1. Один раз увидеть...

Один раз увидеть - больше, чем сто раз услы­шать. Это хадис, то есть частное высказывание Мо-хаммеда, не Коран, продиктованный Богом. Но ска­зано хорошо. Я знал, что израильтяне преобразили свою землю. Но из окошка автобуса я увидел зеле­ные холмы, между которыми вилось шоссе от аэро­дрома Бен Гурион в Иерусалим. То и другое было сделано людьми: и шоссе, и зелень. Шоссе не проре­зало леса, не открыло дорогу вырубкам и пожарам -леса росли вместе с автострадой. Цивилизация не разрушала природу, а восстанавливала ее. В Норве­гии цивилизация, развиваясь, оберегала природу; это прекрасно, но в Израиле человек творил заново заросли, украшавшие холмы. Бунин, в 1912 году, этой зелени еще не видел. Сегодняшний пейзаж по­казался бы ему сном.

Права на Палестину - спорные. Обетованная земля евреев стала святой землей христиан, а потом еще святой землей раннего ислама и местом, с кото­рого Мохаммед вознесся в небо. Первый президент Израиля, Хаим Вейцман, говорил - и моя память со­хранила его фразу: есть не одно, а два права на эту землю; наше право больше, потому что наша нужда острее. Сказанное в 1948 году, после гибели шести миллионов, это было правдой. Сейчас нужда - ско­рее в трущобах Газы. Но разрушение Израиля не на­сытит голодных. И за Израилем право добросовест­ного владения спорными территориями в течение нескольких десятков лет. Пусть это только владение, а не бесспорная собственность. Но владелец, наса­дивший в пустоши сад, вправе рассчитывать на при­знание каких-то его прав. Хотя это не отымает право на компенсацию у несчастных, полвека гниющих в лагерях беженцев. Их спровоцировали по радио бросать свои дворы, чтобы не мешать армиям Егип­та, Сирии, Ливана, Иордании и Ирака громить и жечь израильтян. Но отряды израильской самообороны победили. Лидеры, спровоцировавшие войну, умыли руки и оставили беженцев на попечении ООН, план которой - план мирного раздела - они отвергли. И платят за это не они, а беженцы. А лидеры использу­ют их нужду в своей борьбе за господство.

Между тем земля, доставшаяся Израилю вопре­ки всем ожиданиям, украшалась и украшается людь­ми, две тысячи лет не знавшими чувства своей зем­ли и только молившимися: на следующий год - в Ие­русалиме. Земля сейчас - как икона в драгоценном окладе. Хотя огороды и сады играют ничтожную роль в экономике: сельским хозяйством занимаются сейчас 2% населения. Откуда же страсть к украше­нию земли? Ради доходов от туризма? Аверинцев писал, что венецианцы любят свой город не за кра­соту; наоборот, Венеция стала прекрасной, потому что венецианцы любили город, построенный в боло­тистой лагуне. Потом уже, через сотни лет, пришли доходы от туристов, любующихся древними палац­цо. И в Израиле - как и во вселенной - вначале бы­ла любовь. Потом уже пришла красота любимой зем­ли и после (быстрее, чем в Венеции, но после) дохо­ды от туризма, от услуг туристам. Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать.

Красота земли нарастает по мере того, как до­рога идет вверх, и достигает волшебства в Иерусали­ме. Новые жилые кварталы лепятся по склонам хол­мов, не нарушая их суровой гармонии, отдельными пятнами застройки из местного кремового камня, не торчащей высотными зданиями, оставляющей купо­лам и колокольням их место в небе, широким коль­цом вокруг стен старого города, возведенных Сулей-маном Великолепным. И над этим сгустком истории и современности - никому не подвластное небо, не стиснутое домами (как в старом городе), небо, рас­крывающееся на любом повороте дороги, небо, ко­торое мы каждое утро, просыпаясь, видели из свое­го окна. Небо и холмы, холмы (700-900 м) и небо.

Немудрено, что здесь складывалась религия единого Бога, не видного очам и не постижимого умом.

В Москве я несколько раз задумывался о том, что Израиль идет против рока, по меньшей мере -против течения истории, как в древности - против всего средиземноморского языческого мира. Мест­ные ястребы напоминали мне иногда Гагена, обна­жившего перед Кримгильдой меч Зигфрида (чита­тель простит мне, если я перепутал имена: не пере­читывал Нибелунгов более 60 лет).

Само основание государства произошло в 1948 году, через год после того, как Англия ушла из Ин­дии. Ветер с Востока задувал ветер с Запада, и, по логике национально-освободительных фронтов, за­поздалое вторжение из Европы должно было быть сметено, сброшено в море. Французы терпели пора­жение в Дьен-Бьен-Фу, за ними попытались удер­жать Южный Вьетнам американцы - и не удержали, Де Голль отдал мусульманам французские департа­менты Алжир, Оран и Константину, а заодно и пусты­ню с нефтью. А в Палестине арабов бьют и бьют, и кто - евреи! Только что уничтожаемые в Европе. И все попытки реванша рушатся. Израиль побеждает в 1948, 1956, 1967 и даже после очень тщательно и скрытно подготовленного наступления арабов - в 1973 году. Это была глубокая рана, нанесенная их самосознанию. И когда рухнула надежда на полевую войну, тысячи палестинцев, получивших высшее об­разование за счет ООН, стали учиться у европейских маргиналов технике террора. Некоторые формы террора удалось блокировать. Израильские самоле­ты не взрываются. Но против живых бомб нет безу­пречной защиты.

