В последнее время имя Генри Джеймса сно­ва на слуху - в который раз! На этот раз его вспомнили в связи с выходом романа Колма Тойбина «Мастер», посвященного знаменитому, но словно ускользающему соотечественнику. Всплеск интереса к выпущенной книге огромный - централь­ные газеты Нью-Йорка, Чикаго, Сан-Франциско по­святили этому событию свои литературные полосы. Большой рецензией на публикацию «исторического романа» о Генри Джеймса откликнулся Джон Апдайк в престижном «Ньюйоркере».¹ И при всем при том осмелюсь сказать, что Генри Джеймс - писатель не­дооцененный - как на родине, в Америке, так и за ее рубежами, в частности у нас, в России. Его положе­ние чем-то напоминает положение нашего Тургене­ва. Кто спорит - Иван Сергеевич числится в класси­ках: «Бежин луг», «Муму», «Записки охотника», «От­цы и дети» изучаются в школе, о Тургеневе пишут статьи, ему посвящаются конференции... но его не читают. Он в стороне от литературных пристрастий нашего читающего современника. Что ж, Тургенев себя не навязывает, он, как и Генри Джеймс, усколь­зает, норовит убежать, укрыться  от нескромного взгляда, нечуткого вмешательства. Его посмертные повадки очень напоминают прижизненные. Этим двум «ускользающим» классикам - Ивану Тургеневу и Генри Джеймсу, в чем-то столь похожим друг на друга, и посвящена моя статья.

Уроки Мастера

Да будет известно читателю, что американец Ге­нри Джеймс считал Тургенева своим учителем, вос­хищался его писательским даром, его человеческими качествами. Тургеневу Джеймс посвятил несколько своих очерков 70-80-х годов, а в конце жизни, гото­вя предисловие к роману «Женский портрет» для нью-йоркского издания 1907-1909 годов, снова предался дорогим для него воспоминаниям: «Я все­гда с благодарностью вспоминаю замечание Ивана Тургенева, которое сам от него слышал, относитель­но того, как у него обычно зарождался художествен­ный вымысел. В его воображении почти всегда сна­чала возникал персонаж или несколько персона­жей: главных и второстепенных; они толпились перед ним, взывали к нему, интересуя и привлекая его каждый собственными своими свойствами, соб­ственным обликом... ему нужно было поставить их в правильные отношения - такие, где они наиболее полно раскрыли бы себя...» (6, с. 483). Этот же тур­геневский «урок» вспоминал Джеймс в одном из своих эссе («Иван Тургенев», 1884), рассказывая о встречах с Тургеневым: «Всего интереснее были рас­сказы Тургенева о его собственной литературной ра­боте, о том, как он пишет... В основе произведения лежала не фабула - о ней он думал в последнюю очередь, - а изображение характеров... Все сводит­ся к отношениям небольшой группы лиц - отноше­ниям, которые складываются не как итог заранее об­думанного плана, а как неизбежное следствие ха­рактеров этих персонажей» (6, с. 520).

С той же, что и Тургенев, откровенностью Джеймс признается, что позаимствовал этот метод у русского собрата или, во всяком случае, руководст­вовался схожими идеями при написании «Женского портрета»: «Теперь, когда, предаваясь воспоминани­ям, я пытаюсь воссоздать зерно моего замысла, мне ясно, что в основе его лежала отнюдь не хитроспле­тенная «интрига» (одно слово чего стоит!)... а нечто совсем иное: представление о неком характере, ха­рактере и облике привлекательной девушки, одной-единственной, вокруг которой предстояло выстро­ить все обычные элементы «сюжета» и, разумеется, фона» (6, с. 482).

Любопытно, что оба писателя сходно мыслили и об «источниках» художественного произведения, о таинстве его появления на свет. Тургенев, по вос­поминаниям Джеймса, говорил ему о том, «откуда берутся семена вымысла»: «Они падают на нас с не­ба, они тут как тут за каждым поворотом дороги -вот, пожалуй, и все, что можно сказать. Они скап­ливаются, мы их сортируем, производим отбор. Они... занесены в наше воображение потоком жиз­ни» (6, с. 483). Сам Джеймс все в том же предисло­вии к «Женскому портрету» высказывает близкую Тургеневу мысль: «Нравственный» смысл произве­дения искусства находится в прямой зависимости от того, сколько пропущенной через себя жизни вместил в него его создатель» ( 6, с. 485).

