6 апреля 2005 года с Татьяной Назаренко беседовал и записал беседу Виктор Ярошенко.

Виктор Ярошенко: Таня... Вот сидели мы с то­бой над версткой нашего журнала, рассматривали репродукции твоих работ, листали толстую моногра­фию о тебе, каталог твоей большой выставки в Тре­тьяковке, что прошла в декабре-январе... И я пора­зился: как много ты успела сделать...

Татьяна Назаренко: Не так много как хоте­лось бы...

В.Я.: Знаешь, я подумал - не даром так много твоих работ запечатлелись в памяти: в твоем искус­стве есть один момент, который довольно уникален для нашего времени. Художника Татьяну Назаренко смело можно назвать историческим живописцем. У тебя какие-то свои, особые отношения не только с холстом, но и с историей, с русской историей.

Это экзотика для нашего времени, когда в моде космополитичная беспредметность, бессюжетность, мнимая значительность «коллективных действий»...

Т.Н.: На самом деле - какая древность - Боль­шая картина! Вспоминаются Жерико «Плот Медузы», Делакруа «Свобода на баррикадах», а у нас - сразу Суриков - «Утро Стрелецкой казни»... Большие мас­тера, большие формы, большие картины...

Я и в самом деле убеждена, что многофигурная композиция - это высшее, на что способен худож­ник. Максимум его возможностей... Со времен Ре­нессанса есть такие Картины, где исторический па­фос соединяется с высочайшим искусством и гарми-ей. Подобное соединение - наитруднейшее дело и не случайно так мало серьезных результатов... И все-таки я убеждена, вершина мастерства и духов­ной, что ли, зрелости художника - Большая карти­на... Возникают перед глазами Веласкес «Взятие Бреды» и «Ночной дозор» Рембрандта. И гениаль­ный Тинторетто...

В.Я.: И Бродский, и Серов, и Герасимов, и Ио-гансон, и Налбандян...

Т.Н.: Конечно, «Большая картина», как идея, сильно подпорчена эпохой соцреализма... Помпез­ные манежные выставки. Заседания съездов, штур­мы зимних, взятия берлинов, покорения космосов, трудовые подвиги счастливых рабочих и колхоз­ниц... Это был апофеоз соцреализма... А на самом деле - апофигей_! Штукарство, халтура, бездарность, псевдопафос и, вдобавок, все уже понимали, просто вопиющая какая-то, липкая лживость, (от которой, кстати, всего один шаг до цинизма нынешнего со-царта).

В.Я.: Репинское «Заседание Государственного совета» не возбуждало ли желания померяться си­лами?

Т.Н.: Я никогда не была поклонницей Репина. Очень вялый художник. А Госсовет и вовсе, очень плохо написано. Кощунство скажу, но он мне не нра­вится как живописец... Это квинтэссенция того, чего я бы никак не хотела писать...

В.Я.:. Репин ей не нравится... Ну тогда, Татья­на Григорьевна, объявите ваши приоритеты.

Т.Н.: У меня конечно, есть любимые, уважае­мые мною мастера... Но когда ты говоришь про «Большую картину», круг сужается... Ну, каков Учел-ло в Лувре - эта фантастическая битва!

В.Я.: Парная к лондонской... И принцесса, вы­гуливающая на поводке своего дракона, и этот всад­ник, нежданно налетевший..

Т.Н.: Я лондонские картины плохо знаю, по книгам в основном... Зал Карпаччо в Венецианской академии, исполненные гармонией и достоинством композиции... Веласкес «Сдача Бреды», и вообще -весь зал Веласкеса в Прадо - вот что такое картины!

А наш Александр Иванов, «Явление Христа на­роду» для меня... немножечко... слишком слад­кий... Очень качественная живопись, очень краси­вая... но я не испытываю перед ней трепета... Нет чуда, нет Христа... Живопись - это ведь еще и магия, и чудо.

Мне посчастливилось... После института я по­пала в Мастерские Академии Художеств. Тогда для меня это было удачей, - работа, много работы. Сей­час люди оканчивают суриковский институт и не имеют ни малейшего понятия, чем будут заниматься, кто им будет что заказывать, кто покупать...

В.Я.: Заказов нет...

