Но это случилось, и стала очевидна незаменимость Папы: доброты не бывает много и хочется, чтобы она была всегда. Он жил в полном са­моотречении, но при этом не уставал повторять, что зем­ная жизнь, которую мы называем повседневностью, -великий дар Бога и ее надо уметь ценить. А потому под­держивал инициативу врачей по продлению человече­ской жизни, хотя можно бы сделать и прямо противопо­ложный вывод: старость - не для существования, а для ухода из него. Во всяком случае, так думает если не большинство, то многие, ища для этого законы, которые бы их оправдали. Папа не уставал демонстрировать способность приспосабливаться к себе такому, каким был на данный момент, не стеснялся собственных сла­бостей, ибо «сила моя совершается в немощи». Он словно бы продолжал то, что доказывали своим страда­нием библейский мученик Иов, а позднее Христос. «Отныне страданье каждого, через Тебя пройдя, становит­ся Любовью», - писал Кароль Войтыла и настаивал: страдание - органическая часть человеческого сущест­ва, но чтобы переносить страдания, надо уметь любить: всех и каждого, себя в жизни и жизнь в себе, и всё вме­сте - в Боге. Для него это были вполне конкретные сло­ва, исполненные благодарности к тем, кто помогал ему, а в последние годы он нуждался в поддержке, чтобы справляться с недугом. Трудности вызывало буквально всё: одежда, которую требовалось снять и надеть, еда, и вдруг глоток давался с трудом, отказывала речь, тряс­лись руки, не слушались ноги. Болезнь Паркинсона -бич нашего времени (как, впрочем, и рассеянный скле­роз): сколько несчастных разделили с Папой его стра­дания и скольких он поддержал терпением, смирением и молитвой... Его Голгофа - долгая, медленная, изнуря­ющая и словно предчувствуемая им, так кажется теперь, читая его поэтический цикл «Паломничество к Святым местам».

И тут понимаешь: ведь он, в сущности, страдал от внешних воздействий, тогда как внутри царила удиви­тельная гармония. Поразительно, но он не знал утом­ленности (при том, что всегда мало спал) и не болел «своими» болезнями - только привнесенными извне: в молодости его сбивает машина, и несколько часов он ни кем не замеченный остается лежать без сознания на улице; в него с близкого расстояния стреляет тер­рорист, пуля, процарапав внутренности, вызывает уг­рожающее кровотечение, кровь удается остановить, но спасения нет, Папа тяжело заболевает, и тогда пони­мают, что кровь была чем-то инфицирована, еще одно переливание крови и медленное выздоровление. Через несколько лет - другая напасть, болезнь Пар­кинсона. С ней Папа справлялся подвижнически, уча всех - верующих и неверующих - сопротивляться забо­леванию до последнего мига, оставаться и в старости нужным, сколько раз ему предлагали уйти на покой, легко представить искушение, но Папа принял муки.

Назад не глядеть. И толкать эту хрупкую тяжесть

                                                      вперед,

С интервалом - он времени такт, и не надо считать,

                                                      что осталось,

Пусть в сознанье та тяжесть рассыплется в прах,

Мук в ней нет никаких, лишь усталость.

Мученичество было для Иоанна Павла IIособым человеческим подвигом: число лиц, им канонизиро­ванных, превысило 450, а беатифицированных - более 12 800: не сравнить ни с одним Папой! Он приветство­вал любое проявление борьбы со злом - вечным врагом человеческого бытия и свято чтил память тех, кто ради этой борьбы принес себя в жертву. Последняя книга Папы «Память и тождественность» (2005) посвящена проблематике зла в ее современном варианте, тех фор­мах и сути, к которой стал почти привычен ушедший ХХ век. Раскидистой системе давления и насилия давно пора предъявить счет, и Папа выносит вердикт тотали­таризму. Что такое «идеология зла»? - задается он во­просом, настаивая на его «реалистическом» присутст­вии (при всей философской и богословской содержа­тельности термина).