Был такой период в жизни обоих писателей, когда они тесно общались, обменивались мыслями, впечатлениями, встречались с общими знакомыми... Этот период охватывает осень-весну 1875-1876 годов, когда Генри Джеймс, приехав в Париж, встретил там Тургенева. Но связь американца с русским про­должается до самой смерти последнего в 1883 году. Джеймс начиная с 1876 года живет в Лондоне, но держит Тургенева в поле зрения, то наезжая в Па­риж, то встречаясь с «Джоном» в Англии.

Что было у них за плечами

Не случайно Генри Джеймс и Тургенев сразу друг другу понравились - у них было много общего в характере и судьбе.

Что до женитьбы - он, как и Тургенев, женат не был. В наше странное время и в такой стране, как Америка, ситуация «неженатого зрелого мужчины» вызывает подозрения. В романе Тойбина Джеймс причисляется к адептам однополой мужской любви. Слава Богу, что автору не пришло в голову написать «исторический роман» о Тургеневе. Вполне возмож­но, что он сумел бы написать и о нем нечто подоб­ное. Не буду углубляться в толщу биографии Генри Джеймса, скажу только, что в его жизни, как и в жиз­ни Тургенева, была одна сильная привязанность. Де­вушку, его кузину, звали Мэри Темпл, по-домашнему Минни. Она умерла от чахотки в возрасте 24 лет в тот самый год, когда Генри совершал свое первое пу­тешествие по Италии, с той поры ставшей для него местом паломничества. Не подозревая, что дни Мин­ни сочтены, он предполагал, что она присоединится к его путешествию. Черты Минни Темпл - ее внеш­нюю привлекательность, стремительную, скользя­щую походку, напоминающую бег гондолы, ее нео­бычность и непосредственность можно увидеть во многих героинях Джеймса².

Американский писатель, как и Тургенев, был любимцем и баловнем женщин, любил женское об­щество, знал, как обращаться с дамами, умел играть на струнах женской души. Все это, даже ничего не зная о его жизни, можно прочитать в его романах. И из них же можно узнать, что он боялся брака - пока­зывая или невозможность соединения любящих, или глубокое разочарование, подстерегающее того, кто совершил этот опрометчивый шаг, - предпочитал жизнь одинокого холостяка, наблюдающего из свое­го угла за «человеческой комедией» (позиция тяжело больного Ральфа из «Женского портрета»). Тема «болезни» существует и в биографии Генри Джейм­са. Леон Эдель, биограф писателя, пишет о болезни спины и позвоночника, мучившей Джеймса с юнос­ти, есть и другие, правда, неясные свидетельства... Скорее всего, из-за плохого состояния здоровья Ген­ри и его старший брат Вильям, в отличие от двух младших, не приняли участия в Гражданской войне.

Американца, осенью 1875 года появившегося на пороге парижского дома Тургенева, сближало с его хозяином не только писательское звание, но и то, что оба они во Франции были чужаками, пришельца­ми. Родившись один в России, другой в Америке, оба предпочли для проживания Западную Европу. Прав­да, причины, побудившие их к этому, были не совсем сходными.

Встреча

Собственно, о Тургеневе Джеймс знал давно. Читал его в переводах на немецкий язык. К тому же американский ньюпортский приятель Джеймса -Т.С.Перри - был большим «русофилом» и почитате­лем русского писателя: в 1873 году перевел на анг­лийский «Рудина» и три тургеневских рассказа, по­зднее перевел роман «Новь»³.

Генри Джеймс во время путешествия по Италии написал большую статью о крупнейших европейских реалистах, таких, как Бальзак и Теккерей. В ней он приветствовал Тургенева «как первого романиста со­временности». Приехав в Баден-Баден, Генри пишет отцу: «Тургенев живет здесь, и я думаю связаться с ним» (3, p. 168). Но в этот раз они не могут встре­титься - русский в Карлсбаде, приходит в себя после приступа подагры. Однако, получив статью Г.Д., он любезно на нее откликается и пишет автору, что она была «вдохновлена прекрасным чувством правды; в ней ощущается мужество, психолгическая глубина и явный литературный вкус» (3, p. 168). По-видимому, Тургеневу статья действительно понравилась, тем бо­лее что в русской критике он редко встречал о себе доброжелательные отзывы (о чем речь впереди), он добавляет в письме: «Было бы по-настоящему прият­но свести с вами знакомство, что я уже сделал с не­которыми вашими соотечественниками»⁴ (3, p. 168). В конце письма русский писатель сообщал свой по­стоянный адрес в Париже на рю де Дуе.