Т.Н.: Это нам кажется, что нет. А вот недавно один мой ученик показал - какую он роспись сделал у новых русских. Какую шикарную стенку... Мы си­дели с моим ассистентом и обалдевали - а как ты это сделал? А чем ты это сделал! Заказы есть, другое де­ло, что вкусы заказчика пока оставляют желать... Но, когда мы заканчивали, тоже работали в комбина­те - над госзаказами, но никто нам не мешал рабо­тать для себя... Но, может быть, думаю иногда, - не попади я в эти мастерские, и не было бы больших картин... Не было бы этой цепи случайностей и «На­родовольцев»... Эта работа мне сделала имя. Тогда вызывало шок, и тема, и как это сделано... Не хоте­ли выставлять...

В.Я.: Эти лошадиные крупы, эти затылки горо­довых... Многие так и поняли - картина про дисси­дентов. Читалось как вызов. Эта вещь и сегодня смо­трится, через тридцать лет...

Т.Н.: Если она актуальна, то потому лишь, что в ней заложен смысл, который я хотела донести -борьба личности, человека с бесчеловечной, без­личной властью, трагическое противостояние влас­ти...

В.Я.: У тебя это как-то стало сквозной темой, не находишь?... И последних лет вещи -уже аллего­рические, как у Гойи - толпа чудовищ у стола, а на столе - обнаженные жертвы. Невеселые сюжеты...

Т.Н.: Сюжеты диктует трагизм русской истории -и Пугачев, и декабристы, и народовольцы, и партиза­ны, и жертвы советских репрессий... Вечный бунт и вечная кара... Протест и насилие...

Но я художник, а не писатель, не историк и не публицист. Я это делаю своими средствами... Через цвет, композицию, жест...

В.Я.: А как все начиналось?

Т.Н.: Когда учишься в средней художественной школе, судьба твоя предопределена... Мы были как балетные... У нас был гениальный класс: Володя Любаров, Игорь Макаревич, Наташа Нестерова, Маша Новогрудская, которая успешно работала в мульти­пликации...

В.Я.: Я недавно прошелся по пустынным залам новой Третьяковки на Крымском - где висит блестя­щая русская живопись двадцатого века, от Ларионо­ва и Малевича до вашего поколения... И что же? От лучших из поколения по одной работе... И подума­лось - вот бы повесить твои исторические картины, рядом, в постоянной экспозиции. В любой стране так бы и сделали: выставили бы не в художествен­ном, так в историческом музее.

Т.Н.: Ну что ты! Музейного места мало. Скоро и вовсе от нас ни одной картины не останется... С на­ми борются всеми возможными способами, в общем, весьма успешно...

Наше поколение скоро вычеркнут вообще, ста­раниями кураторов и новых искусствоведов. Они нас вообще не переваривают... Мы им как-то меша­ем. Ломаем схему. Вполне возможно, что наше поколение будет полностью игнорироваться в соответст­вии с их новыми концепциями... Сейчас возбужда­ется новый интерес к махровому советскому «соцре­ализму». Даже парадному. Чем больше лжи, тем прикольнее. От лжи соцреализма к цинизму соцар-та - прямая линия. Строится подвесной мост от одно­го к другому. От Налбандяна к Комару и Меламеду, к Дубоссарскому. Ну еще концептуалисты. Ну еще нон­конформисты... Но мы, наше поколение, выросшее в восьмидесятых - не соцреалисты, не диссиденты, скорее - экзистенциалисты в живописи. Слишком се­рьезные, слишком сосредоточенные для сегодняшне­го дня.

В.Я.: Мне кажется, это относится не только к ху­дожникам как таковым. В наше время перемен целые поколения оказываются в драматическом положе­нии, не могут адаптироваться. И не только старшие поколения (они и не стараются), но сорока, пятиде­сятилетние. Сейчас шанс у молодых, их вкусы дикту­ют моду...

Но мода быстро проходит, а художник имеет счастливый шанс окрасить свое время.

Ты сегодня нередко работаешь, как летописец. Запечатлеваешь для истории, средствами живописи, -искусства долгоживущего, - наши мимолетности. Ме­няющиеся ежедневно моды, прически, даже граффи­ти на стенах... Переведенные в плоскость картины эти эфемериды приобретают временной масштаб... Это зеркало не льстит. Вот мы какие на переломе ве­ков, изломе эпох... Это сегодня, увиденное как бы из будущего, цена которого будет объявлена уже с на­ступлением новых времен...

Т.Н.: Спасибо, конечно... Но ты это верно заме­тил. Я так это и вижу... Сегодня, как будто издале­ка...

