Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Вестник Европы 2005, 16

Открыл Америку

Рассказ

Иногда меня спрашивают: ты был в Америке? А действительно, был ли я в Америке? Сперва я оказался в самолете “Сенкевич” Польских авиалиний, помню портрет писателя и вокруг надписи: “В пустыне и в дебрях”, “Крестоносцы”, “Трилогия”, “Quo vadis”. Разумеется, в голове тут же мелькнуло: а где “Без догмата”?.. И почему отсутствует “Семья Поланецких”? Неужто два этих названия не достойны венчать в самолете изображение писателя? Я сидел рядом с молоденькой особой. По ее словам, со “средним образованием”, родом из Жешува. Через проход от нас о чем-то оживленно тараторила деревенского вида тетка. В кресле передо мной возвышался крупный молодой человек с импозантными баками в клетчатом пиджаке… с ним мы разглядывали проплывающие внизу облака, какие-то леса, озера… парень был слесарем, в Америку его пригласил двоюродный брат, но билет он купил за свои деньги… была еще пожилая дама в нелепой шляпке, в третий раз летевшая в Штаты… она то и дело смеялась и ела с завидным аппетитом. А кстати, чем нас кормили? Кажется, дали курицу. А может, кусок вареного мяса то ли с рожками, то ли с рисом? Еще ветчину, кексик, и яблоко, и шоколадку. Деревенская тетка рассказывала, что ее все отговаривали от поездки, но сестре, пригласившей ее погостить, недавно стукнуло восемьдесят и вдруг они свидятся в последний раз… ей самой уже семьдесят шесть лет… старика своего оставила дома — за коровой ходить... может, лучше было ее продать? А как вы одна-то в Америке справитесь? Вас кто-нибудь встретит? Да вроде должны… Агент будет ждать в аэропорту, из Нью-Йорка я лечу в Буффало, он меня посадит куда надо… Другие пассажиры? Не помню… во всяком случае, компания подобралась разношерстная, какую можно увидеть в рейсовом автобусе, едущем из Жешува в Краков, из Скерневице в Радом… Самолет летел. Бабка жаловалась на свои болячки. Девушка вначале помалкивала, но потом сообщила, что дома у нее остался жених и теперь она боится, что, пока будет в отъезде, тот найдет себе другую… Я принялся просматривать наши газеты… Самолет совершил промежуточную посадку в Ирландии. Стоянка сорок минут. Ирландия зеленая и мокрая. В аэропорту полно киосков с разнообразным товаром: какие-то свитера, шарфы, шапки, кепки, куртки, трубки и т.п. Я примерил четыре клетчатых кепи, несколько бейсболок с длинными козырьками и лыжную шапочку. Купил одну открытку с осликами и одну с каким-то старинным замком. Послал в Варшаву и домой. Потом полетели дальше. Переставляли стрелки часов. Заполняли декларации для паспортного контроля в Америке. Еще что-то ели. Наконец около трех часов пополудни по американскому времени приземлились. Стоим в ожидании багажа. Таможенник спрашивает меня о чем-то. Я что-то отвечаю. Выхожу. Сразу за таможенной стойкой вижу встречающих — два знакомых лица и одно незнакомое. Незнакомая женщина приземистая, смуглая, довольно полная, средних лет. Это у нее мне предстоит прожить две недели. Я думал, американки все светловолосые, высокие, длинноногие, красивые, стройные и молодые. Не знаю, почему мне казалось, что все они как на подбор. Видно, виной тому глянцевые журналы и американские кинофильмы. Я аж мысленно крякнул с досады… почему-то именно мне должна была попасться маленькая, черненькая и не первой молодости… мы поздоровались… она говорила по-немецки, по-сербски и немного по-польски. Садимся в машину. В марках автомобилей я не разбираюсь, мне все равно на чем ехать, лишь бы ехать. Почему-то я сильно расстроился — низенькая и черненькая… оказалось, у нее восемнадцатилетний сын. Она была вежлива, предупредительна, в общем, гостеприимная хозяйка… Даже лучше, что не “с обложки”, а просто “из жизни”… но ведь мужчины любят помечтать. Едем из аэропорта. Мне заботливо напоминают, чтобы не прозевал Нью-Йорка — небоскребы на Манхэттене, — я не прозевал. Темные и светлые силуэты в дымке. Мы пробирались кружным путем, не через центр… в это время там сплошные пробки. Проехали мимо какого-то кладбища на склоне… там скребут небо, а здесь грызут землю. Разговорились о постановке “Непорочного марьяжа”. Ну и как, хорошо получилось? В здешних условиях? А что слышно во Вроцлаве? Проехали километров пятнадцать… вроде бы Нью-Йорк кончился… хотя я не уверен. Что удалось увидеть по дороге? Нас обгоняли автомобили. Огромные. В каждом сидело по одному человеку… ну да, да, были и такие, где по нескольку человек, но в основном один только водитель. Огромные лимузины, которые жрут уйму бензина и развивают бешеную скорость… словом, малоэкономичные… да еще в разгар топливного кризиса. У этих машин мощные моторы, куча лошадиных сил, которые не используются… ну не знаю… по-видимому, это вопрос скорее психологический, вопрос престижа. На американских автострадах не чувствуется смрада выхлопных газов, какой смогом висит над Европой… Проехали еще пару десятков миль. Спустя два часа пересекаем Порт Джефферсон, где находится “Slavic. Cult. Center” (и здание, в котором играют мою пьесу). Двухэтажные и одноэтажные домики, много белого — настроение, как в Теплице1. Большие “суперсамы”, тоже двухэтажные, движение на улицах не скажешь, что оживленное, — и нигде ни собак, ни детей… Еще несколько миль оставляем позади. Дом, который станет моим домом на ближайшие две недели, стоит в лесу — в городке с очень характерным индейским названием… забыл, как бишь его... Въезжаем то ли в лес, то ли в парк (сложно определить), асфальтированные дорожки, прячущиеся за живой изгородью дома (виллы, как их у нас называют), и опять ни души, хотя, понятно, во всех домах живут. Другое дело, что на дворе декабрь… не май. Но декабрь теплый, зеленый, влажный. Снег неожиданно выпал двадцатого декабря — утром двадцать первого я должен был на машине ехать в Вашингтон… Много зелени. Ели… Пихты… кажется, платаны… глянцевые листья магнолий. А вот и дом. Встретить нас выбегает парень. Худощавый, темноволосый. Голова повязана цветастой косынкой, он напоминает мне индейца… но это сын моей хозяйки. Здоровается… по лестнице поднимаемся в мою комнатку. Помню, там было два окна, тахта, журнальный столик, стол. В окно видны ели, пихты, зелень. Меня спрашивают, поеду ли я на спектакль. Нет, не поеду. Отговариваюсь тем, что очень устал… чай пьем на кухне. Огромный, как шкаф, холодильник. Рядом другой, поменьше, подсобный… опять объясняю, что очень устал… смена часовых поясов, другой климат, долгий перелет… но все это, если честно, лишь полуправда. Нет, разумеется, я перелетел через Атлантический океан… но усталым себя чувствую меньше, чем после поездки в скором “Вроцлав—Краков”… нет, я не так уж устал, но сегодня на представление не пойду… обычное дело: внутреннее беспокойство и неуверенность пересилили любопытство… никогда до конца не уверен, действительно ли мне интересно, как поставили мою пьесу… кроме сомнений, тут еще и смущение, которое не покидает меня, когда я слушаю написанные мною слова, произносимые актерами перед публикой (или просто при чтении вслух)… вдобавок, оказаться внезапно в толпе чужих лиц… только двое из занятых в спектакле актеров — поляки: Мать и Отец. Остальные роли исполняют американские артисты… Наконец меня оставляют в покое. Все собираются ехать в театр… на генеральную репетицию… софиты, костюмы… паренек показывает мне, где стоит телевизор — какую кнопку нажать… как включить… всего то ли 20, то ли 23 канала… самые лучшие программы на девятом и на тринадцатом… увидимся вечером, после спектакля… Остаюсь один… Уехали. Сажусь (“счастливый”) перед экраном. Третий канал, четвертый, пятый, тринадцатый, двадцатый… то и дело кручу переключатель… одна картинка догоняет другую… одна музыка сменяется другой… обрывки слов накладываются на другие слова… ненадолго задерживаюсь на одной из программ… но снова поддаюсь “обезьяньему” искушению и кручу, кручу… целый калейдоскоп картин и звуков. Изображение, кстати, не слишком отчетливое… как будто припорошенное снегом… ну и ладно… я продукт своего времени… не захотел оказаться в “гуще жизни” среди живых людей из плоти и крови… а ведь они меня ждали… зато с жадностью наблюдаю за круговертью теней, которые живут в “волшебном ящике”… (через несколько дней я больно подвернул ногу и стал