За короткое время Израиль потерял 9 милли­ардов долларов на испуге туристов. И самое страш­ное - не это. Можно подтянуть пояса, а к опасности уличных взрывов привыкнуть, как к обстрелам в блокадном Ленинграде. Неразрешима (по крайней мере до сих пор) проблема неравномерного роста населения. Победа 1967 года и последовавшая за победой аннексия увеличили число арабов - граж­дан Израиля (жители Западного Берега и Газы - не в счет). Арабов-граждан сегодня 1 200 000 человек. Через 20 лет они составят половину избирателей в Кнессет (а через 30 - подавляющее большинство). Мне как участнику конференции дали папку с плана­ми министров, как решить эту проблему. Все планы, в которые я вник, отчасти невыполнимы, а отчасти -при попытке выполнения - получат название ново­го апартеида. Интенсивность ненависти народов друг к другу не смягчилась - она растет и растет. И все глубже сознание несравненной своей правоты, укоренной в Коране (с одной стороны) и в Библии (с другой стороны). Хаима Вейцмана никто на кон­ференции не вспоминал.

Мы прилетели 10 октября, а 11-го, во время экс­курсии, еще не зная всех деталей (конференция проходила 12-14.X.2003 г.), я просто увидел весь этот клубок древних религий, вцепившихся друг в друга. Золотой купол мечети Омара возносился в не­бо прямо над стеной плача. Этот образ врезался в мое сознание как символ, как падение башен в Нью-Йорке. Только башни поразили тем, что падали, а ме­чети, церкви и Стена плача - тем, что застыли в не­нависти к ближнему, как Уголино в Дантовом аду.

Я почувствовал ударом сердца трагизм этого прекрасного города, повисшего над пропастью вза­имной ненависти. Города множества святынь, не способных разжать стиснутые на ненавистном горле пальцы. И вдумавшись в этот коан (загадку, не раз­решимую помраченным умом), я почувствовал на раннем рассвете, глядя в огромное иерусалимское небо: выход здесь - только через чудо, через прими­рение трех сестер-ненавистниц, трех наследниц Ав­раама, трех религий, возненавидевших друг друга в борьбе за владение вечной истиной. Без согласия каждой на второе место не может быть распутан ие­русалимский клубок, наполняющий эфир аурой сво­их конвульсий. Религии стали дубинками, которыми политики бьют друг друга по голове. Ближневосточ­ный детонатор взрывает во всем мире бомбы гло­бального террора. И нет спасения, если в каждом ис­поведании религия любви не победит религию не­нависти.

* * *

А главное в Иерусалиме
Не зданья, а простор над ними.
Ведь небо над Иерусалимом,
Как Божье сердце, неделимо.
И Бог тогда лишь с нами будет,
Когда поймут однажды люди,
Что всеедин и неделим Небесный Иерусалим.

** *

Я поняла, как создаются звезды -
Когда земная жизнь сойдет на нет.
В бессветной бездне затрепещетвоздух

И задрожит и замерцает свет.
Одна душа пересекла границу.
Одна свеча у Бога зажжена.
Но вдруг в зрачках бессчетных
                                                отразится
И станет бесконечностью
                                                одна.

** *

Передо мною озеро Кинерет
И бесконечно ясный небосвод.
И тот, кто до сих пор еще не верит,
Приди и встань у неподвижных
                                                вод,
У неподвижных гор, у неподвижных,
Пересеченных вечностью времен.
И ты поймешь, что Тот, кто мир созиждет,
Сейчас в недвижный воздух погружен.
В вечернем свете золотятся скалы
И, точно камень этих скал, тверда,
Невидимого трона пьедесталом
Застыла розоватая вода.
Ты наяву в таинственной отчизне,
В которую вводили только сны -
Незыблемость и неизбывность жизни,
Незыблемость сердечной глубины.
Недвижный мир, как небеса, просторный,
Раскрывший крылья, неподвижный
                                                   вид,
И проповеди благовест Нагорной,
Не прерываясь, до сих пор звучит.

* * *

К Петру Иисус воскресший подступил,
И Петр затрепетал, как лист под вихрем.
И вдруг упал, лишась последних сил,
И все вокруг, как мертвое, затихло.
Звезда скатилась медленно во тьму,
И след дрожащий был едва заметен.
Воскресший был не видим никому,
Но Петр знал, что значит этот ВЕТЕР.
Иисус воскресший подступил к Петру,
Сказав:Ты мог от смертного отречься
И отойти, рыдая, поутру,
Но что теперь ты скажешь перед вечным?
Ведь ты сейчас, как я, совсем один
И между нами больше нет границы.
И Петр сказал: Я - Твой, мой Господин.
От самого себя нельзя укрыться.

2. Город под третьим небом

В кибуце на Голанских высотах фабрикуют май­ки с надписью: «Не робей, Америка! За тобой Изра­иль!» Майки живо раскупаются, хотя все понимают, кто впереди и кто позади. Но мира действительно нет нигде. Проблема всюду одна: как снять напря­жение между нарастающей сложностью западной цивилизации и теми, кто хочет упростить ее, остано­вить разрушение традиций, втиснуть современность в прокрустово ложе схемы.

Каждая мировая религия - колодец в глубину, где горит вечно живой огонь. Но за тысячи прошед­ших лет колодцы стали самостоятельными святыня­ми, более важными, чем сама глубина, и символами соперничества. Сегодня это помрачение сильнее, острее всего в исламе, но источник его общий. Нам всем не хватает чувства общей глубины; или, если заменить метафору глубины метафорой высоты, не хватает чувства общего неба, открытого в Божью бесконечность над любым клочком земли, над лю­быми куполами, не хватает символов этой общей бесконечности, от которой трепещет сердце и тает всякая вражда. Мы все в плену замкнутости своей культуры и отчуждения от Другого.