Кажется, в своей осознанной жизни Папа не знал внутренних борений (может, в далеком прошлом, когда возник выбор: священничество или театр), он шел за голосом, как когда-то пошел Авраам, и вся его последу­ющая судьба была чередой встреч с посланцами Бога -по крайней мере, он так относился к тем, с кем его свя­зала дружба, кто к нему приходил, где бы он ни был, будь то Неговицы, в которых началось его пастырство, Краков, где был избран архиепископом (1958), и, нако­нец, Рим (1978). Можно сказать, что в годы его понти­фиката именно Ватикан, а не Рим стал открытым горо­дом, все мечтали сюда попасть, побывать на аудиенции, увезти полученные в подарок четки...

Вадовицы, небольшой городок под Краковом, где Папа в 1920 г. родился, известен теперь всему миру, в конце ушедшего века он приезжал сюда короновать икону Божьей Матери, Неустанной в помощи, - ее первую увидели его глаза малютки. И, наверное, с осо­бой силой она притягивала к себе его взор, когда оси­ротел, - Богоматерь ему заменила его собственную так рано ушедшую мать, о чем писал в одном из первых до­шедших до нас стихотворений.

Над твоей могилой белой...

Матерь, нет тебе забвенья!

Всей своей любовью сына

я молю:

дай душе упокоенье!

Не отсюда ли почитание, которое Папа выказывал Деве Марии, сделав девизом понтификата слова «Весь Твой» (Totustuus)? Все в жизни Папы было закономер­но. Увлечение театром, которому отдал дань в молодос­ти и который во время Второй мировой войны стал вы­разителем сопротивления фашистам; выбор пастыр­ского служения и научная работа одновременно с преподавательской в знаменитом Католическом уни­верситете в Люблине, где много лет, вплоть до избрания, заведовал кафедрой этики. Никогда ни от чего не отка­зывался, даже от поэзии, к которой вернулся после длительного перерыва, свидетельством чего стал «Римский триптих» - парение Духа над Историей и Вселенной.

И на каждом этапе неизменно с ним был соратник, коллега, единомышленник. То, что он состоялся поэти­чески, во многом заслуга Марека Скварницкого, тоже поэта, с 50-х гг. работал в известном уже тогда ежене­дельнике «Tygodnikpowszechny». К нему-то и зачастил молодой священник со стихами, которые отвергали ре­дакторы, а Скварницкий публиковал; при его участии после избрания Папы издается книга «Поэзия и дра­мы», и он консультирует Святого Отца в период его ра­боты над «Триптихом». При посредничестве «кружка» люблинских философов возник антропологический трактат Кароля Войтылы «Личность и поступок», в по­следующем распространении его идей заметную роль сыграл о. Тадеуш Стычень, принявший кафедру этики после избрания Папы. Трактат своеобразно продолжи­ла книга «Память и тождественность», которая возник­ла на основе многолетних бесед Папы с польским свя­щенником и философом Юзефом Тишнером о тоталита­ризме. И как тут не вспомнить неизменного секретаря и сподвижника Папы кс. Станислава Дзивиша - его ин­теллигентность, феноменальная память, работоспособ­ность и преданность прославили его на века.