проводить у телевизора еще больше времени… ходить было трудно, поэтому я по нескольку часов кряду сидел перед экраном… ну да… можно сказать, что я неплохо познакомился с американским телевидением)… меня все еще тянуло переключаться на разные каналы, однако я уже был в состоянии посмотреть, к примеру, весь фильм целиком. Все куда-то неслось галопом: фильмы рекламы макаронных изделий горных лыж кремов лака для волос какие-то восхитительные женщины пели улетая в небо (те самые, которые в Америке должны были встречаться мне “на каждом шагу”)… потом бесконечные лотереи, горячие новости… честно говоря, у меня не возникало желания досмотреть что-либо до конца… эта карусель продолжалась круглосуточно… все появлялось одно из другого, как пузатые фигурки из матрешки, и так же исчезало… и опять улыбки… какие-то рейнджеры… дипломаты… шекспир… пылесосы… и смех… смех… улыбки обворожительные улыбки безупречно белые искусственные челюсти… мне вовсе не хотелось, чтобы полицейский поймал убийцу, любовник овладел любовницей… белозубый прерывает поцелуй и начинает расхваливать макароны мыло зубную пасту… я понял, чтЧ пожирает реальный мир… ничто ни с чем не связано или, наоборот, всё со всем, а потом можно свести счеты с жизнью допиться до чертиков убить кого-нибудь без всякой на то причины стать жертвой стать палачом; никто не в состоянии переварить таблетку, каковой является телевидение… я съел банан, выглянул в окно, обвел глазами картины на стенах и корешки книг… задремал… съел мандаринку… какой у нее был вкус? да такой же здесь в декабре 1975 года, как и в Китае осенью 1958-го… описать вкус… писатель-затворник2, один в четырех стенах отрезанный от всех изолированный в обитом пробкой замкнутом пространстве достиг верха совершенства в описании вкуса пирожного3… ну и что дальше… настоящий реализм… и что прикажете делать с таким необыкновенным даром… я съел мандаринку… они приехали из театра. О спектакле я их не спросил. Они сами стали рассказывать. Я притворялся, что меня интересует постановка моей пьесы… да ведь меня и пригласили сюда как автора. Публики набилось много. Присутствовали серьезные критики. Постановка удалась на славу. Все ждали тебя… тебя… то есть меня, пришлось быстро перевести в уме… так, значит, ждали меня. А я сижу здесь. Как ученый шимпанзе. И меня это больше не интересует. Честное благородное, я не какой-то там пьяница, но вынужден выпить “рюмку-другую”, чтобы появился интерес, “что из этого вышло”. Были некоторые трудности. Со светом с костюмами с музыкой с актерами. Завтра, слово даю, приду на спектакль… ну конечно… ведь я ведь мы. Все устали. У меня просто глаза слипаются. Виновата смена часовых поясов… сейчас же шесть часов утра… до завтра. И вот завтра. Сижу в театральной кафешке. Болтаем. Все вокруг болтают, в кафе и положено болтать. Что-то пьем. Я пью пиво. За спиной у меня осталось что-то огромное. Проникся ли я этим? Не знаю. Не помню. Огромное. Я видел. На следующий же день начал приставать к своей низенькой, черненькой, гостеприимной… американке… хочу посмотреть Нью-Йорк… да-да именно если ехать то сейчас сегодня перед спектаклем. Что бы мне хотелось увидеть в Нью-Йорке? Улицы. Небоскребы. Но прежде всего Статую Свободы… Улыбнулась… ну ладно поехали… Вид у нее не очень-то довольный… Я в восторге. Едем втроем. С нами режиссер с бородкой. А что еще? Музеи… Метрополитэн… Гуггенхайма… пройтись по Бродвею… говорят, в Статую4 пускают… можно подняться… постоять… в голове… поехали. Писать я об этом не собираюсь… а рассказать придется… но неохота… теперь кладбище по другую сторону… и вот уже через минуту единственный в мире пейзаж… сегодня небоскребы черные серые и синие… светло-голубые… рядом красно-кирпичные кварталы… сплошь гладкие поверхности, в них все бликует, дробится как в веренице зеркал… никакого удивления никакого восторга все это я видел в кино по телевизору на открытках и в книгах ничего толком не рассмотреть слишком уж все гигантское шесть часов в Нью-Йорке на улицах черные и прозрачные пластиковые мешки с мусором. Несколько дней уже бастуют мусорщики… ну конечно сколько раз я читал в нашей прессе что Нью-Йорк банкрот умирающий город и т.