Мой старый друг Израиль Аркадьевич Мазус рассказывал, что когда-то школьный товарищ его спросил: в чем разница между русской и еврейской верой? Мазус был не большим знатоком богословия и ответил просто: «По Ветхому Завету, око за око и зуб за зуб, а христиане должны прощать». «Отчего же они не простят евреев?» - удивился Борис Воро­бьев. Мазус не знал, что ответить. И многие другие не знают, не понимают, что Ветхий и Новый Завет -только условные названия двух частей Библии. В любой великой религии переплетается ветхозавет­ное с новозаветным, а порою и дозаветным, уходя­щим корнями в древнейшие племенные нравы. Есть ортодоксальные евреи, которые все прощают, даже гитлеровские лагеря смерти, и есть православные,

которые и до Ветхого Завета недоросли; например, соратники Гонты и Железняка, которые вырезали младенцев из чрева беременных и зашивали туда живых кошек, а между тем начинали восстание во имя Христа.

Иначе и быть не могло в реальной истории, где свет духа проходит через тупой человеческий мозг. Что такое Ветхий Завет? Завет с народом, с группой народов, священные основы государственного по­рядка. А Новый Завет - завет с личностью, для кото­рой простая покорность Богу не насыщает сердца, с личностью, ищущей бытия в Боге.

Некоторые ветхозаветные книги толкуются хри­стианами как пророчества о Христе. Они Его дейст­вительно подготовили, воспитали Его дух. И есть православные и католические богословы, которые этот дух гасят. Бердяев писал о Константине Леонть­еве, что можно его в известном смысле назвать пра­вославным, но христианином он не был. То есть бы­ла у Леонтьева привязанность к православному об­ряду, но вовсе не было христианского духа. Христианство Достоевского он называл розовым. Достоевский не успел ему ответить, но мог бы вспомнить своего Великого Инквизитора, верующе­го какой-то черной верой.

Ветхий Завет исторически древнее. Он сложил­ся, когда личность еще не выделилась из племени, из народа. Но давно уже оба Завета действуют одно­временно. Когда надо, христиане обращаются к Вет­хому Завету, а когда надо - к Новому. Вот пример, который я уже приводил: Петр Великий обратился к архиереям с вопросом, что делать с сыном, посяг­нувшим на отца? Архиереи ответили, что, по Ветхому Завету, сын, посягнувший на отца, достоин казни, а по Новому Завету - блудного сына надо простить. Петр выбрал то, что ему было удобнее. Так же дейст­вовали его предшественники. При Михаиле Федоро­виче младенец, сын Марины Мнишек и Лжедмитрия, был повешен на серпуховских воротах. Казнь двух­летнего ребенка и под Ветхий Завет трудно подвес­ти. Но государственные соображения требовали за­вершить череду самозванцев, и эти соображения по­бедили. Церковь не осудила царя.

В других религиях явного деления на Ветхий и Новый Завет нет. Но одно дело - мекканские суры Корана, где только о милости и любви; другое - ме­динские суры, где даны законы войны и мира. Никакого обустройства народа из мекканских сур Корана нельзя вывести, и Мохаммеда сперва называли бе­зумным поэтом, а царю Медины покорились.

Христос говорил: ищите царствия небесного, остальное приложится вам. Но он понимал, что за­поведи блаженства - не для всех, и не отменял зако­нов Моисея. Ветхий Завет - общая часть иудаизма и христианства. Иудаизм - это Ветхий Завет плюс Тал­муд, плюс каббала, плюс хасидизм и другие движе­ния. Христианство - это Ветхий Завет плюс Еванге­лие, плюс святоотеческие писания, плюс реформы Лютера и Кальвина.

Новозаветное учение, став государственным, или использует Ветхий Завет, или создает нечто по­добное заново. Мусульманские законоведы, опира­ясь на мединские суры и хадисы, устные предания о Мохаммеде, выстроили школы государственного и частного права. Суфии, опираясь на мекканские су­ры и опыт соседних религий, прокладывали пути личного углубления - до встречи с Богом. Разрыва не произошло. После нескольких конфликтов суфии ужились с ортодоксальным исламом. Каббала и ха­сидизм остались в рамках иудаизма. Древний брах­манизм разрешал самоуглубление только для духов­ного сословия, от остальных требовалось без рас­суждений покоряться законам Ману и своей кастовой драхме. Успехи буддизма, открывавшего каждому путь в глубину, заставили пойти на рефор­мы, признать право на осознание Атмана за любым аскетом, оставившим касту. А жизнь тех, кто доволь­ствуется мирским попечением, индуизм украсил яр­кими праздниками. В итоге он обновился - и буд­дизм, не создавший ничего взамен кастового строя, был вытеснен со своей родины. Утвердившись за пределами Индии, буддизм создавал там новое «вет­хозаветное» мироустройство или занял место в ки­тайском разделении духовного труда. Учение Кон­фуция сохраняло в Китае государственный и семей­ный порядок, буддизм давал личности возможность самоуглубления.

Так или иначе, все средневековые религиозные культуры достигли полноты - каждая в своем регио­не, врастая в местные традиции и перетолковывая их. Крупнейшим внешним сдвигом этой эпохи было разрушение Византии и захват Ближнего Востока исламом. Но порыв ислама захватить весь Старый свет выдохся, не достигнув цели. Выдохся и порыв христианских мореплавателей разнести по всему миру христианство. Число субглобальных цивилиза­ций не изменилось: Запад, Ближний Восток, Южная Азия, Дальний Восток. И сегодня, когда мировая ци­вилизация строится без сложившегося общего неба, это небо возможно только как общее поле диалога великих религий. В этом диалоге идет превращение глухих стен между религиями в нечто прозрачное, не мешающее понимать соседа, видеть его внутренний мир, а не только внешние формы.