Последовавшая затем встреча с Тургеневым в Париже в ноябре 1875 года буквально потрясла Джеймса. Писатели встретились на втором этаже до­ма, который он снимал вместе с семьей Виардо, - в зеленой гостиной, в которой поражал богатырских размеров диван, сколоченный точно по меркам сво­его великана-хозяина. По стенам висели превосход­ные работы Теодора Руссо. В комнате, как у пушкин­ского Чарского, ничто не напоминало о писатель­ском труде - не было разбросанных по полу бумаг и книг. В хозяине, необыкновенно высоком седовла­сом человеке, чье сложение обнаруживало большую силу, можно было увидеть «человека странствий», спортсмена, охотника. У него была прекрасно вы­лепленная голова, черты лица были неправильны, но красивы, выражение лица «было исключительно приятным», «а взгляд его добрейших глаз был глубо­ким и меланхоличным». У него были пышные и пря­мые волосы, короткая и ухоженная борода, такая же белая, как и волосы. В течение двух часов они бесе­довали. Тургенев говорил с Джеймсом на превос­ходном, но слегка старомодном английском. Джеймс был очарован.

Проверка временем

Дружба Тургенева и Джеймса прошла проверку временем. В год знакомства они встречались довольно часто, в феврале 1876 года Джеймс сообща­ет Хоуэллсу: «Да, я часто вижусь с Тургеневым и по­дружился с ним. Он очень добр ко мне и вдохновля­ет меня чрезвычайно» (3, p. 66). Тургенев знакомит Джеймса со своим окружением - русскими и фран­цузами, вводит в маститый «кружок пяти», собирав­шийся у Флобера, приглашает его вместе пообедать в парижские кафе... Джеймс присутствует и на до­машнем празднике в семье Виардо, с удивлением ви­дит преобразившегося Тургенева, который гримиру­ется, переодевается и комически лицедействует вместе с детьми Полины. В последующие годы, буду­чи в Англии, Джеймс не теряет старшего друга из ви­ду, они переписываются; при остановках в Париже Джеймс тотчас спешит к Тургеневу, навещает его и на рю де Дуе, и в летнем шале в Бужи вале. В свою очередь, Тургенев, приехав в 1879 году в Лондон для получения степени почетного доктора права (hon­oris causa), заранее оповещает о своем приезде Джеймса, просит того организовать небольшой ужин после «события».

После смерти Ивана Сергеевича американец на­писал о нем несколько эссе, по которым видно, ка­кой глубокий след оставила эта личность в его жиз­ни. Если очерк 1890-х годов в основном посвящен разбору произведений Тургенева и оценке его писа­тельского вклада, то в более раннем очерке, напи­санном под впечатлением смерти Тургенева, Джеймс делится своими мыслями об его человеческих каче­ствах. Обратимся к этому удивительному документу.

Первое, на что необходимо указать, - полемиче­ская направленность очерка, заявленная в самом начале и определяющая все последующее повество­вание. Джеймс приводит цитату из надгробной речи Э.Ренана, произнесенной на траурной церемонии по Тургеневу, в которой француз провозгласил, что тот был «рожден по сути безличным» («he was born essentially impersonal»). В переводе М.А.Шерешев-ской эта заостренность характеристики утрачивает­ся: «он родился человеком, не ограниченным своей личностью». Но при внимательном чтении очерка становится понятно, что Джеймс неспроста начал с этой, по-видимому, задевшей его ренановской фразы (Ренан проводил в этой речи свою любимую мысль о пророке, говорящем от лица молчаливой массы)⁵. Джеймс полемически выступает против та­кой формулировки Ренана, он настаивает на том, что «тот будет далек от истины, кто назовет его (Турге­нева. - И.Ч.) «проводником» или «выразителем», у него было собственное вдохновение, так же как и голос. Иными словами, он был личностью (individ­ual)⁶в точном значении этого слова, и тем, кому по­счастливилось его знать, сегодня нетрудно думать о нем как о значительном, выдающемся человеке».