д. и т.п. вот вам и горы мусора… а в мусоре бриллиант. Самая большая наша проблема на ближайшие четверть часа где припарковаться. Может нам выскочить прогуляться по Бродвею а она зайдет пока в банк по своим делам а потом на этом самом месте подберет нас она подъедет и мы покатим к Статуе Свободы. Вылезаем. Идем. На уровне глаз только первые этажи изредка задираю голову и вижу над собой небоскребы из черного стекла и металла, серебристого, золотого, белого, а на первых этажах витрины магазинов. Что я видел в этих витринах? Не помню… Чересчур всего было много. Купил ли я себе что-нибудь в Америке? Ничего, ничегошеньки. Ничего? Ни-че-го. Даже авторучки. А всегда отовсюду привожу авторучки. Ну да, ну да, три пары трусов и две пары носков. А что еще я мог купить? Все хотел купить шапку, а вернулся в старом берете. Ну хорошо. Статуя Свободы. Нет, до этого еще прогулка. Покупаю десять почтовых открыток. Гигантское лицо. Смотрит с рекламы сигарет. Сигаретный дымок выплывает изо рта из глаз из ноздрей. Гигантское нарисованное лицо. А театры? Здесь же. Но я не видел. Тут же ночные заведения, порномагазины… вон в той витрине сотни и тысячи наручных часов. Мода? На улицах моды нету. Только молодежь большей частью в синем или красном. Может я ошибаюсь. Волосы длинные или короткие ноги тоже длинные или короткие и носы разные и разные цвета и оттенки кожи. А что на противоположной стороне? Улицу мы не перейдем поэтому я так никогда и не узнаю что на той стороне. А вдалеке маячит огромная лысая голова Юла Бриннера5… Все подернутое дымкой огромное. Какого цвета было небо надо мной? Не знаю. Как был обставлен мой номер в гостинице “Пиквик”? Что там стояло? Кровать. Журнальный столик, стул, тумбочка у кровати, зеркало. Висела ли на стене какая картина, не помню. Окно моего номера выходило на улочку, довольно тихую. Утром я наблюдал за прохожими. Женщины выгуливали на поводках собак, которые, присев, делали и делали кучки на тротуаре, на мостовой… это было ранним утром. А в другой день в другое время и в другом районе я видел слугу… вероятно это был “лакей” какого-нибудь богача… в темно-синем пиджаке с серебряными пуговицами, в перчатках и странной каскетке, с собакой на поводке. Он вел ее с таким видом, что сразу становилось ясно: он на службе и пес ему не принадлежит. Я даже карту этой страны толком не рассмотрел. Весь дом обыскал, ничего не нашел, кроме старенького, убогого атласа, завалявшегося, видимо, еще со времен начальной школы. Тем не менее, об этой стране я знаю больше, чем их поэт о моей. Через час мы сели в автомобиль и поехали к Статуе Свободы. По дороге туда был “сквер”, пара скамеек, несколько деревьев. Еще был какой-то форт, старая крепость… достопримечательность… прочли фамилии и даты на памятной доске, но что за форт и для чего он служил, не помню. Что-то на этом месте происходило то ли сто лет назад, то ли двести. Статуя темнела на фоне неба. От набережной пароходик, точнее паром, отходил каждые час или два, а у нас было очень мало времени. Моя хозяйка с приветливой улыбкой, немного повеселев, все допытывалась, почему мне непременно надо рассмотреть Статую вбизи и зачем подниматься на обзорную площадку… в голову Статуи Свободы… я не смог объяснить… хотелось все увидеть своими глазами, войти внутрь, а почему, я не знал. В ответ только улыбался и посматривал на воду и небо. На поднятую вверх руку… этот темный силуэт был для меня… я знаю, чем он для меня был… однако выразить словами не умею. Мы присели на лавочку. Посидели немного на солнышке. На других скамейках тоже сидят люди. Белые и черные. Я долго всматривался в Статую, но в голову ничего не приходило. Ни одной мысли. В лучах заходящего солнца я видел странные архитектурные украшения небоскребов прошлой эпохи – может, рубежа веков… на двадцатом этаже дорические и ионические колонны… поднебесная “сецессия”. Режиссер через три дня улетал в Канаду. Рассказывал, какие спектакли он посмотрел в Нью-Йорке на Off Off Brod.6 и что надо посмотреть мне… на какие действительно стоит сходить… я слушал его с притворным интересом. Он