Этих прозрачных границ многие боятся. Боятся, во-первых, что границы вовсе расплывутся, распа­дутся стенки колодцев в глубину и все выйдет на по­верхность, как это уже было в космополитизме XVIII века. Такой опасности нет в диалоге Бубера с Бердя­евым, Томаса Мертона с Дайзэцу Судзуки и Далай-Ламой XIV. Личный опыт глубины всегда связан с ка­ким-то колодцем, с каким-то прочным срубом. От­вергается только обожествление сруба, превращение буквы Писания в тюрьму духа. Однако опасность выхода на поверхность существует, и со­противление диалогу - тоже часть развития диало­га. Сопротивление заставляет все время проверять, не потерял ли диалог контакта с глубинным опытом.

Во-вторых, многим страшно, что через прозрач­ные границы легче переступить и паства разбежит­ся, уйдет к соседям. Но бегут не из-за легкости побе­га, а из-за силы отталкивания от омертвелой общин­ной жизни, окостенения, вялости, от духовной пустоты, казенщины. Томас Мертон, выросший в се­мье художников, формально протестантов, первый толчок веры пережил от византийских мозаик в ста­рых римских церквях. Потом впечатление стерлось, но снова всплыло, когда он смотрел на лица моля­щихся в католических храмах. Лица прихожан в про­тестантских церквях казались ему будничными. Ста­раясь осознать это, он стал читать Жильсона, Мари-тена - и нашел у них подтверждение своей тяги к католицизму. На этом пути, подробно описанном в «Автобиографии веры», догматика католицизма пришла последней.

Екатерина Колышкина, судя по ее речи-пропове­ди, поразившей молодого Мертона, стала католичкой под влиянием шока от русской революции. В католи­цизме она увидела силу, способную устоять против мирового коммунизма. В годы Гражданской войны она разуверилась в православной церкви, но ее всю

жизнь влекло к себе народное православие (пустын­ники, странники). И в ее своеобразное католичество вошли многие русские традиции. Книги Колышкиной называются, латинскими буквами, по-русски: пусты­ня, соборность, странничество. Все эти книги осно­ваны на русском опыте и перепроверены в жизни ее канадской общины. Менее всего Екатерина Федоров­на занималась догматическим богословием.

Англичане, случайно заходившие в храм, где служил Антоний Сурожский, начинали иногда захо­дить во второй, третий раз, и в конце концов многие просили принять их в православие. Они не изучали богословие. Их захватывал Антоний. Он никого не вербовал, напротив - требовал подождать, еще раз обдумать свой шаг. Но его община постоянно росла за счет англичан.

В современной России стремительно растут об­щины баптистов, пятидесятников. Одни привлекают своей нравственной цельностью, другие - своим эмоциональным культом. Православие без всякого диалога выталкивает к ним своих прихожан. Вытал­кивает, потому что не может освободиться от своей косности. В подлинном диалоге личность не теряет, а лучше осознает себя, собственную глубину и учит­ся любви к ближнему, учится чувствовать за слова­ми сердце, за буквой дух, учится видеть ближнего не извне, а изнутри, не как чужого, а как родного. Но родного, имеющего свое лицо.

Когда мы думаем о чужой культуре, о чужом ве­роисповедании, мы начинаем со взгляда извне, и на первое место выходит массовое, поверхностное, а глубинное остается скрытым, когда же мы думаем о своем, то наше понимание окрашивает личный ду­ховный опыт, память сердца. У о.Павла Флоренско­го, человека вдохновенного, но лишенного трезвос­ти, это приводит к полемике, направленной в проти­воположные стороны. По его словам, индуистская мистика - чревная, католическая - головная и толь­ко православная - от сердца. Между тем, в заметке о православии он оценивает русское православие так, что напечатать ее мог только католический жур­нал «Символ». В первом случае он свой личный вну­тренний опыт отождествляет с православием, и вы­ходит незримое православие. Я имею в виду слова Августина: не всякий, кто принадлежит к зримой церкви, принадлежит к церкви незримой; и не вся­кий, кто принадлежит к незримой церкви, принадлежит к церкви зримой. Упустив это различие, о.Павел противопоставляет незримое, лично пережитое пра­вославие зримому, исторически явленному католи­цизму. Во втором случае его внутренний опыт проти­востоит зримому православию. Если свести обе ха­рактеристики, выходит что-то вроде определения демократии Черчиллем: худший образ правления, если не считать всех остальных (которые еще хуже).

Вл.Антоний выражал свои предпочтения мягко, примерно так: в протестантизме многого недостает, в католицизме много лишнего. Это похоже на «Сказ­ку о бочке» Свифта. Возможно, Антоний просто при­помнил ее, процитировал оценку Свифта. Только у Свифта идеальное равновесие мыслится в англикан­ской церкви, а у Антония - в православии. И опять это незримое православие, православие личного опыта Антония Блума, где главную роль играет его личная встреча с Христом. Когда же он думает о зри­мом, исторически реальном православии, то оцени­вает его очень резко: «не теряем ли мы шанс стать из церковной организации церковью». То есть зримое православие даже церковью нельзя назвать, церко­вью, в которой ощутимо присутствие Христа. Такие противоречия встречаются на каждом шагу, и зада­ча диалога - осознать их, научиться видеть, чувство­вать сердце другого, а не только оболочку слов.