Что же Джеймса особенно восхищало в Турге­неве?

Его блестящий, всегда умный и интересный раз­говор, его советы, связанные с работой писателя.

Отсутствие позы и рисовки, естественность по­ведения.

Мягкость и доброта в сочетании с физической силой и «богатырским» телосложением.

То, что позади него, «в резерве», всегда стояла Россия, ее судьба, ее народ, о которых он думал и го­ворил беспрестанно.

Русское влияние

Знакомство и тесное общение с Тургеневым не прошли даром для Генри Джеймса.

Здесь уже говорилось о творческом методе рус­ского мастера, об его уроках писательского ремесла, которые были очень органично «усвоены» и «освое­ны» Джеймсом. Читая и анализируя тургеневские произведения (в том числе в своих печатных обзо­рах), младший коллега, как представляется, творчес­ки развивал некоторые тургеневские мотивы и ха­рактеры. Мне уже доводилось писать о ряде сходных мотивов в непереведенном на русский язык романе Генри Джеймса «Американец» и тургеневском «Дво­рянском гнезде»⁷.

«Американец» (1877) задумывался как раз во время парижских встреч его автора с Тургеневым. В «Дейзи Миллер» (1879) мне видится явная пере­кличка с тургеневской «Асей». Во всяком случае, ге­рой-рассказчик в том и в другом произведении на-

ходится в совершенно одинаковой позиции по отно­шению к впервые полюбившей молоденькой девуш­ке, чье поведение представляется обоим героям «неподобающим», вызывающе странным. Американ­ка Дейзи, не желающая подчиниться условным евро­пейским приличиям, схожа с дикой «плохо воспи­танной» и неровной Асей, также ощущающей свою «чуждость» окружающему вследствие своего «неза­конного» происхождения.

Цельные женские характеры - вот что привнес Тургенев в мировую литературу; его главные герои­ни, как писал Джеймс, «героини в прямом смысле слова, притом героизм их неприметен и чужд всякой рисовки» (6, очерк «Иван Тургенев (1818-1883)», с. 529). Кто из прочитавших «Вашингтонскую пло­щадь», «Зверя в чаще», «Веселый уголок» не приме­нит этой характеристики к героиням самого Джейм­са? Кэтрин из «Вашингтонской площади» (1879), ко­торую предали все - отец, любимый, тетя, - всю жизнь, несмотря ни на что, несет бремя верности из­бранному в юности человеку. «Она не отступится», -с удивлением и некоторой гордостью говорит о ней отец. Не «отступаются» и героини двух других на­званных произведений. Годы, десятилетия ждут они «пробуждения» своего героя, служат ему опорой, несут ему свет и любовь. Что же делать, если герой слеп, слаб и немощен или служит иным богам? Это ли не перекличка с Тургеневым, с его Натальей из «Рудина», Лизой из «Дворянского гнезда» и соответ­ственно со слабыми, не способными на ответствен­ный шаг Рудиным и Лаврецким?!

Джеймс признавался, что из всех романов Тур­генева больше всего ему нравится «Накануне». Как кажется, именно в Елене Стаховой, героине «Накану­не», нашел развитие не просто цельный характер, но и новый тип женщины - смелой, страстной, внутрен­не свободной, ставящей перед собой высокие цели, жаждущей деятельности, что порой делало ее в гла­зах окружающих «странной». В Изабеле Арчер из «Женского портрета» нетрудно увидеть сходство с тургеневской героиней. Есть в этих романах и сход­ный мотив: и за Еленой, и за Изабеллой ухаживают двое, предпочтение же обе отдают третьему, причем окружающие не понимают и не одобряют этого вы­бора. Еще бы, Елена предпочла судьбе жены скульп­тора или уважаемого профессора философии не­прикаянную скитальческую жизнь с болгарским революционером. Изабелла отказала английскому лорду и богатому юристу-соотечественнику, чтобы впоследствии соединить свою судьбу с художником-дилетантом, к тому же космополитом. Героини Джеймса и Тургенева порой настолько одинаково реагируют на ситуацию, что возникают прямые текс­туальные совпадения. В «Накануне» после прогулки с Берсеневым Елена, уронила руки, «стала на колени перед своей постелью, прижалась лицом к подушке и, несмотря на все усилия не поддаться нахлынувше­му на нее чувству, заплакала какими-то странными, недоумевающими, но жгучими слезами» (10, с. 348).

