Четыре элегии
из цикла "Чудеса в решете"

ВАЛЬПУРГИЕВА НОЧЬ

Чудеса мои в старом лежат решете -
В изобилии дырок, а выхода нет.
И вокруг эта местность и полночь не те,
Как сказал бы поэт, ну а я не поэт.
Ну а я не спрошу, ни о чем не спрошу -
Лишь доверчивый всепроникающий свет
Двух горящих свечей буквой губ потушу,
Потушу и скажу: отпущения нет.
За окошком родная Вальпургии ночь
И горит, не мигая, шальная звезда
И летит самолет переполненный прочь.
Генерала - туда, а солдата - сюда,
В черный ящик забытых ненужных вестей,
Где пугают нас ведьмы, не в силах помочь
Злому мору скота и отлову детей.
И летит самолет обезумевший прочь.


НАУКА ВЫЧИТАНИЯ

В той жизни правили порядок и число
Бессчетных множеств, бед и беззаконий,
И не спасало руку ремесло
Сложенья букв. Она, как посторонний,
Давала нищим "зелень", драгметалл
И постигала жеста безнадежность.
Я сестрам раздавала по серьгам,
Как будто бы могла растратить нежность.

Твердила, что разлука, та - к добру,
А деньги - к злу и ни к чему ристанья.
Что чувства, воспаленные к утру, -
Всего лишь цепь и право расставанья.
Покров потертый безразличных слов
Приоткрывал: разлука даже к месту,
То кровь играет, ну а кровь - любовь,
А значит, расцветает повсеместно.

Уж лучше сразу ножик отточи,
Возьми - и по живому, ведь не тайна,
Что средь известных в мире величин
Любовь есть лишь наука вычитанья,
Поскольку отнимает каждый час
У речки влагу, а у солнца краски.
Утрата мира совершится в нас
И тем его и сделает прекрасным.

Но даже этих солнечных утрат
Мне показалось бесконечно мало,
Я голосом твоим весь год подряд
Свет у звезды, у света вычитала.
Любовь была как воздух, как вино,
Как сладкий труд и горькое безделье,
И легкий пух, что ветер гнал в окно,
И те цветы, что я сажала в землю.

Но почему же "как"? Цветы. Вино.
Есть и была. Немой фигурой в путах.
Низвергнутой большой величиной -
Мой Гулливер средь верных лилипутов.
Вокруг чужая разлилась беда,
На юге взрыв, а за морями остов
Чужого рая. Мечется вода.
Мой Гулливер вытаскивает остров.

Как Ангел путешествующих строг!
Меж ними разница всего часа в четыре,
Но если где-то прозвенит звонок, 
Он тут же эхом ширится в квартире.

До тех широт, что ты теперь достиг,
Я не коснусь. Коснувшихся усердье -
Как путь без истины, без промедленья миг
И Красный крест уже без милосердья.

На циферблате без чего-то жизнь
И встреча без пяти, чего же лучше.
О, спутник Ангела, прикинься, отзовись
Фигурою кофейной темной гущи.

И если разность дней ведет к нулю
И тьмой ответов мне врастает в кожу,
Я утром вспоминаю: я люблю,
И больше быть любви уже не может.


ЭЛЕГИЯ ПРАЗДНИКА

На окне красный занавес тихо качается,
за окном - день жизни. Стоит не кончается.
Там много веселья и всякого разного:
народ встречает пришествие праздника.
А я сижу дома, не зажигая света,
и на всё ищу окончательного ответа.
Поэтому в часы всеобщей взлетности
вспоминаю чьи-то стихи о цвете вишни
				     и мимолетности.
Но и с ними у меня не полное единодушие.
Я считаю, что жизнь постоянна,
			      однако это не к лучшему.
Душе-одиночке так надежно и тяжко
положена карма - вина и поблажка.
О, мир ясноокий без гнева и зла,
зачем же нам нет ни конца, ни числа,
лишь время осталось, но нет больше сил
цвести на ветру под прицелом светил.
Сплотясь и ликуя все кричат: "Мало, мало!"
И никто не скажет: "Господи.
			   Как пусто и много".
А если кто и скажет бывало,
то его назовут неродным и убогим.
Наш праздник - позор, укор не утешенным.
А занавес корчился, словно повешенный.
Две змеи на картинке, сцепившись хвостами,
глядели в него, как на цель или знамя.
Змеи дольше, длинней нас, они терпеливее,
так пускай они будут хоть немного счастливее
и, скользя под ногою привольно и зелено,
любят вечность без страха -
чего людям не велено.
Змеи тянутся к небу и глазами без век
смотрят: где человек.


ПРОХОЖИМ

Бульвар. Вдоль по бульвару люди
Туда-сюда, туда-сюда.
Бегут, мерцают, меркнут. Будет
ли остановка им когда?
Прогорклый смог, асфальт, вода -
привычный вид и продолженье
их бесконечного движения.
И повторяет поступь масс
воды торжественный миманс
да птиц не певчих
 контрданс.
Над городом лазурь иконы,
в подножии змеится лист.
О кто они, куда их гонит
протяжный милицейский свист?
Над прудом постоять немного,
где крен небес и рябь лица
с простым и страшным знаком Бога,
что без начала, без конца…
Тут всяк без хмеля дик и волен,
как восхотевший жизни Голем,
души не слепленный комок.
Вода, асфальт, прогорклый смог.

По гребням лет, по волнам стран
шагает чудный великан.