Тогда, если действительно видеть другого до глубины сердца, чувство превосходства своего пути, своего языка исчезает. Хотя различие путей, разли­чие языков остается. Оно связано с различием куль­тур, его нельзя устранить, не превращая человечест­во в одну безликую массу. Своеобразные физионо­мии Запада, ислама, Индии, Дальнего Востока -богатство человечества, и в любой великой культуре возможны взлеты мистиков к непостижимому. Но передавать этот опыт можно только словами, понят­ными каждому в этом месте, в этот век. Никакое эс­перанто не заменило живые языки со всеми их не­правильностями и со всеми неожиданными возмож­ностями. Во время одного из круглых столов М.Т.Степанянц бросила замечательную фразу: «Я за глобализацию, но такую, которая никогда не дости­гает окончательной цели».

То, что сегодня происходит в мире, можно срав­нить со становлением общенационального патрио­тизма. В XIV веке его нигде в Европе не было. Сего­дня он всюду победил, но чувство малой родины не

исчезло; особенно это заметно в странах, сравни­тельно недавно объединившихся, - в Германии, в Италии. Но даже в России, где местные привязанно­сти сознательно стирались Иваном III и его наслед­никами, осталось чувство малой родины северян, волжан, сибиряков... Можно перенести это в духов­ную область и сказать, что православие - малая ро­дина восточных славян, христианство - большая ро­дина, связывающая русских с немцами, французами, итальянцами... Ставя чрезмерный акцент на малой духовной родине, мы как бы возвращаемся к XIV ве­ку, когда нижегородцы воевали с владимирцами. Экуменизм - это развитие чувства большой духов­ной родины, не зачеркивая привязанности к своей малой родине.

Также не должно зачеркивать ни большой, ни малой родины становление чувства нашей плане­тарной родины. Оно не может не складываться в со­временном мире, где взрывы в Эр-Рияде сливаются со взрывами в Хайфе и в Москве в один глобальный кошмар. Тех, кто упирается, судьба тащит, тащит нас к солидарности - духовной, моральной и, наконец, полицейской. Над небом малой родины и небом большой родины разворачивается третье небо, пла­нетарное. Оно пока осознается только в диалоге. Но уже намечаются общие праздники, праздники брат­ства религий - традиция, начатая Далай-Ламой XIV. И может быть, еще припомнится образ Розы Мира, созданный Даниилом Андреевым.

Только с третьего, планетарного неба становит­ся видно, что иерусалимский клубок - символ пла­нетарного клубка и угроза Иерусалиму - символ об­щей угрозы. Над всеми нами распростерлось третье небо, небо, свободное от границ, физически очевид­ное над холмами Иерусалима. Этот город уцелеет, если станет одной из столиц диалога, одним из во­площений воли к третьему небу. И всякий город на земле не сможет иначе уцелеть, только в Иерусали­ме это видно простым глазом и третье небо подсту­пает к каждому дому и единый Бог молча взывает к каждому сердцу: не рвите меня на части.

3. Богословско-политическое в диалоге с исламом

Город, святой для нескольких общин, обречен стать городом диалога религий. Но слово диалог может означать слишком много.  Бубер, теоретик диалога, привел пример самого тонкого, самого глу­бокого значения слова. Однажды он заспорил с коллегой, христианином, кто лучше понимает Хрис­та. Бубер считал Христа великим еврейским про­роком. Христианин думал иначе. Спор зашел в ту­пик. Вдруг оппонент встал. Бубер тоже поднялся со своего кресла. Они посмотрели друг на друга и братски обнялись. В этот миг, писал Бубер, совер­шился диалог.

Попробую втиснуть этот пример в определение. Диалог - такой обмен мыслями, в котором дух цело­го витает над столкновениями реплик. И этот дух, охватывающий участников, подымается над логикой, зашедшей в тупик, над инерцией спора, и гасит по­лемический азарт.

Диалог религий мало что дает, если не признать положения, которое мы с Зинаидой Миркиной защи­щаем в своей книге «Великие религии мира»: при­знать, что глубина каждой религии ближе к глубине другой великой религии, чем к собственной поверх­ности. То есть на последней глубине все святые пи­сания - только неловкий человеческий перевод не сказанного Божьего слова. Противоречия писаний -это противоречия переводов. Подлинный толчок, полученный человеческим умом, несказуем и неде­лим. Но он делится в уме, на языках человеческого опыта, на санскрите, иврите, на пали и арабском. По­этому буква мертвит, поэтому Томас Мертон, после разговора с Дайзэцу Судзуки, писал, что - при всем великом значении, которое имеет различие тради­ций - есть нечто, связывающее католического мона­ха с дзэнским старцем в общину созерцателей, про­тивостоящую «нашим соотечественникам, ведущим агрессивно несозерцательный образ жизни» (это из предисловия к книге «Mystics and Zen masters»). По­том эта декларация созерцателей несколько раз по­вторялась. Я слышал, в 1996 году в Швейцарии, как Далай-Ламу спросили, в чем сущность ламаизма, и он ответил, что главное - любовь в сердце, а метафи­зические теории, буддистские и христианские, - де­ло второстепенное. А в книге Рихарда Вурмбрандта «Христос спускается в тюремный ад» я прочел: «Чис­ло наших конфессий можно было сократить до двух. Первой из них стала бы ненависть, которая исполь­зует обряды и догмы, чтобы нападать на других. Дру­гая - Любовь, которая позволяет очень разным лю­дям познать их единство и братство перед Богом».