так и не понял, что экспериментальные театры меня нисколько не интересуют. Ровно три месяца назад я как раз перестал интересоваться театром. Отошел. Куда? Должен ли я отчитываться? Отошел и все. Просто так. Хожу теперь в зоологический сад, в парк. И здесь, прогуливаясь по аллейке среди сосен и елей, чувствую себя лучше всего. Вчера наблюдал за пепельно-серыми белками. Они, конечно, как-то по-научному называются, но я не специалист, поэтому не знаю… И за маленькими птичками, но не воробьями… может, это были синицы. Режиссер перечислил несколько фамилий, названий спектаклей, адресов… даже подсказал, какому критику позвонить, но я, рассеянно слушая его, знал, что не позвоню, ибо критики тоже перестали меня интересовать, а с тем, которого он назвал, я был даже знаком… очень видный мужчина, но какой-то скользкий, не потому ли, что разговаривая брызгал слюной… разумеется, я не позвонил… в последний раз бросил взгляд на Статую Свободы… по-моему я ее больше не видел… вышло как будто я с ней попрощался но было в этом что-то фальшивое… чего прощаться если мне не довелось ее приветствовать. Опять проблема парковки и где бы перекусить. Наконец останавливаемся на какой-то набережной, у красивейшего моста. Входим в первую попавшуюся пиццерию. Там едим руками с картонных подносиков, я все это запиваю соком, на зубах похрустывает лед. Сок был необыкновенно вкусным, кажется из черного винограда. Долго вытирал руки салфеткой. Попросил чтобы на обратном пути мы проехали по Бруклинскому мосту. Непременно по Бруклинскому. Вот это свое желание я мог обосновать. Когда-то давно я прочитал в поэме Маяковского, как он стоял на Бруклинском мосту или, кажется, шел по нему, а потом воспел в стихах (“Бруклинский мост это вещь”… как будто так). Позже на этом мосту стоял польский поэт-авангардист и тоже потом о нем написал. В общем я заранее питал к этому мосту теплые чувства… а может, сыграли свою роль и такие мысли: вдруг и я что-нибудь сочиню об этом Бруклинском чуде? Но не сочинил, потому что не знал что написать. Впрочем найдутся другие которые напишут. Иногда меня спрашивают о том, что делается сейчас в поэзии, а положение дел в ней таково: неважно кто написал или напишет стихотворение. Мы въехали на мост и я стал допытываться тот ли это мост. Оказывается их два. Один постарше. Мы развернулись и миссис спросила у какого-то прохожего тот ли это мост он подтвердил но когда мы по нему ехали у нас все-таки не было абсолютной уверенности не другой ли это который рядом. Необыкновенно красивый ажурный будто пойманный в стальную сеть и подвешенный в небе. Но мы его проехали теперь уже ничего не поделаешь! я и потом всех расспрашивал но в ответ получал беглые и не очень уверенные объяснения вроде бы да… а посему осталось чувство неудовлетворенности стихотворения я так и не написал да и что это был бы за стих о каком-то мосте лучше уж снять фильм если есть камера и умение… когда я твержу что не умею сочинять все сразу начинают улыбаться… думают, я шучу… О, нет! я ничего не собираюсь описывать с помощью путеводителей, по фотографиям, по цветным открыткам. Мне довелось видеть и другие мосты страшные черные и восхитительный зелено-голубой мост Костюшко мост Пулаского и еще один красивый не знаю названия но какое это вообще имеет значение знаешь или не знаешь название увиденного собственными глазами великолепного моста. Кому надо тот разузнает. Музей Метрополитэн я видел издалека, но обязательно туда пойду. И пошел. Ходил целых четыре раза. А хорошо мне запомнилась только одна небольшая картина. Размером со школьную тетрадку. Женщина, а может девушка в красной шляпе. Тысяч полотен, которые там висели, не помню. А ведь провел в музее немало часов. Тысячи картин. Все расплылось. Смешалось в голове. Будто огромный туннель соединил Метрополитэн с Национальной галереей в Вашингтоне и с Национальной галереей в Лондоне и с Музеем современного искусства в один гигантский Музей-монстр; мысленный образ картин оказался затертым тусклым окрашенным в какие-то серые тона бесцветным только изредка в этом тумане вспыхивало что-то ярко-красное. Кто в наше время