В «Женском портрете» читаем: «Она стояла не­движно, вслушиваясь: наконец Каспар Гудвуд вышел из гостиной, и дверь за ним закрылась. Изабелла по­стояла еще немного и вдруг в неудержимом порыве опустилась возле кровати на колени и уронила голо­ву на руки» (6, с. 132).

На романе «Женский портрет» (1881), написан­ном Джеймсом еще при жизни Тургенева, хотелось бы остановиться особо. В нем автор концентриро­ванно выразил многое из впечатлений и раздумий, наблюдений и встреч своего первого пятилетия в Европе. Действие романа, напомним, происходит в Англии и в Италии. Его героиня, Изабелла Арчер, мо­лодая американка, после смерти отца приехала по­гостить у богатой тетки в английское поместье Гар-денкорт. Здесь она встречается с безнадежно боль­ным дядей (кстати, у дяди тургеневская болезнь -подагра, и переносит он ее, как и Тургенев, стоичес­ки) и своим кузеном Ральфом. Ральф - по натуре философ и художник, наблюдает жизнь, практичес­ки в нее не вмешиваясь: у него чахотка, и он живет в «подвешенном состоянии». Многое в Ральфе - от са­мого Генри Джеймса, это очень близкий автору пер­сонаж. Ральфа называют «американец в Европе». Ему принадлежит фраза, под которой, полагаю, под­писался бы сам автор. Американская феминистка и прогрессистка мисс Стекпол обвиняет Ральфа в том, что он отказался от родной страны, на что следует от­вет: «От родной страны нельзя отказаться, как нель­зя отказаться от родной бабушки. Ни ту ни другую не выбирают - они составляют неотъемлемую часть каждого из нас, и уничтожить их нельзя» (6, с. 72). Все та же мисс Стэкпол предписывает Ральфу совер­шить три дела, которые надлежит сделать «каждому американцу», а именно: вернуться на родину, найти себе работу и жениться («в Америке все женятся»). Как мы знаем, не только его герой, но и сам автор (вкупе с Тургеневым!) с этими заданиями слегка шаржированной, поданной в духе тургеневской Кук-шиной, «прогрессивной» американской журналист­ки не справился.

В романе есть персонаж, на создание которого, как кажется, повлияло знакомство Джеймса с Пав­лом Жуковским. Я имею в виду Гилберта Озмонда. Напомню читателю об этом герое. Он появляется на горизонте главной героини в тот момент, когда, от­вергнув двух «престижных» претендентов на ее ру­ку, она неожиданно получает большое наследство, оставленное ей отцом Ральфа, по просьбе последне­го. Ральф из своего угла следит за жизнью «мисс Ар-чер», отказавшись от безумных надежд, он желает счастья Изабелле, верит в ее умение распорядиться своей судьбой и хочет с помощью денег обеспечить ей свободу действий. Между тем, на пути отправив­шейся в Италию очаровательной и теперь очень бо­гатой Изабеллы встает человек, о котором Ральф в сердцах говорит ей так: «Не для того вы предназна­чены... чтобы вечно быть настороже, оберегая чув­ствительность бездарного дилетанта» (6, с. 281). «Бездарный дилетант» - это соотечественник Иза­беллы Гилберт Озмонд, чье кредо: «Ни о чем не тре­вожиться, ни к чему не стремиться, ни за что не бо­роться. Смирить себя. Довольствоваться малым». Однако этот человек, рано осознавший, что он беден и, увы, не гений, «всю жизнь ходит с таким видом, будто он прямой потомок богов» (6, с. 221). Злове­щая миссис Мерль, познакомившая Изабеллу с Оз-мондом, характеризует его следующим образом: «Ни поприща, ни имени, ни положения, ни состояния, ни прошлого, ни будущего - ни-че-го. Ах, да! Он зани­мается живописью, пишет акварелью... Но картины его не многого стоят...» (6, с. 158). Фигура Озмонда намеренно погружена в полумрак, о нем известно, что он сын довольно известной поэтессы, «амери­канской Коринны», рано лишился родителей, воспи­тывался матерью - все это напоминает биографию Павла Жуковского, только вместо матери-поэтессы надо подставить отца-поэта. Озмонд уже много лет живет в Италии, он художник-дилетант и посвятил свою жизнь служению красоте и искусству; у него «бездна вкуса», в его флорентинском палаццо со­браны драгоценные раритеты - произведения ита­льянских мастеров. Все это также совпадает с тем, что мы знаем о Павле Жуковском. Наконец, Озмонд вхож в высшие аристократические круги и причаст­ность к высшей аристократии дает ему чувство соб­ственного превосходства. Как кажется, и эта черта могла быть свойственна сыну Василия Жуковского, чью колыбель, как пишет Эдель, качали царственные особы. Мы знаем, как скромно оценивал Джеймс та­лант Павла Жуковского-художника. И Гилберт Оз­монд, и Павел Жуковский были «дилетантами», то есть не занимались живописью основательно, не учились ей, а просто «баловались» созданием кар­тин. Сложнее говорить о темных нравственных чер­тах Озмонда, проявившихся после женитьбы на Иза­белле, таких, как неприятие чужого мнения, подчи­ненность этикету и сословным запретам, мрачный эгоизм и эгоцентризм, - в их сопоставлении с нрав­ственной характеристикой Павла Жуковского. Ду­маю, что «наполнение» героя - это тончайшие инту­иции писателя, они могут совпасть и могут не сов­пасть с личностью конкретного живого человека. Другое дело, что этот реальный человек дает пласти­ческий толчок писательскому воображению, обус­ловливает цепь внутренних прозрений художника.

