?» (продолжительные, оглушительные, оглушающие аплодисменты).

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Мендель не работал ни на каком заводе — он… работал связистом в НКВД — его заставляли писать эти письма. Он мне сказал — я же писал, что с зарплаты купил себе две пары часов! Две пары! Разве так может быть!? А я — верил… Две пары часов! Зачем разумному человеку две пары часов!? У часов нет пар!? Яша, ты, дурак или как!? (Встает с кровати, подходит к часам) Тонк-танк. Тонк-танк. Я наверняка думал — на левую и на правую руку… Кожаный ремешок… блестящие… Надо было лучше учить русский…

Вопросы. До 1937 года их задавали нечасто, и поэтому я успел выучиться в Харькове на фрезеровщика. Фрезеровщика! Молодость! Молодой, я жил прекрасно! В общежитии Харьковского тракторного завода в комнате на пятьдесят коек и пятьдесят прикроватных тумбочек — мне было хорошо. Мне было отлично!!! Я гулял в парке! А чего? Весело! Голодали. Все время хотелось есть — весело.  Брюшной тиф — прекрасно. В двадцать с небольшим фрезеровщик восьмого разряда! Это вам не хухры-мухры!!!

По данным английской статистики, в Первую мировую войну 90% летных аварий были связаны не с боевыми потерями, не с дефектами самолетов, а с непригодностью летчиков!! Я оказался на месте, абсолютно пригоден - в профессию попал, как в мишень. Может быть, она меня и спасла. Часовщик я по натуре, я люблю точность. Я люблю чистоту, я люблю, чтобы все было… Микрон — это очень много! Тонк-танк. На тракторном заводе в Харькове, а затем и в Москве на первом шарикоподшипниковом заводе, я зарабатывал в два раза больше других: высший разряд, «фрезеровщик расточных станков». Все нравилось, и все было прекрасно. Не так тепло, как на… В суете тридцать седьмого я не заметил, как боролись с «политической беспечностью», с «отрыжкой правого уклона», с «двурушничеством» и со «шпионско-террористической деятельностью современных троцкистов», не заметил, и все! Я гулял в парке — у меня не было квартиры… Меня перевели в Москву — а Мендель… Мендель… Мендель исчез без следа: как указали в письме, полученном мною в начале девяностых, «умер в ходе следствия». Московский брат Саша, Александр, Абрам по-еврейски, умер через семь лет в тюрьме. Он не хотел со мной встречаться, боялся — вот мы и не встретились — теперь только там. (Показывает наверх)… Узнаем ли мы друг друга?

Меня выкинули из комсомола и из машиностроительного института, в котором я к тому времени учился. Допросы, на которые ходил, закончились без затей — я остался совсем один и понял, что упоминать ни в каких анкетах о том, что был на Кубе, категорически не надо. Не надо! Когда спрашивали, откуда испанский знаешь, я отвечал, что учил самостоятельно, чтобы бороться с Франко. Вполне подходящее объяснение для патриота! Ну а все остальное, в придачу, я всегда мог получить и по паспорту, и по морде! Как кому нравится…

Мне стыдно, но даже 1937-й вспоминается мной без слез, без переживаний, потом так же и война — «фронтовики» и «труженики тыла». «Миллионы погибших» — будто так и надо, будто нас специально рожали с избытком, какая-то стойкая русская неспособность к сопереживанию. 1937-й — будто все куда-то подевалось, 1941-й — что-то другое началось и смыло волной, отрезало, все предыдущие потери… Это такой особый русский хлеб… отрезают… и отрезают.

 

Звучит музыка, прочно связанная с Отечественной войной: «… 22 июня ровно в четыре часа, нас разбомбили, нам объявили, что началася война…»

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. В первые дни войны на службу не призывали. Я записался добровольцем в Московское ополчение, нас от завода было триста человек. Митинги организовали — я записался. Меня никто не провожал. Всех провожали, а меня… Записался, и мы пошли по Старокалужской дороге, по булыжнику пешком. Несколько дней шли, шли и шли.  Через две недели нас догнало заводское начальство. Построили и зачитали список работников, которым надлежало вместе с заводом эвакуироваться в Томск.