Трудно просто перечислить или хотя бы назвать, сколько сделал Папа для людей: по-особому - для сво­их соотечественников и по-особому - для единовер­цев-католиков, но прежде всего пробудил «лагерь», став подлинным духовным лидером борьбы с коммуни­стическим режимом, как когда-то его духовный настав­ник Архиепископ Сапега (Кардинал Сапега (Адам Стефан)) возглавил в Польше Сопротивление фашизму, не знавшее до этого подобных масштабов. Для каждого народа и каждой конфессии Иоанн Павел IIнаходил язык и тип общения, нет дома, в котором бы его сегодня не вспоминали, не ощущали утраты, тревоги за будущее. И тем не менее, испытываешь непонятное чувство, вро­де бы Папа знал, что нужно нам, но многие ли из нас знали, что нужно Папе? Странно, но мир остался глух к его философии - ясно построенной, четко изложенной, почти как математическая формула, где ничего не оста­лось недосказанным, всё исследовалось с предельной тщательностью, детальностью, избыточностью? Интел­лектуальный мир предпочел Хайдеггера, учение кото­рого при всей поэтичности и многозначности было про­тиворечивым, сложным и в итоге незаконченным. Труд Кароля Войтылы «Личность и поступок» в сравнении с оглаской, которую получил «SeinundZeit», стал едва ли не маргинальным, во всяком случае не оцененным по достоинству, хоть и переведен на европейские языки (английский, немецкий, итальянский, испанский). Спор­ной оказалась проблема терминологии, трудно поддаю­щейся переводу. Используя понятия современной фи­лософии (в частности, из феноменологии), Кароль Вой-тыла насыщал их собственным содержанием, как, впрочем, и должно быть (так делал тот же Хайдеггер, следуя за Гуссерлем, причем в полемике с ним). В отли­чие от нынешней, во многом зашифрованной филосо­фии, в рамках которой человек - абстрактная фигура, некий Dasein, в исследовании Войтылы это - личность, обладающая своими вполне реальными свойствами (чувство, ощущение, эмоция, понимание, осознание, со­знательность и т.п.), которые, в свою очередь, подчине­ны единственной цели - различению добра и зла. Че­ловек как субъект нравственности наделен врожден­ным качеством добра (заложенным в его, можно сказать, кровеносной системе), а значит, и способнос­тью к трансценденции, то есть выходу за пределы себя, следовательно - с изначальной связью с Богом. Здесь -зерно всех рассуждений Папы, альфа и омега его мыс­ли: там, где человек отказывается от веры, он утрачива­ет себя. Человек именно сотворен, и быть личностью -его естественная обязанность. Чтобы прочесть «Лич­ность и поступок», совсем необязательно быть профес­сионалом (как, скажем, без Гуссерля не понять до кон­ца Хайдеггера, а без Хайдеггера - Сартра): этот антро­пологический трактат - самодостаточная работа, не требующая знаний предшествующих исследований (хо­тя без них восприятие полным не будет). И это ее боль­шое достоинство - доступность не только философу.

Не нашла подлинного воплощения еще одна кон­цепция Войтылы - созданная его другом и соратником Мечиславом Котлярчиком и вместе с ним разработан­ная театральная система рапсодического театра, по си­ле воплощения не менее радикальная и важная, чем си­стема Станиславского. Рапсодическая техника позволя­ет по-новому осваивать классику, ставить на сцене философские сочинения (вот бы поставить «Личность и поступок»!), сосредоточить внимание на слове - в ущерб декорациям, одежде, постановочным эффектам. Но факт остается фактом: рапсодический театр есть только в Польше, он существует в формате едва ли не одного города, да и его исполнители не нашли, похоже, продолжателей, не стали весомым элементом социаль­ной культуры в стране, как того предполагает поэтика театра. В нашей стране такого рода театр работал на подтексте, и его эстетика стала сыпаться, как штукатур­ка с потолка, когда нужда в недомолвках отпала.

Не менее грустно дело обстояло и с поэзией Каро­ля Войтылы, не случайно Папа подтрунивал над всеми, кто стал переводить его стихи, полагая, и справедливо, что не переводили бы и не издавали, не случись то, что случилось: его избрание. И всё равно он оставался по­этом - не только в душе, но прежде всего - в слове, ко­торое в его речи обрело самостоятельный и отчетливо выраженный новаторский смысл единения - земли и не­ба, жизни и смерти, личности и коллектива, ночи и дня, света и тьмы, разума и сердца, интеллектуальности и эмоциональности, внешнего и внутреннего, глубины и выси... Ряд можно множить. Ибо каждое слово - сгусток энергии, вобравшей опыт многовекового человечества. Его поэтическое мышление проникнуто романтическими устремлениями, идеальным выразителем которых были для него Мицкевич и Норвид. Философские исследова­ния базируются на знании наследия античности, томиз­ма (прежде всего св. Фомы Аквинского), в широком пла­не европейской богословской и философской мысли, с представителями которой Войтыла не раз полемизиро­вал, в частности с М.Шелером (по вопросам христиан­ской этики) или своим соотечественником Р.Ингарде-ном. Невозможно не назвать тут и нашего православия, мыслящего светом как образом единения времени и пространства. Как это ни странно, но по-схоластически выстроенные размышления Папы близки о. Павлу Фло­ренскому, Даниилу Андрееву, о. Александру Меню виде­нием мира в категориях семиотики и молитвы одновре­менно, ибо сама молитва - семиотическая тайна.