Подытожим сказанное. Книги Джеймса 70-80-х годов несут явный «русский след», что связано с близким знакомством американского писателя с Тургеневым и его русским окружением. Возможно, благодаря Тургеневу в сферу интересов американца попала вообще русская литература, например Пуш­кин, плохо тогда известный за границей⁸. Испытывал ли «обратное влияние» Тургенев? Сам Генри Джеймс считал, что его рассказы не были нужны Тургеневу «как мясо для мужчин» (в переводе Шерешевской -«как хлеб насущный»), что Иван Сергеевич не читал книги, которые он, Джеймс, ему регулярно посылал. Может быть, и так. К самому Джеймсу Тургенев отно­сился с безусловной симпатией, писал ему в записке по-английски: «Я рад, что вы в Париже и очень хочу вас видеть. В моем настоящем положении я всячес­ки избегаю человеческих лиц, но вы, естественно, являетесь исключением» (3, p. 212). Еще до знаком­ства с Джеймсом Тургенев ввел «американскую те­му» в повесть «Вешние воды»: в эпилоге Санин со­бирается в Америку - вслед за уехавшей туда за много лет до этого Джемме. Мне встретилось еще одно упоминание об Америке в произведении, на­писанном как раз в период близкого общения рус­ского с американцем. Имеется в виду странная мис­тическая повесть Тургенева «Сон» (1877), герой ко­торой уплывает в Америку. Наверное, Джеймсу, читавшему (в переводе) тургеневскую повесть, бы­ло это приятно.

О любви

В заключение этой статьи несколько слов о любви. Это чувство пронизывает воспоминания Джеймса о Тургеневе. С первого дня знакомства и до конца жизни любовь к русскому писателю остается в душе американца неизменной. Любопытно, как ме­няется написание имени друга по мере его узнава­ния. Вначале оно пишется, как тогда писались рус­ские фамилии: Turgeneff, затем написание несколь­ко видоизменяется: Tourgueneff, потом опять по-новому: Turgenieff. Джеймс ищет фонетического соответствия, пробует называть русского по-амери­кански Джон («I am intimissimo with John»⁹- фраза, составленная из двух языков, итальянского и анг­лийского, и означает «я близок с Джоном»), в очер­ках Джеймс уже точно воспроизводит русское напи­сание - Ivan Turgenev и в конце концов останавли­вается на Ivan Sergueitch, специально оговаривая этот вариант: «Я даю его имя не в соответствии с русской орфографией, а так, как оно произносилось его друзьями, когда они адресовались к нему по-французски». Как чутко должен был вслушиваться американец во францезскую речь соотечественни­ков Тургенева, чтобы сквозь чуждые наслоения пра­вильно уловить его русское имя и отчество - «Иван Сергеич».