ГОЛОС. Майзлиш Я. Бэ. Фрезеровщик.

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Я вышел из строя… Томск. Северный городок. «Всё для фронта — всё для победы». Все! Все! Работа — по восемнадцать часов. Голодно. Я стал  бригадиром молодежной бригады. Володька… Борька… Ленька… Семен… и… Славка. Тут началась моя дорога к счастью. Главные годы моей жизни. Здесь я встретил … Надю. Она была русская… и я стал русским. Без родителей, без братьев и сестер — какой я еврей? Еврей без родственников — не еврей… (Кричит). Надя! Надя! Скоро встретимся снова. Ты заждалась!?.. Разве я виноват, что евреи долго живут? Пожелание 120 лет — это не пустые слова. Лариса, дочь, дочка! Я скоро к вам. Ты родилась там, в Томске. Честно говоря… нет, я тебя полюбил…

Ложится на кровать.  Встает. Снова ложится. Не находит себе места.

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Все друзья, вся жизнь оттуда. Моя дорога к счастью. Я стал их учить — Володьку, ему 15 лет, Леньку — 16, Борьку… Молодежь! А мне 26.  Всего! Я чувствовал себя таким старым… таким мудрым. Ну еврей такой (смеется), еврей… мудрый еврей в 26 лет… Из войны выросла моя мирная жизнь. Там возникла, можно сказать, из случайности. … Я стал учить, обучать. Да. Я — преподаватель, меня вернули в Москву… На заводах квалифицированных рабочих не было, все погибли… и я стал обучать тонкостям нашего ремесла. Мне понравилось. Работал на американских станках по самому экономичному методу — рабочего передовика Лунина! Вот — помню! Расстилал вокруг станка брезент, и вся стружка полностью собиралась для переплавки. Работал чисто, одеваться любил элегантно, с галстучком, и меня прозвали Яшка-американец. Станок-то американский был! Естественно, никто, кроме жены, не знал, что я жил там, на Американском континенте, на Кубе. Велел Наде молчать. Никто не знал. Мои родные через одиннадцать лет с Кубы перебрались в США, приняли гражданство, а брат Беня — восьмой — в то время, когда я резал огромные такие стальные чушки, оказывается, открывал «Второй фронт» в Европе. Что кричат американские солдаты, когда идут в атаку? Мы — «ура» …(слышны крики наступающей армии), а они..?

Я, конечно, ничего этого не знал тогда, про «Второй фронт». Я молчал. И Надя научилась молчать. Мы все молчали. Мы молчали. Мне хотелось узнать, как они, но я молчал. Узнать — значит обречь себя на смерть в ГУЛАГе. За все время только три раза, уже после войны, когда я вернулся в Москву, кто-то приходил и передавал весточку из другой, идущей параллельным курсом американской жизни. И всякий раз мне было страшно не за себя, за семью. Мы молчали. Восьмой посылал короткие радиограммы седьмому (Слышно — азбука Морзе). Безответные. «Мать умерла». «Отец умер». «Работаю». «Все хорошо». «Дети растут». Я просил одно — не ищи меня, не надо, забудь меня, Беня — у меня тоже все хорошо... забудь!.. У меня двое часов на ремешке — на правой и на левой… А он не забывал… (Кричит вверх) Беня, ты верил, что мы встретимся?

