Вильяму Гожице
I
На станции Тошная Пустошь,
Богом забытой на свете,
Телеграфистик Петр Плаксин, 
Увы, не играл на кларнете.

Факт незначительный вроде, 
Явно в сюжеты негожий, 
Но небывалых событий 
Стал он причиною все же.

Горестна жизнь... Вероломна... 
Часто пустейшие штуки 
Вырастут в тихую драму, 
Выльются в горькие муки. 

Словно холодные рельсы, 
Переплетутся уныло 
Неутолимой печалью
И прозябаньем без силы.
Однообразна, как шпалы, 
Дней череда безучастных, 
Только звонки отправленья 
Глохнут в потемках ненастных.

Глянешь бывало в окошко - 
В слякоть и дождь угадаешь,
Голову в руки уронишь,
Слезы тихонько глотаешь.

II
Возле такого окошка, 
У телеграфной машины 
Плаксин страдал - и не всякий 
Этому ведал причины.

Ни Парамон Параграфьев -
Пристав, душевный мужчина 
(Так с ним и не повенчалась 
В летошний год Акулина).

Ни Влас Димитрич Запойкин -
Техник, что в месяц имеет 
Сотню целковых (начальству
Техник потрафить умеет).

Ни контролер Слономоськин, 
Малый настырный и серый, 
Тщетно желавший втереться 
В местные высшие сферы.

И, наконец, был не в курсе 
Главный начальник Рубляга 
Пантелеймон Александрыч, 
Рюмку считавший за благо.

Ежли же их благор-р-родье,
Будучи в чине и званье,
Не знали… Кому же в уезде
Большее дадено знанье?

III
Все ж кой-какие особы, 
Зная всего понемножку,
"Шерше ля фам" повторяли, 
То есть ищите бабешку. 

Я, признаюсь, не поверил, 
Хоть Антонина Петровна
(Кондукториха) склонялась
К версии этой любовной.

И под секретом твердила, 
И приводила резоны, 
Что - не иначе - влюбился 
Телеграфист станционный.

Ахти, угодники божьи! 
Господи! Вот не гадали! 
Это в кого же такую - 
В Ольгу, Прасковью, Наталью? 

Софью? Авдотью? Настасью? 
Веру? Анюту? Малашу? 
Может, в Марию Петровну? 
Может, в Семенову Ташу? 

Что?! Из буфетной в полячку?! 
Боже, и присно, и ныне!!! 
...Плаксин меж тем у окошка 
В жутком томился унынье.
IV
На станции Тошная Пустошь, 
Богом забытой на свете, 
Техник Влас Дмитрич Запойкин 
Чудно играл на кларнете.

То задудит безысходно, 
Словно отравлен тоскою -
Скажем, "Последний денечек" 
Или другое какое...

То задушевно сыграет, 
Словно бы пташки в июле, 
То исступленно и дико 
О самоварах и Туле.

А у хозяйки буфета 
Прямо душа трепетала: 
"Как это дивно... Влас Дмитрич…" -
Панна Ядвига шептала.

Техник усишки подкрутит, 
Глянет умеючи этак: 
"Нешто вам, панна Ядвига, 
Нравится музыка эта!"

Дмитрич кадит, а Ядвига 
То повздыхает, то охнет... 
Плаксин опять же страдает 
И по буфетчице сохнет.

V
По полю ходят бураны, 
Снеги за окнами сеют, 
Чисто выводит Влас Дмитрич: 
И-их, горемыка Расея!

Падают белые хлопья, 
Дует в оконницы ветер, 
Панна Ядвига проезжих 
Потчует водкой в буфете.

Лютая стужа ярится, 
Дрожь до нутра достигает, 
Плаксин сидит и посланье 
Панне Ядвиге слагает.


Пишет о том, что Ядвига 
Вряд ли понять его может, 
Но умоляет, однако, 
О снисхождении все же!

Пишет о том, что влюбился, 
Но не решался признаться, 
Технику просит ни слова:
Дмитрич - насмешник, признаться!

Пишет, что грезит, мечтает, 
Любит безмерно и чисто, 
И на послание каплют 
Слезы телеграфиста.

VI
Есть в аппаратной оконце, 
Откуда приметен проселок, 
И мокрый перрон, и вагоны, 
И три деревца невеселых.

Откуда видать пассажиров, 
Спешащих в унылые дали, 
И видно российскую осень, 
И сумрачных буден печали. 

А в буднях тех сплошь удрученья 
И муки банальные очень, 
И фразы, прощальные фразы, 
И очень далекие очи...

О, бедное глупое сердце! 
О, сладость надежды заветной! 
Ах, ночи бессонной рыданья! 
Ах, слезы любви безответной!

"Мне безразличны, мсье Плаксин, 
Чувства телеграфиста... 
Мой идеал - Влас Димитрич 
С тонкой душою артиста..."

Плаксин читает и плачет: 
"Всем-то я лишний на свете!"
И думает: "Как же чудесно
Влас Дмитрич-то… на кларнете…"


VII
На станции Тошная Пустошь 
Возле ограды кладбища 
Есть небольшая могилка
С крестиком черным и нищим.

С надписью: "Добрые люди, 
Маятна жизнь и терниста -
Богу молясь, помяните
Плаксина, телеграфиста".

1914
                     Перевел Асар ЭППЕЛЬ