Джеймс пережил Тургенева на 33 года. Он умер уже в новом веке, за год до социалистической рево­люции в России, подготовленной потомками «нигилистов». В 1917 году кольцо-талисман, возвращен­ное Полиной Виардо после смерти Тургенева на его родину, было украдено и исчезло. Задумаемся, кто мог бы им владеть после Пушкина, Жуковского, Тур­генева? Чехов? Бунин? Оба были современниками Джеймса. А дальше? Булгаков? Пастернак? И они на­чинали, когда Джеймс был еще жив. Но к тому време­ни связи его с Россией оборвались, стали воспомина­нием. Они окрасились в ностальгические тона, ведь вспоминая своего русского друга и русскую колонию в Париже 70-80-х годов, он обращался к годам своей дерзновенной, уже отшумевшей молодости.

Библиография:

Henry James. Ivan Turgenev. Library of the world's best Literature edited by Charles Dudley Warren . New York, Internetional Society, 1897, 1903.

Colm Toibin. The Master. Scribner., 2004.

Leon Edel. Henry James. A life. Hasper and Row. New York, 1985.

Henry James. A life in letters. Edited by Philp Horne, 1999.

4 selected novels of Henry James. The Universal Library, Grosset and Dunlar. New York, 1946.

Генри Джеймс. Женский портрет. Литературные памятники. М.: Наука, 1981.

Генри Джеймс. Избранные произведения: В 2 т. Л.: Худож. лит., 1979.

И.Гревс. История одной любви. И.С.Тургенев и Полина Виардо. В кн.: И.С.Тургенев. Первая любовь. Повести. М.: Эксмо, 2002.

Тургенев И.С. Полное собр. соч. и писем: В 28 т. Т. 11. Повести и рассказы 1871-1877. М.-Л., 1966.

Тургенев И.С. Дворянское гнездо. Романы. М.: Эксмо, 2002.

Тургенев И.С. Предисловие к собр. романов в издании 1880 в кн.: Дворянское гнездо. Романы. М.: Эксмо, 2002.

Нарбут А.Н. Князья Урусовы. М., 1999.

Авдотья Панаева. Воспоминания. Исторический вестник, 1889, № 1-10.

Генералова Н.П. И.С.Тургенев: Россия и Европа.

---

¹The New Yorker. June 28, 2004, p. 98-101.

²Напомним читателям хотя бы такие образы, как Дейзи Миллер из одноименной повести или Изабелла Арчер из «Женского портрета».

³  Вообще Тургенев был в Америке достаточно популярен. Энциклопедия российско-американских отношений сообщает, что в 1856 г. в «Новом американском обозрении» появились отрывки из «Записок охотника», в 1867-м в Нью-Йорке были изданы «Отцы и дети» в переводе
Юджина Скайлера, а в 1867-1885 гг. нью-йоркским же издательством Г.Гольта было выпущено 8-томное собрание сочинений Тургенева.
Любопытно, что в 1874 г. «в счет барыша» Гольт прислал Тургеневу чек на 1000 франков, о чем Тургенев пришет в письме к Анненкову: «Эта
истинно американская грандиозность меня тронула: сознаюсь откровенно, что в течение моей литературной карьеры я не многим был столь
польщен. Мне и прежде сказывали, что я, если смею так выразиться, пользовался в Америке некоторою популярностью, но это доказательство воочию меня-таки порадовало».

⁴  Тургенев встречался с Г.Бичер-Стоу, М.Твеном, Дж.Р.Лоуэллом, Бойесеном. Последнему он признавался, что всегда мечтал посетить Америку и что друзья-товарищи по Московскому университету даже прозвали его «американцем» за «демократические тенденции и энтузиазм
по отношению к североамериканской республике».

⁵ См. выдержки из речи Ренана в переводе с французского в кн. Е.П. Генераловой. Россия и Европа, C.40-41.

⁶ В переводе Шерешевской мысль опять сглажена: «личность» переводится как «человек».

⁷ См.: И.Чайковская. Американец на rendez-vous. Новый журнал, сент. 2004.

⁸ Недавно мне встретилась чрезвычайно интересная статья, где проводится связь между «Письмами Асперна» Джеймса и «Пиковой дамой» Пушкина. Имя героя Aspern возводится в ней к инициалам нашего поэта ASP (Joseph S. O'Leary. Pushkin in «The Aspern papers» Sophia Uni­versity, Tokyo).

⁹ Из письма к Томасу Перри, январь 1876 (A life in letters. Edited by Philip Horne, 1999, P.75).