Все высказывания и выражения Папы, особенно это касается его Энциклик, Апостольских обращений, конституций, посланий, стали читать как публицистику, и поразительна актуальность этих текстов. Жаль, что главы государств редко прибегали к его советам и мало прислушивались к замечаниям, которым нет цены, идет ли речь о помощи бедным странам, об этике труда, на­циональных взаимоотношениях, особенностях религи­озного воспитания и мироощущения - всё проникнуто заботой о человеке, которому Папа служил.

Папа собирал вокруг себя молодежь, и она ему бе­зотказно верила: в траурные дни в Краков стекались юноши и девушки, студенты, учащиеся, по собственно­му почину, связываясь между собой эсэмэсками, чтобы быть вместе в день похорон. Их никто к этому не при­зывал, не агитировал, их любовь к Папе - молчалива, сдержанна и преданна. Для них написаны его книга «Переступить порог надежды» и философский труд «Любовь и ответственность», пьесы «У лавки ювелира» и «Свечение отцовства». Никаких назиданий, неизменный интерес к тому, чем молодежь нынешняя дышит, о чем мечтает, чего желает. Кто теперь станет так дели­катно, но и настойчиво помогать им в понимании жиз­ненной цели и своего призвания, в построении семей­ного очага? Собравшись вместе, они зажигают свечи и ставят их на землю, по которой Папа ходил и которую целовал в знак приветствия и смирения.

Уже при жизни он стал святым, был им с самого рождения, таким воспитал его отец, во всем подавав­ший пример: «Отец, который умел быть требовательным к себе, в некотором смысле мог уже ничего не требо­вать от сына. Глядя на него, я учился быть требователь­ным в отношении себя и выполнять собственные обяза­тельства». Слово отчизна, замечает он в книге «Память и тождественность», неразрывно с понятием отец и его реальностью. «Парадигма» человеческих взаимоотно­шений отец-сын запечатлена им в виде разговора-ди­алога Христа с Богом-Отцом. Это стихотворение в неко­тором роде уникально, мировая поэзия знает образ Бо­гоматери, Ее общению с Сыном (что по-своему тоже отражено в поэзии Войтылы) посвящено множество ху­дожественных произведений, но тема Отца и Сына сто­ит в человеческом сознании совершенно особняком.

-    Сыне, когда отойдешь Ты,
глубины поднимутся в вечность,
в которой Мне все известно.

-    Отче, Любовь - это долг
вознести себя с честью...

Руки Твои оторвут с Моих плеч...
-  Сыне, свидетель Ты умирания,
свет Твой, когда настанет тот день,
зерну в земле Я. Отдам для прорастания...

На отцовство, точнее - возрождение его «статуса», Папа возлагал огромные надежды: ХХ век погряз в вой­нах и тоталитаризме, они отняли сыновей, мужей и от­цов. Проблема отца - родного и названого - для него не просто тема его сочинений (пьеса «Свечение отцов­ства»), а рана, которую он как исповедник видел во­очию, и об этом проповедь, прочитанная им в Кракове в марте 1978 г.: забота и беспокойство за родной край как единый Дом. Излюбленный образ Иосифа Обручни-ка появляется в лучах его тезки - Иосифа Прекрасного. Нет, не случайный дом возводил плотник Иосиф, а очаг тепла, оплот языка и веры, без чего не воспитать чело­века вселенной. Иоанн Павел IIотлично это понимал, ведь сам он был Папой всего мира.

Елена Твердислова