***

Наркотический запах магнолий
расстояньем усилен в стократ.
Вдруг покажется: зреют на поле
и айва, и хурма, и гранат.

Но очнешься - в прореженном свете
треск и крики - ну, прямо беда.
Едут мимо крестьянские дети,
знать не знают, зачем и куда.

Словно леший, слышны, но незримы,
побросают игрушки, да прочь -
кровяные коробочки "Примы"
и бутылки, пустые, как ночь.

Гарь слоится, звезда догорает,
солнце тлеет, нетвердо всходя
над железною дранкой сараев
в паутине грибного дождя.

Ни сморчки не заменят фруктозы,
ни опята, чисты ото лжи.
Даром
            злые рассветные слезы
камень точат и точат ножи.



ВАРИАЦИИ ПЕТРОВУ

Зеленое утро собачьего лая,
зачем так легко загораешься ты?
Электрик Петров отвечать не желает,
хоть многое видно ему с высоты.

И лампа ночная палится, чтоб было
удобней Петрова снимать со столба.
Потом обнаружат записку и мыло
и тоже напишут, что дело - труба.

Но есть изощренней и яростней мука:
не провод вонючий сжимать в кулаке,
а так - при слиянии света и звука -
висеть, как всегда, на одном волоске.

***

"Подводная лодка в степях Украины" -
я помню угрюмый фильмец.
Под тучною почвою сдохла машина,
сеансу приходит конец.

И в штреке заброшенном, дальнем, которых
немало пробила винтом,
затихла подлодка, и рядом шахтеры
тихонько уселись гуртом.

- Бастуем, ребята?
- Бастуем… - неслитно
сквозь катаный лист говорят.
- Поднимем, ребята, наш жовто-блакитный,
наш старый андреевский плат!

Прибой набегает. Туманные шхеры
уснули в широкой степи.
С трибуны вещают какие-то херы,
но ты уж, пожалуй, не спи.

***
А в подворотне - свет, изъятый
у темноты и немоты.
И Блок обходит виновато
красногвардейские посты.

Ему матросик рапортует.
Ложатся отсветы на снег
и отправляют в ночь пустую
наряд - двенадцать человек.

В соседнем доме окна - рыжи.
Казан да ссохшиеся лыжи
висят на стенке кровяной.

И, отстранясь от всех политик,
там ангел, словно сифилитик,
храпит, преступный и больной.

***

Я люблю Вас со злобой и страхом,
как детдомовец - сжав кулаки.
Разодрать бы себя, как рубаху,
то-то ночи мне станут легки!

Ворожить: пожалейте сиротку
хоть последним из ваших парней?
Иль со школьной доверчивой фотки
оживить Вас страстней и верней?

Да вы знаете в Вашем Париже,
что я порчу навел на года?
И уж так, как я вас ненавижу,
Вас не будут любить никогда.

***

Тюбинги бурые, танк нефтяной,
лед промазученный передо мной.

Радость! Больная весенняя ширь!
Стройка беспечная! Вечный пустырь!

Штабель в снегу. Отражается взгляд.
Рельсы блестящие. Щеки горят.

Щелкает ветер под свежей стеной
волчьим флажком у траншеи сквозной.

ВАРИАЦИИ СОБИРАТЕЛЮ БУТЫЛОК

Всю ночь от бешеной коровки
везли цистерны молока.
Маршировали пол-литровки,
как новобранцы, в облака.

И так же - полные старанья,
уже вне грязи и пыли
к победе самовозгоранья
той кровью малою пришли.

Теперь шагнешь - под каждым шагом
хрустит горячее стекло.
Нести осколки на бумагу,
чтоб даром руки обожгло?

Напрасно рыщешь по помойкам,
что крыса бурая, собрат.
Ведь победившее - нестойко.
А я ни в чем не виноват.


***

Под лопухами, где покуда
репьи да сорная трава -
щебенка, битая посуда
и мокрой дранки кружева.

Но злее, злее год от года
их у вселенской той черты
теснят платочки огородов
и личных грядок лоскуты.

Чуть дождик меленький поплачет -
что джунгли, вымахнет ботва.
Смотри! Все выглядит иначе,
чем нам почудилось сперва.

В разрывах глины, в струпьях мела
земли открытое чело
трубой бетонной, белотелой,
наискосок пересекло.

И огородник, вечно мучась
своей заботой, как виной,
с кошелкой - страшной, словно участь, -
трубу обходит стороной.

Он снова взялся не на шутку
и, заведя дела всерьез,
опять сколачивает будку,
золу привозит и навоз.

Он землю вновь перелопатит
и, задыхаясь тяжело,
репейник выдернет и кстати
подальше выбросит стекло.

И, ничему не угрожая,
в меже присев на чурбачок,
он выпьет вновь за урожаи,
заест горбушкой и - молчок