* * *

Я плоть от плоти земного тепла.
Увидеть мир из моего дупла
Легко за слюдяной перегородкой.

Я вызубрил в ограде пустырей
Все высохшие вишни фонарей,
И ночь уже мне кажется короткой.

Мне чей-то голос говорит: возьми
На эту ночь еще тепла взаймы…
А я боюсь, что прежний долг просрочу.

И невзначай тогда строка сама легко
Проходит сквозь игольное ушко
И чинит обветшалую сорочку.


ВИД НА ЗАХОЛУСТЬЕ

Времянки превращаются в трущобы.
Во двухэтажных душных коробах
они живут, сменив отцов, и страх
подспудно вырастает в них: еще бы! -
они подобны плевлам в закромах,
и смерть уже глядит на них особо.

На женщин их вся ангельская рать
взирает настороженно: откуда
они могли терпения набрать
и выжить там, где требуется чудо,
чтоб просто выжить, и детей рожать.

Их дети часто матерятся всуе
и ходят на рыбалку по утрам.
С них жизнь - хороший копиист - рисует
эскизы нищеты для разных стран.
Одни, на сквозняке, во дне вчерашнем,
они ведут беседы вхолостую,
свои рассказы подкрепляя кашлем.

Их скверы обрамляет лебеда.
В пустотах шатких душных двухэтажек
они сгниют, не возмутившись даже.
Ну, разве что на кухне, иногда…

* * *

Мир - как цветок, растущий вниз,
а мы растем ему навстречу.
Садится голубь на карниз.
Родился Иоанн Предтеча.

А мы в поток погружены.
Вплотную влага нашей кожи
касается, но все же мы
ее почувствовать не можем.

Без имени осталось пусть,
и место лобное готово.
Я и теперь еще боюсь
найти заведомое слово.

* * *

Со всех сторон на каждого из нас
и днем и ночью смотрят сонмы глаз.
Они прозрачны, но их взгляд больней, чем
любая откровенность, впопыхах
зажатая в двенадцати строках,
и нам от них отгородиться нечем.

А тот, кто в те глаза взглянуть посмел,
перешагнув прозрачности предел,
забыть не сможет ангельские лица.
Они сожмут в спасительной тоске
его нагое сердце, как синицу
неосторожный баловень в руке…

* * *

Гляди, у неба на виду
на Волге серые откосы
цветут, и яблони в саду
в соцветья заплетают косы.

Жук майский детушек своих
повел смотреть на облепиху.
И муравьята муравьих
о чем-то спрашивают тихо.

Ложится паутины нить
на муравьиные пороги,
и шепчут: - Внемлите, вы - Боги!
Вы тоже можете любить.

Стояла ясная погода
весной двухтысячного года.

* * *

И отступает синева
перед прозрачностью. Слова - 
перед молчанием. Трава
качается во чистом поле.
Садится голубь на балкон.
Ложатся три туза на кон.
И слышен роженицы стон.
А благовест не слышен боле.

Есть три наречия. Одно
используют на кухне. Дно
другого - в пестрое рядно
одето, вроде плащаницы.
А третьим я тебе пишу,
пока грущу, пока ропщу,
пока тебя во снах ищу…
Приснись мне, если можешь сниться!

* * *

Шел лед со снегом пополам,
шел человек дорогой узкой
туда, где ржавый чай вприкуску
пьют и с доверчивостью русской
душевный обнажают хлам.

Там душный чад стоит и говор,
пасьянс разложен на столе,
зеркал колышутся желе,
и капли пота на челе
бесплотный утирает повар.

Лежит на лицах грязь гримас,
чуть слышны отзвуки подкопа,
летает въедливая копоть,
и сотни рук в крови по локоть
как змеи обвивают нас…