Самое печальное - нет культурного контекс­та... Всерьез поговорить о самом главном, что ты де­лаешь - никто же не разговаривает... Это дурной тон. Это ушло из традиции. Надо перешучиваться. Перебрасываться остротами. Делать вид, что ты и не работаешь вовсе, так, где-то, как-то, между тусовка­ми... Даже если заговоришь всерьез - тебя никто не будет слушать... Никто и не говорит... Теперь за­правляет иное мировоззрение, те, кто нынче прорва­лись на бал. Теперь ведь другое в моде: и упомянутые тобой коллективные действия, и «флеш мобы», груп­пы «синие носы», «белые уши». Вместе подпрыгнули,

вместе присели, вместе задержали дыхание, вместе пописали... Все время - коллективые действия. Све­жо, концептуально... МЫ остаемся со своими тяже­ловесными работами на обочине...

На выставке «От Джотто до Малевича» я запом­нила не Джотто, которого я обожаю, ни Пьетро дел-ла Франческо, ни Мантенью, ни Беллини, моего лю­бимого, а запомнила небольшую русскую икону -которую я по необразованности первый раз в жизни видела - я радостно удивляюсь - на русской иконе изображен пейзаж, зимний пейзаж! Примерно, как у Рогира ван дер Вейдена... Святые стоят, а позади них - снежная зима. Стоят монастыри, речка, боль­шой каменный мост, по-моему, это пейзаж Москвы, -где еще такой каменный мост? - розовые стены Кремля, луковки... Фантастическая вещь.

В.Я.: Сейчас в Лондоне, в Национальной гале­рее, идет выставка Караваджо «Последние годы». Там все больше о смерти. О мучительной смерти. Эти вещи - мучения Св. Андрея, муки Св. Матфея, казнь Св. Иоанна очень впечатляют...

Т.Н.: Я думаю, что Караваджо смерть писал, не потому, что думал о ней, а потому, что такие были за­казы... В то время такие были заказчики. Такая бы­ла стилистика. Это было нормально в стилистике то­го времени - отрезанные головы, потоки крови... Как теперь в порядке вещей сто раз показать на те-леэкане труп Масхадова, брошенный в какую-то лу­жу... Не забывай, что, в конце концов, художники всегда работали по заказу самых влиятельных и бо­гатых людей своего времени - пап, королей, герцо­гов, кардиналов, архиепископов. Караваджо тут не исключение... Вы хотите, чтобы я нарисовал вашу жену с отрубленной головой вашего конкурента на блюде? Пожалуйста, лучше меня этого никто не сде­лает... Это, конечно, порой было цинично... Но это было возможно...

В.Я.: Недавно мы были в Париже, представля­ли наш журнал на книжном салоне. Зашли в Лувр... Толпа японцев с мобильными телефонами перемещалась впереди нас Они снимали все на свои мо­бильники... Я приметил одного - он стоял у Ники Са­мофракийской, подбоченясь, и все его подобостра­стно снимали... И у Венеры... И тут он увидел Сало­мею с головой Иоанна - ему, видно, понравилось (это так по-японски), - издал гортанный повели­тельный крик, все сбежались, достали телефоны и стали коммуникатировать на фоне отрезанной го­ловы...

Т.Н.: О чем ты говоришь! Лучшие вещи всерьез никого не интересуют. Вообще искусство - это впол­не маргинальное и не обязательное для современно­го мира явление, вытесняемое из него всеми силами. Максимум, чем интересуется публика - сколько это стоит? Сообщения с аукционов, как со стадионов. Ван Гог продан за огромные деньги... Пикассо побе­дил Ван Гога!...

В.Я.: В 1975, кажется, году в Пушкинский музей привозили «бесценную Джоконду»... И толпы лю­дей, никогда не бывавших в музее, стояли сутками, чтобы ее увидеть...

Т.Н.: Я верю, что существует именно магия -магия искусства. В самом прямом смысле слова: ма­гия, волшебство, иллюзия. Мы - иллюзионисты. Ис­кусство - это придуманное...

В.Я.: Но это придумано хорошо и довольно давно, несколько тысяч лет назад... Мир был ужа­сен, жесток и невыносим. Чтобы переносить его, лю­ди, наверное, и придумали искусство...

На большой зимней выставке «Татьяна Наза-ренко», я обратил внимание на последние по време­ни вещи - эти рельефные, выполненные из покра­шенной монтажной пены типажи - банкиры, охран­ники, торговцы, уличные девицы... Кто придумал использовать монтажную пену как художественный материал?

Т.Н.: Думаю, что пену, как живописный фактур­ный материал я придумала сама... Мне кажется, что пена - это очень адекватный материал для нашего времени, для иллюзий нашего времени...