Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вестник Европы 2013, 36

Смерть курсистки

Стихи

Смерть курсистки

Стихи

Галина Климова


Я помню стать сарьяновской собаки,
качаловского Джима при луне,
Каштанку и Арто - как цирковых - во фраке,
Муму - на дне.

На голубом глазу поверю сразу:
дворняга Павлова,
терьер Карандаша, 
ищейки, пастухи и водолазы,
бессмертна ваша зверская душа.

Собачее отродье, сучьи дети,	
за озверелость сердца и ума
бегите нас, холодных, как зима,
бродячих, бешеных, бездомных на планете,
на той, что Шариком звалась сама.

БОЛОТНЫЕ ЧАЙКИ 
 
Откуда здесь эти птицы голодные,
сплошь блатные, то бишь болотные?

В белых спецовках,
похожих на майки,
в месте соития с Минкой Можайки,
на 73-м км 
вылетают на встречку навстречу зиме
болотные чахлые чайки.

Усердные мусорщики, мигранты,
улитки обеденной ради
чистят кочки, встают на пуанты
среди камыша, осоки и манника,
взлетают петардами, как на параде
в день военно-морского праздника.

Как не узнать их в гнездовом уборе -
сухие чаинки в воздухе оголтелом
не чают уже - наступит ли море,
будь оно Чёрным, а хоть бы и Белым.


Из цикла "Сочинительницы" 

Смерть курсистки

Мы празднуем мою близкую смерть.

Факелом вспыхнула на шляпе эгретка.

Вы улыбнётесь… О, случайный! Поверьте,
Я - только поэтка.
		Надежда Львова
 
Я не был на твоей могиле, 
Не осуждай и не ревнуй!
		Валерий Брюсов
 
Наивная зелень глаз,
как с Большой Зеленцовской у всех,
шляпка эмансипе,
ласточкино пальто.
Поэтки Наденьки Львовой слёзы и смех
не зарифмует никто.
Муза, подпольщица и королевна -
по мнению мэтра, ей уступали
и Марина Иванна, и Анна Андревна,
обе - булатной стали.

Поэтка - трагическая невеста.

Г-н Б. - мэтр, он же - истинный гений жеста,
завел шуры-муры на широкий манер:
шампань, стихи, охота средь финских шхер,
когда друг на друга ночами ходили и вброд.
Она умоляла: попроси у жены развод.

И г-н Б. элегантно  - не брюлики, например, 
не молитвенник - барышне невдомек -
преподнес ей почти игрушечный револьвер.
с инкрустацией из перламутра.
Женой он жертвовать не мог.

 Наденька в сумерках московского утра: 
 Вы разлюбили ещё в прошлом апреле,
apres, apres…
писала письма и жгла в постели 
меблирашки в Константинопольском подворье,
пепел в ведре утопив, как в море.

А у мэтра - журналы, журфиксы, артистки… 

И Наденька честно -
в духе максималистки - 
застрелилась под вой метели. 

Ее оплакали, но не отпели.
В газетах курсивом - "Смерть курсистки".
Г-н Б. удрал в Питер. Его сожалели. 


Ташкентские адреса

1.
Без фальши звериное слышно трезвучие -
петух, 
	собака,
		корова ни свет ни заря -
под небом, с прохладцей затянутым в хан атлас,
просыпалась за окнами вслух махалля,
и чай зеленый трижды женили при нас,
и духом курдючным витийствовал 
 утренний плов.
Почем драгоценные камни за пазухой,
			дорогие обиды?
Подрублены корни когда-то родственных слов:
тимуровцы - вчера,
			сегодня - тимуриды.

2. ул. Пушкинская

Там, на родине солнца чего только нет: 
нет ни тени твоей,
ни дома с балаханой, 
где - из последних жил - соловей 
жил и куражился над тишиной.

Ищи-свищи этот адрес!