И тут не забывали… Любовь к евреям в начале пятидесятых приобретала впечатляющие художественные формы. Карикатуры на сионистов в «Крокодиле», «Правде» — я помню все сюжеты! Могу пересказать. Кукрыниксы — Куприянов, Крылов, Соколов. Или Борис Ефимов. Живо…пысцы! Я помню их живопись. «Евреи — сионисты — поджигатели войны». «Евреи — космополиты». «Евреи — прислужники американского империализма». Они выполняли «задание партии» - но ведь были еще и те, кто тряс этими «замечательными высокохудожественными рисунками» на собраниях… Я рассматривал их карикатуры и понимал — это меня рисуют, за мной готовы прийти. А Ефимов, оказывается, еврей был! Я его потом видел по телевизору, а его брат был расстрелян… его фамилия… как-то на Фе … Фишман… Флексер… черт не вспомню… забыл. ..Забыл? … (Уже про иное)… Я — не забыл.

(Говорит, подводя итог) «Ремонт часов,… велосипедов …и фотография». Такая фотография — биография. Живопись. Графика. Можно сказать. Такая графика моего …счастья… еврейского.

Никаких коммунистических иллюзий у меня никогда не было, в доброго Сталина, который ничего не знает, я не верил. Озохен вей! Знал, из станкоинструментального техникума, где я к тому времени преподавал так называемые «допуски-посадки», мне надо уходить. Бежать! На собраниях начали прорабатывать и меня заставляли выступать — чтобы я читал то, что они мне написали — «от имени всех советских евреев я заявляю» и так далее. Я выходил, как школьник, к доске — «от имени всех советских евреев» и так далее. В конце учебного года я без шума пошел опять на шарикоподшипниковый завод, чтобы встать к станку. Подал заявление — ухожу, меня вызвал замминистра образования и сказал: вернись, вся эта шумиха с евреями-сионистами тебя не касается... Понятно, слова доброго человека в недоброе время ни от чего не защищают и стóят недорого. Но все же стóят — столько, чтобы я вернулся через месяц. Я снова — преподавал, писал учебники, вел дипломников, мотался по Подмосковью в поисках дополнительных часов и заработков. Азартное дело — жить хорошо. Азартное… Благополучие… оно для того, чтобы взять нас тепленьким, с кровати…

Хрущевское и брежневское время было самым прекрасным, успешным, сытным, спокойным. В 1964 году мы с Надей  купили себе «Москвич-401». Цвет — кофе с молоком. И я стал частником. (Кричит). «Ремонт часов, велосипедов и фотография». потише) «Ремонт часов, велосипедов и фотография».

Частник — так не говорят сейчас, слово утерянное. На машине мы поехали в Одессу. Там я случайно оказался в порту — столько лет назад отсюда… (Звук корабельного гудка). Здесь мы расстались. Я вспоминал, с какого причала отходил наш корабль… и не вспомнил… Я стоял на берегу… но мне было все равно. У меня никого не было роднее Нади … и дочери. Да. Да…Я стоял и…. ничего. Потом мы поехали на Каролино-Бугаз. Там была лечебная грязь… Мы намазывались ею… все трое… с головы до пят. (Кричит вверх) Вы помните, мои девочки!? Вы помните!?  (ели сдерживает слезы) Черное море — черная грязь… Помните!?.. Потом мы вернулись в Москву… и мне дали комнату в трехкомнатной коммунальной квартире на набережной Максима Горького… Это он написал «На дне»… К нам приходила почти вся томская комсомольско-молодежная бригада, они тоже оказались в Москве, почти все, и мы писали «пулечку». По копеечке! Только по копеечке! Преферанс — какая игра! А!!! Преферанс — «я беру вас на мизере…» По копеечке, все по копеечке… копеечка к копеечке… (как бы считает монеты)  Я любил Надю и Ларису, мою дочь, я любил работу, любил расписать пулечку с томскими друзьями — они стали мне как родственники, я любил пошутить, я был по-советски богат и независим. У меня все было хорошо, кроме фамилии… и морды… многим все еще хотелось по ней ударить.

