При видимом многообразии мос­ковской театральной Афиши, она все же довольно однотонна. И существует уже отдельный жанр создания хлест­кого определения для провинциаль­ного по мысли и содержанию средне­го московского представления.

Отчасти знаком того, насколько сильно ощущение недостатка в насто­ящем, «недежурном» театре, стало пристальное внимание критики к фор­мально учебным постановкам мастер­ской Сергея Женовача в ГИТИСе, пре­емнице мастерской Петра Фоменко.

Сформировавшееся медийное лобби регулярно описывает студенче­ские премьеры, неизменно добавляя, что вот, собственно, и есть театр, со­жалея о том, что уж очень редкий и как будто бы обреченный. И играюща­яся несколько лет «Обломовщина», и поставленный самим Сергеем Жено-вачем спектакль «Мальчики», премье­ра которого состоялась в конце года, представляют тот редкий жанр, в ко­тором нет недодуманной детали или интонации и, как декларирует руково­дитель курса, основным предметом изображения стала мысль.

Даже более простодушные спек­такли мастерской «Поздняя любовь» или «Как вам это понравится», хоть и выглядят как дежурное вечернее раз­влечение, на самом деле произведе­ния прихотливые и тонкие.

Недавняя премьера знаменитой гитисовской мастерской Сергея Же­новача «Мариенбад» Шолом-Алейхе-ма - картина того, как из мелочей бы­та, крошечной неправды и семейного лукавства рождается черт. Двухчасо­вое представление, поставленное Ев­гением Каменьковичем, завершается танцем одинокого беса, вышедшего из 36 писем, 12 записок и 42 телеграмм. Незаметно чертовщинка есть уже в подзаголовке спектакля - «не роман, а путаница», то есть то, чем черт попу­тал. И все представление голос черта словно звучит отдельной нотой в го­лосах героев, в бездне прочитанных ими писем.

Центральный герой спектакля шестидесятилетний строитель Шлой-ма Курлендер (Тихон Котрелев), с На­ливок в Варшаве отправляет свою двадцатилетнюю жену Бейльцу (Ми­риам Сехон) на воды в Мариенбад и предусмотрительно просит своего друга Хаима Сорокера (Григорий Служитель) присмотреть за ней и при не­избежной, по его проницательному мнению, необходимости снабдить средствами от своего имени, но за счет мужа. Пока жена путешествует, Курлендер переписывается с ней и с приятелем. Оказавшиеся на том же курорте соседи Курлендера пишут своим родным на улицу Наливки и также пересылают с просьбой о не­распространении друг другу чужие письма. В этих переписках разыгры­вается несколько трагедий, столько же комедий и фарсов, которые пере­мешены, как шары в лотерейном бара­бане. Ключевая сцена в развитии ин­триги - поездка Бейльцы Курлендер с Мейром Мариамчиком (Максим Люти­ков), бильярдистом из Одессы, с вок­зала в гостиницу. Ее описание повто­ряется несколько раз, и при каждом через всю сцену катится биллиардный шар, который не только изображает роковую поездку, но и становится ме­тафорой спектакля, иллюстрацией движения роковой силы, игривой, но решительной.

Шлойма и Бейльца Курлендер -Отелло и Дездемона с Наливок -должны стать жертвой мариенбадско-го черта, созданного как бы между прочим отдыхающими соседями. Ка­жется, что все движется к роковому финалу. Причем не то чтобы нечистая сила решила взорвать их идиллию, но как-то сам собой, взяв от каждого по чуть-чуть, коллективный бес «подбро­сил» платок. Отелло хоть и опытен, но доверчив и простодушен, Дездемона также наивна и невиновна. Невоз­можно предположить, что она винова­та хоть в чем-нибудь, о чем доносят ее мужу, кроме, может быть, покупки в берлинском универмаге напольных часов и еще всякой мелочи, о покуп­ках она, впрочем, охотно сообщает са­ма. Все идет к развязке, но Отелло не душит Дездемону, а сам превращается в Яго, становится тем бесом, который, так же как и в «Отелло», сплетает свою интригу и сделает кошмаром жизнь своих близких. Шлойма Кур­лендер подменивает, подделывает и пересылает полученные от жены за­писки, вызывая этим череду сканда­лов и трагических недоразумений.

Но бес этот мелкий. И торжество же мелкого беса, это не победа нечис­той силы, а скорее ее поражение и очеловечивание. Бес же в спектакле совсем не князь тьмы, и интриги его утешительно-восстановительные. Уст­роены они Шлоймой Курлендером с терапевтической целью, чтобы не страдать одному. Тема из романа Фе­дора Сологуба существует в спектакле полунамеком, словно подсвечивая ос­новную линию - воплощение черта. Один из наливкинских корреспонден­тов Курлендера, портной Калмен Бройхштул (Сергей Аброскин), так же, как и герой романа, ведет постоянный напряженный диалог со своей недо-тыкомкой.

Бесовское пространство и бе­совская стихия - это маски, обманы, второе дно, скрытые обстоятельства и подделанные доказательства. В нача­ле спектакля из груды лежащих перед сценой чемоданов строится стена, во­круг которой живет курорт. Самая важная часть жизни этой стеной скрывается. Она словно ширма, про­исходящее за которой является пред­метом самого пристального интереса. Одновременно это элемент кукольно­го театра. Парадоксальным образом актеры словно играют кукол. Так, при рассказе об удачливом брачном мак­лере над ширмой поднимают фигуру актера, которая выглядит как манекен, изображение упоминаемого героя.

Успешно играющий гордую ни­щету  в других  постановках мастерской Алексей Вертков в этом спектак­ле представляет пленившего налив­кинских дам франта, кишиневского стоматолога Альфреда Зайденера. Но франт в итоге разоблачен, маска отва­лилась, он не только не жених, по­скольку женат, но и жена у него щер­батый мужчина.

Финальная сцена спектакля - де­монстрация торжества черта - пост­роена на превращении, на перемене масок. В центре сцены спиной к залу в конусе белого света танцует ссутулив­шийся варшавский строитель и домо­владелец Шлойма Курлендер, но когда он разворачивается в танце к залу, то мы видим радость лукавого. Танец от­чаянья становится торжеством мелко­го беса, интриги которого хотя и вы­глядят как конец света, но на самом деле ни какой не конец, во всяком случае для Наливок в Варшаве, кото­рая этой чертовской путаницей живет и этими путами скреплена.

Но к впечатлению от шумной ко­медии добавляется трагическая нота. Шолом-Алейхем не знал, как эта жизнь исчезнет, но нам это знание спрятать нельзя и за веселый финал с частичкой черта.

Натаров Евгений