Всего на 4 года отстоят даты рождения А.С.Пушкина и Ф.И.Тютчева, которых история русской литературы относит к разным культурным эпохам. Недавний шумный юбилей первого в этой паре, теперь уже почти закрытый плотным потоком актуальных событий, казалось, должен был напомнить и о втором. Вероятно, отсутствие брожения вокруг 200-летия со дня рождения Федора Тютчева как-то отражает и его положение в современной русской поэзии, склонной к стебу, эпатажу, перформансу, агрессивной жалобе, увлеченно борящейся за своего читателя. Впрочем, и раньше не так уж многим приходило в голову ставить нынешнего юбиляра в один ряд с Пушкиным, да и намерение это не находило широкой поддержки среди литературоведов. В несовременности его стали упрекать почти сразу после смерти, что не помешало тютчевской поэзии определить и влиять на тонкую, но сильную линию русской философской лирики вплоть до Тарковского.

Федор Иванович Тютчев родился 5 декабря (23.11 по старому стилю) 1803 г. и прожил 70 лет, постоянно с отрочества обращаясь к стихосложению и стихотворному переводу. Именно А.С.Пушкин триумфально опубликовал в своем “Современнике” обширную подборку его оригинальных стихотворений в 1836 г. Теперь в силу известных роковых обстоятельств (Пушкину оставалось жить менее года) соблазнительно представить эту публикацию пророческим жестом, указующим, кем и как будет определяться будущая поэтическая эпоха. Однако художественное наследие Тютчева легко помещается в одном томе. Отчасти это объясняет повышенная истребительная требовательность Тютчева к тому, что он делал. Не удивит, если психологи усмотрят в этом садо-мазохистские склонности. Вот отрывок из письма Тютчева князю И.С.Гагарину от 12/24 июня 1836 г.:

“...Но возвращаюсь к моим виршам: делайте с ними, что хотите, без всякого ограничения или оговорок, ибо они — Ваша собственность <...> То, что я Вам послал, составляет лишь крошечную частицу вороха, накопленного временем, но погибшего по воле судьбы или, вернее, некоего предопределения. По моем возвращении из Греции, приподнявшись как-то в сумерки разбирать свои бумаги, я уничтожил большую часть моих поэтических упражнений и заметил это лишь много спустя. В первую минуту я был несколько раздосадован, но скоро утешил себя мыслью о пожаре Александрийской библиотеки. Тут был между прочим перевод всего первого действия второй части “Фауста”. Может статься, это было лучшее из всего”. Фрагмент письма приводится по изданию: Ф.И.Тютчев. Стихотворения. Письма. М.: Изд-во “Правда”, 1986, в переводе с французского, общепринятого тогда языка переписки. Оказывается, в те времена рукописи еще горели. Впрочем, и сейчас не стоит доверчиво проверять их горючесть.

На французском же Тютчев написал и несколько стихотворений, неизменно включаемых в каждое мало-мальски полное его собрание. Соблазн легитимно пополнить еще несколькими текстами известный ряд стихотворений любимого поэта, сродни тому, как Пьер Менар писал “Дон Кихота” в рассказе Борхеса, реализовался у меня в представленных ниже переводах 5 из 12 “французских” стихотворений Ф.И.Тютчева. Другие стихи либо прекрасно переведены Фетом, либо это стихи на случай, игра слов и т.д. Работа была сделана при постоянном обращении к подстрочникам К.В.Пигарева, настолько виртуозным и деликатным, что порой мне казалось, будто я просто подправляю их ритм. Полагаюсь на отношение поэта к своим стихам, выраженное в первой фразе приведенного выше отрывка письма. Тогда уж и мне не пристало настаивать на авторстве этих переводов более 20-летней давности. Жаль, что огрехи переводов не могут быть прощены с такой же легкостью, как если бы это были огрехи оригинала.

Арон ЛИПОВЕЦКИЙ,

2003

Барону Мальтицу

Могли в пути уставшие за день

Присесть на миг мы у дороги рядом,

Почувствовать, как нас одна коснулась тень,

И к горизонту устремиться взглядом.

 

Но время не остановить, его поток

Так скоро разделяет единенье.

И снова человек — печален, одинок —

Незримой властью возвращен движенью.

И ныне, друг, от наших прежних дней,

Пережитых вдвоем, что время пощадило?

Обрывки мыслей, взгляды, звук речей...

Все то, чего уж нет, — да верно ли, что было?

4 апреля 1838

***

До легкой тени человек привычкой низведен.

Так мало значит здесь, совсем ничто он в дали.

При нас — в пространстве точка он едва ли,

А нет его — и все пространство — он.

<1842>

***

Так рано небо погрузилось в ночь,

Вся глыбой ледяной река тускнеет, —

И нити снежной пыли кружат прочь

И над гранитом набережных реют...

Мир отступает, всюду холод, снег...

Мир трепета живого, мук, укоров...

И полюс в смутном сумеречном сне

Влечет к себе застывший верный город.

6 ноября 1848

***

Как замирает сердце, если любит!

В нем грусть сменяется теснящею тоской.

Я времени твержу: остановись, постой,

Твой новый миг, быть может, бездной будет

Зиять меж ней и мной.

Не гаснет страх, не вымолить покоя,

Все прошлое предчувствием гнетет.

Я так давно живу, так тягостно былое.

Пусть хоть ее любовь в былое не уйдет.

<Конец 40-х — начало 50-х гг.>

***

Ночей лазурных блеск безгрешный и нетленный.

Начало Б-га в мировом пространстве.

О звезды, слава вам! Сияний хор священный.

О звезды, слава вам, хранящим постоянство.

Под вами человек, кому бессмертья нету,

Из племени рожденных тленом стать.

Проходит он, даря глазами небу

Немеркнущий привет идущих умирать.

23 августа 1850