Если в религии главенствует буква и нельзя ни на шаг отступить от буквы Торы, от буквы Корана, то поле диалога сужено. Фундаменталисты здесь схо­дятся с людьми, начисто лишенными духовного опы­та. Я убедился в этом на «круглом столе» в Горба­чев-фонде, когда впервые сослался на слова Далай-Ламы и впервые услышал упрек: это демагогия! Я тогда промолчал. Но через пару лет я держал в руках книгу «The good Heart», т.е. протоколы заседаний семинара христианской медитации им. Джона Мей-на, на которых Далай-Лама комментировал избран­ные им фрагменты Евангелий, а затем его коммента­рии в свою очередь обсуждались и комментирова­лись. Но, может быть, не менее замечательным было молчание, с которого разговор начинался. Далай-Лама зажигал свечу, все зажигали от нее свои свечи и полчаса проводили в созерцании единства, кото­рое не вмещалось в слова.

Многие участники семинара говорили, что именно в молчании они постигли братство религий, к которому стремились. Протоколы семинара, состо­явшегося в 1994 году, были опубликованы только в 1997-м, много времени ушло на разработку коммен­тариев и словарей, где давались древние и совре­менные понимания христианских и буддийских тер­минов, например, что значат слова «ангел», «ад», «вечность» и т.п. Сами по себе эти словари - огром­ный шаг вперед в суперэкуменическом богословии, разработку которого начал несколько десятков лет тому назад Раймонд Паниккар, некоторыми терми­нами которого я еще воспользуюсь. Но все же глав­ным было молчание, в котором собиралось все, рас­сыпанное в словах.

Далай-Лама положил начало и обрядности меж­религиозного диалога. Он посетил святые места хри­стианства (не как турист, а как паломник - это он подчеркнул) и молился у христианских святынь. А затем большая группа христианских священников и епископов посетила Индию и молилась под деревом Бодхи.

Почему нельзя даже представить себе процес­сию раввинов, обходящих Каабу, и процессию шей­хов ислама, молящихся у Стены плача? Отбросим фразу, мгновенно мелькнувшую в уме: этого не мо­жет быть, потому что не может быть никогда. Разуме­ется, не может быть; но если не будет никакого сдви­га в этом немыслимом направлении, то все соглашения рухнут в бездну войны, как в бочку Данаид. По­этому все же стоит продумать эту абсурдную ситуа­цию. Начнем с того, что структура святынь в каждой религии - своя. Для христианства и буддизма лич­ность, от которой исходит писание, выше писания. Для иудаизма и ислама Моисей ниже Торы, Мохам-мед ниже Корана. Моисей не писал скрижалей, он только принес их. Коран, по толкованию авторитет­ных богословов, предвечен, создан раньше неба и земли и только продиктован Мохаммеду.

Можно воспользоваться термином гомология, введенным Паниккаром, то есть аналогия места и иерархии святынь.

Генетически, по происхождению, все аврамис-тические религии - одна семья; но гомологически подобны христианство и буддизм (личность выше текста), ислам подобен иудаизму (текст выше лично­сти). Это усиливает позиции фундаментализма, про­тивников диалога. Однако главная трудность на пути к диалогу с исламом не в этом. Суфии научились об­ходить метафизические препятствия, используя ме­тафоры и притчи. По существу, они создали рядом с Кораном, опираясь на мекканские суры и обходя ме­динские, новое писание, Новый Завет. И в средние века именно суфии подходили к порогу диалога, не встречая ответа со стороны христиан. Порог, кото­рый сегодня трудно переступить, - в политике. Ис­лам неотделим от политики. В Средние века он зани­мал позицию силы, христиане или иудеи Ближнего Востока ему не угрожали, и мусульмане могли не ду­мать о политическом ущербе. Сегодня они не могут о нем не думать.

Канонический ислам - не учение о личном спа­сении. Правда, исторически христианство тоже к этому не сводится, и буддизм иногда впутывался в политику, но в глубине своей они аполитичны. Какая политика в четырех благородных истинах Будды или в словах Христа: ищите царствия небесного, а ос­тальное приложится вам? Между тем, ислам с самого своего истока, с Корана, с его мединских сур, - уче­ние о священном социально-политическом порядке. Мусульмане воевали друг с другом не из-за разных способов спасения. Главным был вопрос, как и кто будет наследовать престол халифов - потомки Али или любые другие достойные люди? Поэтому нельзя, начиная диалог с исламом, вынести за скобки поли­тику: создание  Израиля, проблему Иерусалима и судьбу беженцев. Диалог с исламом неизбежно при­нимает богословско-политический характер. Это за­ставляет нас оставить глубины, где горит вечно жи­вой огонь любви, и подняться в поверхностные слои опыта, где царят вражда и война. Как при этом не потерять контакта с глубиной? С высшим Разумом, который - перефразируя Хамдани - витает над част­ностями? Это не просто. Запутываясь в частностях, мы то и дело теряем чувство глубины, чувство едино­го организма, где палец связан с другим пальцем единым током крови и нет ничего совершенно от­дельного, нет отдельных выгод, только общая. Грех, как сказал Антоний Блум, - это прежде всего потеря контакта с собственной глубиной. Разбираясь в из­ломах политики, мы все время скатываемся к греху. Избежать этого полностью выше человеческих сил. Постараемся, по крайней мере, не слишком сильно грешить и не терять любви к людям, которые не ве­дают, что творят, охваченные страхом и ненавистью.