В техникуме меня вызвали и сказали: Яков Борисович, вам надо вступить в ряды… Я сделал вид, что не понимаю — «какие ряды»? В КПСС, в партию!!! Я преподаватель, а значит «боец идеологического фронта». Да-а-а…Я пытался отказаться. Допуски-посадки — какая идеология!?.. И что писать про Кубу, про Беню в Америке в этот раз? — вот вопрос. Мне не страшно, но… Тогда станкостроительный техникум укрепили отставниками из армии, отставникам показалось, что «жиды жируют»… нас там было трое… евреев. Это был настоящий еврейский заговор! Корецкий — он преподавал материаловедение… Зикс — язык. Немецкий. И я. Яков Беньяминович для студентов — Борисович, Майзлиш.

 

Яков Майзлиш ложится в кровать. Накрывается одеялом с головой. Слышно бормотание советского радио — трансляция какого-то съезда партии, голос Брежнева, прерываемый аплодисментами.

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ (из-под одеяла). Завели персональное дело. Год «воевал», линией фронта был мой пятый пункт. … Работал. Я написал толстый учебник… по нему учатся до сих пор… Это не интересно… Ах!!! (Встает с кровати) Вступление в КПСС обставлялось как священная клятва — писать заявление, еще автобиографию, три рекомендации надо только перьевыми ручками, макать в чернильницу — и обязательно с фиолетовыми чернилами… масоны… Почему фиолетовыми?

Меня не было дома — Надя открыла дверь, и ей передали фотографию. Цветную! Беня! Седой, толстый — я бы его все равно узнал.  И человек сказал на ломаном русском — Олимпиада. Мы с Наденькой поняли  — он хочет, он приедет на Олимпиаду-80. Мы стали ждать. На фотографии еще была его жена… Красивая. Такая американка-американка! Его возраста. Высокая. Худая, без грудей. Ну почти совсем…. Ее звали Софа. Конечно, она была еврейка! Софа — София. И дети. Сын и дочь. Они стояли на фоне чего-то такого золотого… Такая маленькая фотография — как открытка, 9 на 12.

Звучит прощальная песня Олимпиады-80: «…до свиданья, наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес… новой встречи нам всем пожелай». Затем снова слышна азбука Морзе…

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. …Не приехал! Американцы объявили Олимпиаде бойкот… и никто не приехал. Мы зря ждали моего брата… человека из параллельной жизни на другом полушарии. Беня, то есть Берни, Берни Майзлиш вернулся живой со Второй мировой с медалями и привилегиями. Он уже не стал работать разносчиком воды на улице, как до войны — именно с этого началась его «американская сказка, мечта» — он завел мастерскую. По отцовской традиции прибил свою вывеску «Ремонт часов, велосипедов и фотография» и начал с нуля. Он стал продавать велосипеды, не чинить, а продавать. (Садится на велосипед и, катаясь, продолжает) …Затем стал дилером знаменитой фирмы «Хонда», потом взял кредит (для ветеранов войны в Америке предусматривались большие льготы) и, работая день и ночь, за тридцать лет построил свой бизнес — открыл сеть роскошных магазинов, разбросанных по всей Америке. Он торговал дорогими машинами и мотоциклами, автозапчастями и велосипедами, в общем, всем этим… (Кричит) «Ремонт часов, велосипедов и фотография». потише) «Ремонт часов, велосипедов и фотография».