описывает картины? Описывать картину так же абсурдно как пересказывать лирическое стихотворение. Хоть голову отрежь нет не так ошибся даю Вам, дорогая, голову на отсечение но и под угрозой этой казни я не отважился бы описать Вам какую-либо картину из Метрополитэна… слишком долго я там торчал чересчур долго всматривался в картины вот они и улетучились из памяти. Меня это немного огорчает… обидно все-таки. Я бродил там усталый и злой уходил а на следующий день снова возвращался. Молился на старые полотна разговаривал с ними как одержимый как бесноватый. Но что я видел? Тысячи десятки тысяч современных сжившихся со мной образов, но хоть голову отрежь, но назвать не смогу, не помню. Однако помню, что в глубине стояла высоченная елка метров двадцать не меньше настоящая или искусственная не скажу. Чудесное волшебное дерево сверкающее переливающееся поблескивающее серебром и золотом и там тебе ангелочки в густой зелени веток и огоньки гирлянд и стеклянные шары. Зрелище завораживающее светом и музыкой. Дерево было окружено толпой посетителей и особым, любовным отношением музейных служащих, которые при входе или же при выходе словами полными умиления привлекали внимание рассеянных почитателей красоты к чудесному божьему деревцу; воистину это по-американски. Чарующая музыка и пение разносились в пространстве. Пожилые люди сидели на стульях и созерцали. Прикрывали и снова открывали глаза, возможно, беззвучно молились. В боковых залах висели фламандские и испанские гобелены XVI века, на голой стене дошедшее до нас из глубокого Средневековья Распятие с искалеченной, обгрызенной временем и жучками-древоточцами фигурой Спасителя. Какой же долгий путь проделала Петрова ладья7 со времен Распятого меж двух разбойников до разнообразных кардинальских шапочек и шляп швейцарских гвардейцев, охраняющих папский престол и банки св. Духа… в наше время это понял один Иоанн XXIII и его преемник бедный Павел8, мечущийся по свету… обуреваемый святостью смирением и тревогой за Петрову ладью… долгий путь отделяет “божье деревце” в Метрополитэне от хлева и яслей… несчастный искалеченный Человек висящий на кресте… Мы отправились в буфет. Зося заказала мне кофе и бутерброд с сыром… кофе? Это была какая-то жуткая бурда… я был голоден и с удовольствием съел бы сосиску… хотя, может, я и умял тогда парочку сосисок, но из чего были те сосиски? Из сои? Опилок? Картона? Пластика? Не знаю, до сего дня не в состоянии определить их странный вкус. Я весь извелся от желания вспомнить картины из Метрополитэн… ничего не помню, кроме девушки в красной шляпе… картины, которая у “знатоков” живописи вызывает кое-какие сомнения. Вместо того чтоб развлекаться с длинноногими американками, я проводил время среди картин… еще я побывал в Музее современного искусства… там видел Френсиса Бэкона9… я видел много его работ, но запомнил одну-единственную10, на ней изображен путник… бредущий на закате по дороге среди полей… Бэкон на свой лад переделал одинокого путника, которым был Ван Гог… в потеках кроваво-красной и охряной краски… непомерно вытянутая фигура, расползшаяся по холсту… просто скверная вариация на тему… У Бэкона есть несколько полотен, о которых можно сказать, что это шедевры гения… однако он намалевал и продал немало картин, которым далеко до живописных работ Новосельского11, Тхужевского12 или Бжозовского13… если этот великий (по нашим сегодняшним меркам) художник пытается творить исходя из своего душевного состояния, он не должен для своих экспериментов использовать Ван Гога… поскольку этот нищий и страдалец… действительно переплавил себя в картины… пусть уж лучше Бэкон… занимается переработкой своего любимого Веласкеса… у того по крайней мере нервная система и живописная техника больше пригодны для того, чтобы им кормиться … чтобы раскладывать на составные… а вот от Ван Гога “руки прочь!”. В области разложения Бэкон сотворил все что только можно… и хватит ему… забавляться ухом Ван Гога!14 Ведь в его распоряжении столько старых газет, фотографий, вырезок… мое возмущение не знало границ… потому что я считаю Бэкона одним из величайших современных художников.