С точки зрения арабов, само создание государ­ства Израиль было оскорблением ислама и произ­вольным переносом проблемы, с которой не справи­лась Европа, на Ближний Восток. Можно возразить, что Еврейское агентство скупало земли с разреше­ния турецких, а потом английских властей, уплачи­вая полную цену владельцам. Но владели землей эффенди, жившие в городах, а обрабатывали землю арендаторы. Арендаторам по закону не полагалось ничего. Им давали немного денег на переезд (сверх стоимости земли); вероятно, надо было бы дать больше, но средства агентства не позволяли расши­рять благотворительность без предела. Арендаторы оказывались разоренными. Можно было бы им, по образцу многих стран, бороться за изменение систе­мы землевладения, за аграрную реформу. Но эта возможность не была осознана. Арабские арендато­ры нашли только один выход: истребить евреев и та­ким образом приостановить перемены.

Погромщиками двигал страх. Евреями также. Две волны погромов, в 1929 и 1936 годах, заставили еврейских поселенцев создать систему обороны. Первоначальный план создания еврейского нацио­нального очага в общем государстве всех палестин­цев был отброшен. Победила идея раздела страны. ООН приняла план раздела между двумя общинами. Израиль этот план принял, соседние арабские госу­дарства отвергли. При этом население Палестины не было опрошено, им манипулировали по радио. Но­вый, альтернативный план раздела, более выгодный арабам, не был предложен. Регулярные армии четы­рех государств, игнорируя решение ООН, вторглись в Палестину - и были разбиты отрядами еврейских поселенцев. Военные действия несколько раз пре­рывались перемирием, возник эпизодический план графа Фольке-Бернадотта, комиссара ООН, более выгодный арабам, но война уже стала фактом и шла по своей собственной логике. Фольке-Бернадотт был убит группой израильских экстремистов. Этот печальный эпизод ничего не решил: арабские стра­ны не хотели никакого раздела и не готовы были об­суждать какой бы то ни было проект. Война остано­вилась на очередном перемирии, без тех уступок, на которые Израиль пошел бы при заключении мира, в обмен на установление дипломатических отноше­ний, как с Египтом в 1973 году.

Существует обычай, что страна, начавшая войну и потерпевшая поражение, признает свое пораже­ние. Греки, вторгшиеся в 1922 году в Малую Азию и разбитые наголову, вынуждены были согласиться на крайне невыгодные условия мира. Греческое насе­ление Анатолии, обитавшее там примерно 3000 лет, было выселено как нежелательные иностранцы. По­сле Второй мировой войны, начатой Гитлером, мил­лионы немцев были выселены из земель к востоку от Одера. Прошло полвека, и проблема беженцев поте­ряла свою остроту.

Однако бывают и другие случаи, когда конфликт длится веками. Арабы вспоминают крестоносцев, взявших Иерусалим и не сумевших его удержать. Это верно, однако крестоносцы были только войском, они не укоренились в Палестине, не стали здесь но­вым народом. Вытесненное войско вернулось на ро­дину. Кроме того, у крестоносцев не было атомной бомбы. А Израиль - это народ, которому некуда эва­куироваться, и, прижатый к стене, он может спутать все расчеты. Нашелся ответ и на такой аргумент: террористы-самоубийцы, от которых не спасает ни атомная, ни водородная бомба. Террористы не могут уничтожить Израиль. Израиль не может уничтожить террористов...

Я читал книгу Фаваза Турки «Дневник палестин­ского изгнанника» и вжился в глубину отчаянья па­лестинцев. Я думаю, в нее можно вжиться, вспомнив миг, когда смерть вырвала из твоих рук бесконечно

любимое существо. Тогда ничего не хочется, кроме смерти. Томит искушение покончить с собой на мо­гиле... и можно понять воинов-самоубийц. Взрывая себя, они приносят жертву родине. Но победы здесь нет, здесь тупик. Шахиды не могут уничтожить Изра­иль. Израиль не может уничтожить шахидов.

Время лечит, сказал Рильке. Через какой-то срок после бесконечной и безвозвратной потери на­чинаешь воскресать. Я убежден, что для беженцев-немцев и беженцев-греков память о потерянной ро­дине стала чем-то вроде моей памяти об Ире Мура­вьевой - бесконечно близкой тенью, провожающей меня в новой жизни и новой любви, и дети беженцев любят свою новую родину и не чувствуют себя без­домными. Сейчас уже многие говорят о необходимо­сти расселить население лагерей беженцев по дру­гим арабским странам, дать им возможность вер­нуться к нормальной жизни и, может быть, найти в ней новую любовь и новое счастье.

Это очень трудно, это будет вызывать отчаянное сопротивление; трудно расстаться с идеей, выно­шенной за полвека. Но идея возвращения к прошло­му неосуществима. Уничтожить Израиль нельзя без моря крови - и, может быть, создав вместо цветущей страны выжженную и отравленную пустыню. Что там будут делать палестинцы?

Расставание с фантомом займет годы, может быть, десятки лет. Очень трудно будет преодолеть сопротивление политических лицемеров, привык­ших использовать дешевую рабочую силу палестин­цев, давая им вместо гражданских прав резолюции арабской лиги. И нужно лет 25, чтобы выросло но­вое поколение, привыкшее к новой родине. Но ино­го пути нет. Только очень нескоро можно будет серь­езно взяться за проблему ничейного и всеобщего Иерусалима. Только через определенный срок после последнего террористического акта. И то - если волны безумия перестанут перекатываться по земле, разжигая старые конфликты. Мир на Ближнем Вос­токе - не решение шахматной задачи. Тут есть нити, уходящие очень далеко.