Он миллионер! Это я узнал, когда пришел Горбачев. При Горбачеве мы с Надей хотели поехать к нему. Я написал заявление, в техникуме (я уже проработал сорок лет) собрались собрание… они решали, можно ли мне поехать с женой или нет!!!  Меня спрашивали, люблю ли я Родину? Родину? И где моя Родина, «которая дала мне все»? Я отвечал правильно… что я не знаю, как ответить — где моя Родина?... Где? Вы знаете, как переводится слово «еврей»? Русский — прилагательное. Прилагательное… без существительного. То есть прилагается… но неизвестно к чему… прилагательное ищет свое существительное… ищет все. А еврей? А еврей — это не прилагательное… нет, не прилагательное, это — определительное… оно все определяет… О-пре-де-ляет!!! Еврей — это пришелец. Да, пришелец. Так переводится. Мы пришельцы… откуда? Из космоса? … Столько лет — а все пришельцы… беженцы. (Кричит наверх) Беня, ты слышишь? …Пришельцы! Ты — пришелец, и я — пришелец. Мы пришельцы! Я пришелец дважды — я родился по дороге в Бердичев, а ты уже в Махновке. Знаешь, как это сейчас?.. Комсомольское… Берни… не смейся. Беня, Беня, Беня… Ты же знаешь, они не дали нам разрешение, чтобы мы поехали вместе… не дали. Брат может поехать к брату… а Наде там делать нечего… Это гуманно. Для них это было гуманно. Я сорок лет… Нас подозревали. Они подозревали, они всю жизнь меня подозревали. Причем местком был «за», а партактив — «против». Местком был — «за», а партактив, он главнее, был «против». Плюрализьм… тьфу, на него — тьфу. Надя не дожила… она так и не была… у тебя в Америке. У тебя… Она — молчала. Она только сказала — у тебя нет родни, ну и… она только сказала — че нам эта Америка, Яша? Кто ее придумал?.. А потом поехал я.

Балтимор. Берни, у тебя там был главный офис… и твой дом. Бассейн… луга и конюшня. Балтимор — Город Большого Дома. На красном доме — в самом центре — из кирпича, ну да, из красного кирпича, как это… красное знамя на самом верху большими буквами (кричит) «Ремонт часов, велосипедов и фотография». Нет, конечно, нет, нет, не «Ремонт часов, не велосипедов и не фотография», там на английском… компани- компани... в общем, его вывеска. Огромная. Он платит за нее сто тысяч долларов в год! Глупо, такие деньги… Но всем уже управляли дети… Я его спрашиваю, Берни, он уже еле-еле понимает по-русски, почти ничего, мы говорили по-испански: а где наша вывеска, что с ней… мы пошли в его кабинет… пошли… дома у него кабинет, и там я ее увидел — она оказалась такая маленькая, такая… вот такая (уже не кричит) «Ремонт часов, велосипедов и фотография» (и еще тише) «Ремонт часов, велосипедов и фотография». (Говорит вверх) Папа! Ты не зря ее тащил из России… я понял тогда.

Евреи любят деньги… а деньги любят евреев. Говорят, мы их и придумали… Ну, это не так… — мы не можем придумать все… Не можем… (смеется) Надо же что-то оставить другим народам… Пришельцы — мы пришли на Землю с деньгами… Берни, ты молодец… Я ему сказал: Берни, ты молодец, Ты молодец, Берни… Ты солдат, Берни… ты… солдат…

Он мне сказал — «ты тоже молодец… только у тебя нет жены-еврейки…». Я ему сказал… Однажды у меня в Подольске, ну когда я ездил… появилась женщина. Надя, ты слышишь? Прости, прости меня… появилась женщина… еврейка, между прочим. Такая… Я честно хотел еврейку — это я сказал Берни, да, мне хотелось, Надя, еврейскую женщину, потому что я… пришелец (смеется) и мне хотелось. Она, это женщина — я рассказал это Берни — хотела, ну чтобы… понятно, она приготовила для меня фаршированную рыбу… ну, ты знаешь… в общем, я ел, но твоя была лучше! Я понял, как только откусил… Надя! Надя! Я рассказал это Берни — ты не расстраивайся, не надо, не ревнуй… не надо … хотя ты не еврейка — твоя рыба была лучше… Я сказал это
Берни.