 

1. Курортное местечко с водолечебницей (здесь и далее примеч. пер.).

2. Ружевич говорит здесь о Марселе Прусте, страдавшем тяжелой формой астмы, из-за чего вынужден был провести часть жизни в комнате, стены которой были обиты пробковыми пластинами.

3. Речь идет об описании вкуса бисквита в романе М.Пруста “По направлению к Свану”. М., 1973.

С. 74–75.

4. В голове Статуи Свободы есть обзорная площадка – комната 3х3 м с иллюминаторами в зубцах короны, откуда открывается вид на Нью-Йорк.

5. Юл (Юлий) Бриннер (1920–1985) – американский актер, родился во Владивостоке в семье русских, юность провел во Франции. Уехав в США, сделал там блистательную карьеру театрального и киноактера.

6. Оф Оф Бродвей – экспериментальные и частные театры Нью-Йорка.

7. Навеяно картиной Э.Делакруа “Сон Христа на море Геннисаретском” (1853).

8. Имеется в виду Павел VI – Папа Римский с 1963 по 1978 г. Нарушив традицию затворничества пап, не покидавших Ватикан с 1870 г., посетил Палестину, США и др. страны.

9. Френсис Бэкон (1909–1992) – английский художник, кубист и сюрреалист, разрабатывал, в частности, тему Распятия, использовал в своих работах фотографии, газетные вырезки и т.д.

10. Речь идет о картине “Фигура в пейзаже” (1945), написанной Бэконом по мотивам картины Ван Гога “Сеятель на заходе солнца”.

11. Ежи Новосельский (род. 1923) – художник, сценограф, автор монументальных стенных панно. Выработал свой неповторимый стиль, который трудно отнести к какому-либо направлению в живописи.

12. Ежи Тхужевский (1866–1938) – художник, график. Начинал с сюрреалистических рисунков и акварелей, в дальнейшем много экспериментировал, его работы отличает обилие фигуративных элементов.

13. Тадеуш Бжозовский (1918–1987) – художник, график, сценограф. Занимался настенной живописью, витражами и росписью тканей.

14. У Френсиса Бэкона есть несколько вариаций на тему автопортрета Ван Гога.

            Перевод И.Подчищаевой

Версия для печати