Там урюк на шипящих крышах сушили, 
а из ткани адрас
вдовы платья бессмертные шили,
выносили к поезду пирожки с требухой,
и старик карагач мало-мальской листвой
всё шевелил слова про волю и покой, 
ну, точно, Пушкин - с имперскими стихами на устах
на главном проспекте,
он в бронзе,
он в пылких кустах 
застыл как вкопанный, без вида на постой.
Там воздух,
	по слухам, к российским ветрам - 
 глухой.

3. Памяти сквера 

Уроженец Ташкента, малютка "мaтис", 
в шестьдесят лошадиных сил ломовой ишак, 
тронулся в сторону сердца - налево и вниз -
пронюхав, что город стоял на ушах: 
 бездомные майны клевали бездомных грачей, 
 дозорные гнезда разбиты до слепоты, 
 на пнях и на свежих спилах - цветы
 для всех невинно убитых чинар и карагачей,
 всех - царской выправки,
 редких пород, 
 лет сто дышавших музыкой высших сфер.
	Эхом разбился колониальный сквер.
 
 На Алайском базаре задохнулись тмин и зира.
 Не стало воздуха.
 Но сколько сирот 
 с растительной памятью, притягивающей 
 кислород!
 
 В развороченном небе не все заживет до утра.
 Убийственная в Ташкенте жара.


Сыну
 Родители как солнечные боги
 		Инга Кузнецова

Мы были твои солнечные боги,
всех первых трав и птиц учителя,
корректоры не сверстанной дороги,
не столбовой,
когда сама земля
вдруг из-под ног ушла по вертикали,
но вброд и посуху
в воздушный коридор
нас время вывело, чтоб слезы пробежали
по руслам слов,
чтоб длился разговор
о лете, о любви,
чего на белом свете 
не избежать, не удержать мольбой.
-	Не оттого ль к зиме взрослели дети,
мы каменели,
жизнь давала сбой.


ПЕЙЗАЖ С МЕШКАМИ

Мешки целлофановые -
сорт рукодельных цветов? 
Или дешевые из секондхэнда наряды?
На грузных деревьях,
на гибких фигурах кустов 
трепещут телами - почти дриады. 

Воздушные замки из себя состроив, 
где фиговым листиком не прикрыться,
приют для продувных героев, 
мешки вдруг прикинутся:
мы  - птицы, птицы!
Синий - синицей, 
розовый - снегирём, 
а чёрный мешок - чёрный лебедь Одиллия - 
исполнит батман и надуется пузырём,
трудовые порвав сухожилия. 

Полощутся на небесных путях -
белый, голубой, красный. 
Пейзаж с мешками
одним  - пустяк, 
другим - отметка жизни несообразной. 




Одичала на даче малина,

вся - крапивой забитая - измельчала,

голубая бабочка

(куколка в прошлом - Мальвина)

ни на вкус, ни на цвет ее не различала.

Запустенье в расцвете,

но сменится ветер,

и кусты всполошатся всерьез

в переломах, увечьях,

как трудные дети,

их колючий и резкий язык междометий

будет осенью понят до слез,

до дождей со снегом наполовину,

нас оплакавших холодно и свысока.

- Где секатор? Пора бы малину 
всю здесь вырезать!


Только дрогнет рука.

ФРАКИЯ
			Белле Цоневой 

Закрытой музыкой в шкатулке заводной,
эпическим мотивом вольной темы
без мыслей о воде и благодатной тени,
надёжно, как за каменной стеной,
спала долина под июльский зной.
Спала, как все беременные бабы,
в наплыве дурноты, подточена тоской,
прикрывши маревом и ямы, и ухабы,
чтоб до утра утробный свой покой
от сглаза уберечь и зависти людской.

Но мир уже гудел: брюхатая долина!
И молодой Орфей молитвы пел:
во чреве чудный град!

Все боги ждали сына
и Стара-Планина, и каждая вершина.
Но родилась - страна.
Каков её удел?
Каких она корней, кровей, наречий,
на брань и брашно падкая жена?

Про чёрный день в гробнице междуречий
и тайну золота, и жирный сыр овечий,
о матерь Фракия,
оставь нам дотемна.

Версия для печати