Ближневосточный узел - один из детонаторов мирового безумия. Но и обратно: нельзя потушить очаг террора на Ближнем Востоке, не борясь со вспышками глобального террора по всей планете. Глобальный террор стал политической реальностью. Ее не удалось предотвратить, и теперь с ней приходится считаться. Надо лечить весь организм, помнить о всех болевых точках - в Кашмире, в Чечне¹ и десятках других, созревших и зреющих волдырях. Вокруг каж­дой болевой точки возникает поле напряжения, и все эти поля сливаются в одно глобальное поле, где наби­рает силы глобальный террор. Успехи в залечивании отдельной язвы иллюзорны, если болезнь повсюду. Иерусалим не станет городом мира, святыней диалога трех великих религий среди всеобщего безумия.

Диалог религий - только один аспект выхода из глобального кризиса. Надо понять, что генератор кризиса - на Западе. Нынешнее лихорадочное со­стояние, овладевшее исламом, слишком напоминает лихорадки большевизма и нацизма. Это очередная попытка силой упростить мир, ставший слишком сложным. Меняются фантомы (коммунизм, тысяче­летнее царство германцев, правление четырех пра­ведных халифов), политическая реальность другая -прокрустово ложе для истории.

Судорога нацизма изжила себя во Второй миро­вой войне. Судорога большевизма сама себя исчер­пала за 70 лет. Можно предполагать, что судороги стихнут и в мире ислама. Но это не случится без борьбы - во многих измерениях. Одного военного сдерживания недостаточно. Нужны попытки пони­мания, способные вызвать ответное понимание, хотя бы, на первое время, у слабого меньшинства. И нуж­но понимание и преодоление собственной духовной слабости Запада, вдохновляющей ваххабитов.

Выход этот недостижим без оздоровления всей западной цивилизации, распространившейся по земле, - вместе со своими СМИ, с культом наслажде­ний, доходящих до радости насилия, вместе с нарко­тиками и СПИДом, но без богатства, оставшегося мо­нополией «золотого миллиарда»². В лечение входит известное ограничение западной свободы, вышед­шей за свой оптимум. Каждая ценность, выйдя за оп­тимум своего расширения, становится разрушитель­ной силой и взрывает целостность культуры. Сейчас на Западе свобода превращается в такую разруши­тельную силу, и если Запад не сумеет сам себя огра­ничить, то он потеряет свою роль гегемона и его от­теснят страны Дальнего Востока.

Инъекция марксизма в Китае уже сегодня дала неожиданные результаты. Роберт Белла, с которым я часто соглашаюсь, признал марксизм китайской формой вестернизации. Белла предположил также, что марксизм подготовит Китай к восприятию хрис­тианства. Я склонен несколько видоизменить эту ги­потезу. Опыт прошлого показывает, что инъекция чужого приводит к сдвигу в традиционном диалоге Кун Фуцзы, Мэнцзы, Сюньцзы, Лаоцзы и Чжуанцзы; в это святое общество был принят и Будда; какое-то время он, казалось, шел к первенству, но в конце концов в центре снова оказался Конфуций, а импор­тированный буддизм занял свое скромное место. Сейчас снова, как две тысячи лет тому назад, нужен мощный духовный противовес бездуховности, и в общем потоке глобализации Китай незаметно впи­тывает - во всяком случае это можно предположить - некоторые аврамистические религиозные идеи. Но почему только христианские? Почему невозмо­жен диалог аврамистических идей? Глобальному Ки­таю нужна будет глобальная религиозная ориента­ция, и он ее, быть может, создаст.

Картина, которую я рисую, относится к области фантастики. Но фантастичен только конкретный об­лик будущего. Утрата опережающего исторического развития западно-христианской цивилизации -почти свершившийся факт. Даже в ограниченном смысле научно-технического развития оно оспари­вается и будет оспариваться. Кризисность западной истории легко может перейти в катастрофичность. Ислам, гегемон средних веков, отодвинутый в тень новым временем, сегодня пытается взять реванш, но поворот к посленовому может быть совершен только на основе усвоения нового, а не простым возвратом к средневековью. За фантомом всемирного халифа­та нет силы. Но внутренний кризис Запада остается кризисом. Опережающее историческое развитие вполне может перейти к Дальнему Востоку.

Следующая большая эпоха будет эпохой внеш­них ограничений, продиктованных экологией; неиз­бежные лишения могут быть уравновешены только ростом внимания к внутреннему развитию. Тотали­тарная диктатура - тупик, уже испробованный и отброшенный, диктатура хамов, разрушающая культу­ру, гибель человечества. Нужна золотая середина. Насколько я понимаю, традиции Китая и Японии близки к этой середине. Они веками сочетали духов­ную свободу, необходимую для жизни культуры, с жесткой социальной дисциплиной.

Нетрудно предвидеть общий рост авторитета Индийско-Тихоокеанского региона и западные за­имствования восточной мудрости (они уже проис­ходят в католической теологии). Вероятно и поли­тическое возвышение Дальнего Востока, выход его на место, подобное нынешней позиции США. Од­нако анализ политических возможностей не входит в задачу. Я остановлюсь только на одной перспек­тиве: глубокое и общее знакомство с религиозно­стью двух древнейших цивилизаций земли, обо­шедшихся без религиозного фанатизма, увеличит шансы на понимание общей глубины трех аврамис-тических религий. И хочется верить, что религиоз­ный фанатизм, религия ненависти, использующая догмы и обряды для насилия, станет провинциаль­ным уродством.

¹ См.: Чеченский узел.

² В передаче телевидения 22.11.03, после взрывов в Стамбуле, мелькнула фраза: массовые обыски были произведены в беднейших квар талах. Разрыв между богатством и бедностью наций - одна из подпиток мусульманского экстремизма. В этом пункте он смыкается с антиглобализмом.