Он приехал потом в Москву… у меня трехкомнатная квартира на третьем этаже в кирпичном пятиэтажном доме… Хорошая квартира… Кирпич дышит — это все знают. (Оглядывается) А чего в ней плохого? Берни всегда меня помнил, искал и хотел помочь… Он такой, мой брат БеняБеняБерни Майзлиш. Он приехал и купил квартиру моей дочери и внучке и каждому по машине… мы сказали — нам лучше «Жигули», их можно легко чинить. Об этом надо думать, когда покупаешь машину! Он купил… Хорошая квартира, он предлагал… Я остался один в этой… 54 квадрата. Разве мало для одного? Мы тут прожили с Надей, мы тут… ну чего? Ну чего… мы же не беженцы, нам… ничего. Мне ничего… мне ничего… ко мне приходит социальный работник и приносит… кефир… молоко… хлеб. Придет, позвонит в дверь, я открою… или…

Я ему сказал: Беня, ты помнишь, как мы ехали на велосипедах к океану, как это было, ты… Он мне сказал: переезжай ко мне, и мы будем ездить на машинах на океан. И вообще куда захочешь, ни в чем нуждаться не будешь. Но я не захотел уехать. Куда, зачем? я все здесь сделал сам, тут мои дети, правнучки, в общем, я сказал «нет».

Когда Берни приехал в Москву… Я заказал ужин для всей американской и русской родни в ресторане «Арагви». Стол был не хуже, а даже лучше, чем у них в Штатах — что я, должен был ударить лицом в грязь!? Я защищал Родину… Да, Родину. Нет, все было хорошо. Очень… Высший класс. Только я заметил: Берни объяснял своему сыну, они вместе с ним приехали, как пройти в туалет: «направо, налево, вниз по лестнице…», а дальше он сделал такой жест: мол, там уже по запаху найдешь. И всё встало на свои места. Миллионера удивить сложно, одарить невозможно… Просто он нашел меня — простая… наша история. Про кого? Про Золушку? С еврейской фамилией… Золушка заслужила подарки… Фея — заокеанская!.. Какую вывеску ни прибей — придут и собьют. У них летчику дают золотую монету (если он катапультируется) за помощь в сохранении жизни, а у нас: скажи спасибо, что не убили. Золушка с еврейской фамилией — а с какой фамилией у нас жить просто? С фамилией Иванов?... Смирнов?

У нас с Беней было два еврейских деда, со стороны матери и со стороны отца — Либер и Шмуэль. Они встречались только на праздники, потому что Либер был гуляка, а Шмуэль — набожный. Талмудист. Шмуэль говорил: как ты, Либер, так живешь? Бессмысленно прожигаешь жизнь, все на ветер! А Либер ему: как ты можешь ничего, кроме синагоги и талмуда, не видеть!? И они спорили, горячились (я это четко помню), а умерли в один год, друг за другом через месяц. Им было под сто лет. Вот так. Не на все вопросы предусмотрены ответы.

 

Идет к кровати. По пути подходит к часам, открывает дверцу, поправляет стрелки, прислушивается.

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. Тонк. Танк. Тонк… Кто-то сказал — часы, которые стоят два раза в сутки показывают абсолютно точное время, а которые ходят — ни разу! (кричит) Берни, Беня! Ты меня забыл!? Ты меня не вспомнил? Нет?.. Берни! Что кричат американские солдаты вместо нашего «ура»? Я так и забыл тебя спросить… Ты забыл меня… забыл. И поговорить не с кем… всю жизнь помнил… нашел и забыл. (Слышен шум океана и латиноамериканская гитара). Почему так вышло? Тебе было восемьдесят два или восемьдесят пять, я не помню, совсем молодой, когда ты стал все забывать — Альцгеймера болезнь. Все … Мне тоже надо… заболеть этим…

 

Идет к кровати и ложится. Закрывается одеялом. Бьют часы.

 

ЯКОВ МАЙЗЛИШ. …Я знаю, что бы ни произошло… откуда-то сверху закричатжиды! Это они!!! Во всем…Я знаю… и через сто лет… Да. Да-а... Да-а-а, закричат… (шепотом)… ремонт часов… велосипедов… и фотография.

 

Тишина. Долгая тишина. Потом звонок в дверь, он все настойчивей и настойчивей. Затем, одновременно с дверным звонком, звонит телефон. Яков Майзлиш не встает, не открывает дверь, не берет телефонную трубку.

2016

        

 

© Текст: Григорий Каковкин

 

Версия для печати